По волчьим тропам под луной.

День 3

Энид шла, не разбирая дороги, подхлестываемая ледяным ветром и собственной обжигающей обидой. Мокрая одежда хлюпала, сковывая движения, а ушибленное плечо пульсировало тупой болью. Она забрела в самую глушь, туда, где вековые ели смыкались кронами, не пропуская даже бледного лунного света. Плотный ковер из мха и прелой хвои заглушал её шаги, создавая иллюзию абсолютного вакуума. Иногда шаг сменялся на бег, но это доставляло только больший дискомфорт и боль в суставах. Внезапно её пробила дрожь — не та, что от холода, а иная, первобытная, идущая из самых глубин позвоночника. Энид упала на колени в гнилую листву, хватаясь руками за лицо. — Нет... только не сейчас... — прохрипела она, но голос сорвался на утробный рык. Её тело забилось в конвульсиях. Обида, ревность и едкое, как кислота, безразличие Уэнсдей стали тем самым катализатором, которого её крови не хватало все эти годы. Внутри всё ломалось и перестраивалось с хрустом, который в тишине леса казался оглушительным. Из-под ногтей вырвались острые, как бритвы, когти. Она полоснула по стволу старой сосны, оставляя на коре глубокие борозды. Ее мокрый розовый свитер теперь казался ей нелепым саваном из прошлой жизни. Челюсть свело. Зубы удлинялись, во рту разлился металлический привкус. Она чувствовала, как кости черепа меняют форму, как зрение становится неестественно острым, различая каждую прожилку на листе в кромешной тьме. Густая шерсть начала пробиваться сквозь кожу, смешиваясь с грязью и кровью. Это не было «прекрасным преображением», о котором писали в книгах про оборотней. Это была мучительная деструкция. Она выгнулась дугой, издавая звук, в котором больше не осталось ничего от той девочки, что вязала игрушки и носила радужные нелепые украшения. Последним, что вспыхнуло в её гаснущем человеческом разуме, был образ Уэнсдей, стоящей на бревне. Холодной. Неподвижной. Энид подняла голову к невидимой за кронами луне и издала свой первый, по-настоящему волчий вой. В этом вое не было призыва к стае — в нем была только чистая, концентрированная ненависть.

***

Первые лучи солнца стали пробиваться сквозь верхушки сосен, которые, казалось, образовывали вокруг Энид купол, чтобы защитить ее. Плотный слой тумана уже расстелился над землей. Блондинка, израненная, совершенно голая и человечная, начала подниматься с земли. Тело ломило, а во рту все еще остался металлический вкус крови. В ее взгляде не осталось и следа той солнечной девочки, что всегда заставляла перенимать других свой свет и энергию. На нее нахлынул приступ тошноты, когда осознание реальности начало медленно возвращаться. Холодный воздух обжигал её обнаженное тело, но она почти не чувствовала его — внутри всё еще тлел пепел ночной трансформации. Она сделала шаг на асфальт, ее ноги подогнулись, но она сумела удержать равновесие. Вдалеке послышался звук мотора и прерывистый вой сирены. Сине-красные огни полицейской машины разрезали туман. Энид не шелохнулась. Она просто стояла посреди дороги, маленькая, сломленная и пугающе тихая. Когда машина затормозила в нескольких метрах и из неё выскочил помощник шерифа, Энид даже не подняла головы. Она пошатнулась от наброшенного на её плечи шерстяного одеяла, словно оно обжигало её кожу. Энид Синклер, которая верила в дружбу и розовых воронов, умерла там, в ручье. Та, что вышла из леса, больше не нуждалась в защите. Когда полицейский пикап с включенными маячками медленно въехал на главную площадь лагеря, там уже собралась толпа. Вожатые, сонные и напуганные дети, Мисс Капри с застывшим лицом — все расступились, образуя живой коридор. В утреннем тумане звук гравия под шинами казался оглушительным. Помощник шерифа открыл заднюю дверь. Энид сидела на сиденье, плотно завернутая в грубое колючее одеяло, которое казалось слишком тяжелым для её исхудавших плеч. Когда она ступила на землю, по толпе пронесся приглушенный вздох ужаса. Она была босая. Из-под края одеяла виднелись ноги, исцарапанные в кровь, а в глазах больше не было искр. Только выжженная, холодная пустота. Энид медленно пошла к своему домику, не глядя ни на кого. Она оттолкнула Капри, которая попыталась приобнять ее за плечи. — Не трогайте, — прохрипела она. Её взгляд на мгновение зацепился за Тайлера. Он стоял у крыльца столовой, бледный, как смерть. Его маска «заботливого и дружелюбного парня» пошла трещинами. Энид остановилась всего на секунду. Она не стала кричать или обвинять его. Она просто посмотрела на него так, будто он был дохлым насекомым на дороге. Тайлер лишь спрятал глаза, и это было его окончательным признанием в трусости. Затем её взгляд переместился выше — на окно домика Уэнсдей. Там, за стеклом, стояла брюнетка. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Уэнсдей видела каждую каплю крови на её коже, видела сломанные ногти. Энид не улыбнулась. Она не помахала рукой. Она просто зашла в свой домик, захлопнув дверь. В лагере воцарилась тишина, которую не решался нарушить даже ветер. Внутри домика Энид время словно остановилось, превратившись в густой, удушливый туман. Она не зажигала свет. Сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, всё еще кутаясь в колючее одеяло. Её била крупная, неконтролируемая дрожь — запоздалая реакция тела на трансформацию. Она смотрела на свои руки. Грязь под ногтями и кровь. Ей было физически плохо: желудок сжимался от спазмов, а в голове эхом отдавался ледяной голос Уэнсдей. За окном послышались шаги. Энид вздрогнула. Звуки были невыносимо громкими: хруст ветки под чьей‑то ногой, шуршание листьев, даже биение чужого сердца. Она узнала этот ритм. Это была Йоко. Шаги остановились у двери. Энид затаила дыхание. Ей хотелось крикнуть: «Уходи. Не сейчас. Не нужно», но голос пропал. Хотелось спрятаться, но тело не слушалось. В дверь тихо, но настойчиво поскреблись. — Эни, это я. Открой, или я выбью этот замок к чертям, — голос Йоко звучал глухо, но в нем была сталь. Энид помедлила, чувствуя, как внутри всё сопротивляется любому контакту, но в итоге поднялась и, пошатываясь, отперла засов. Йоко вошла стремительно. Она не стала охать или задавать глупых вопросов. Она просто закрыла дверь, зашторила окна и, достав из сумки теплую чистую одежду, начала молча вытирать грязь с лица подруги влажным полотенцем. Энид сначала попыталась забиться обратно в угол, но Йоко перехватила её руки. — Тише, лучик. Я здесь. Я никуда не уйду. И Энид прорвало. Она начала говорить — сбивчиво, захлебываясь словами и сухими рыданиями. Она сидела на кровати, вцепившись в Йоко, и рассказывала всё. Про то, как Тайлер шептал ей яд прямо в ухо. Про то, как он резко толкнул её. И про то, как Уэнсдей… как она просто стояла. — Она даже не шелохнулась, Йоко, — прошептала Энид, и её глаза на мгновение стали неестественно желтыми, отражая остатки волчьей ярости. — Она смотрела на меня, как на мусор, который смывает потоком. Она знала, что я падаю, и она холодно отмахнулась от моей руки. Йоко слушала молча, её челюсти были плотно сжаты. Ненависть к Аддамс, которая появилась еще в первый день, начала увеличиваться. Она проводила с Энид час за часом, не выпуская её руки, принося чай, который та не пила, и одеяла, которые не грели. Теперь Танака точно должна ее защитить. Энид не хотела видеть никого другого. Весь мир для неё теперь сузился до этого домика и единственного человека, который не пытался её сломать. Никогда. — Тайлер… он хотел, чтобы я исчезла, — продолжала Энид, глядя в пустоту. — А Уэнсдей… ей просто было всё равно. И я не знаю, что из этого больнее. Больше не было заколок, не было блогов, не было надежды на дружбу с Уэнсдей. В этом домике, под присмотром Йоко, рождалась новая Энид — та, что больше никогда? не позволит гравитации решать свою судьбу. Когда Энид, запинаясь, дошла до момента, как ее кости буквально вывернулись наизнанку, Йоко замерла. Она медленно опустила влажное полотенце и уставилась на подругу, забыв даже поправить сползшие на кончик носа очки. — Подожди... — прошептала Йоко, и в ее голосе прозвучало нечто среднее между благоговением и чистым шоком. — Ты хочешь сказать, что ты... трансформировалась? Полностью? Без луны, на одном чистом бешенстве? Энид неуверенно кивнула, глядя на свои израненные ладони. — Я не помню всё, Йоко. Только хруст и... этот ужасный холод. А потом я просто бежала. Йоко вдруг вскочила и схватила Энид за плечи, ее глаза хищно блеснули. — Эни, ты хоть понимаешь?! Твоя первая трансформация! Ты — волк! Настоящий! Пока Тайлер и эта ледяная леди думали, что ломают тебя, они на самом деле выбили пробку из вулкана! Это искреннее восхищение подействовало на Энид лучше любого чая. Она слабо улыбнулась, и в ее глазах на мгновение вспыхнул тот самый золотистый огонек. Грудь перестало сдавливать от боли, и она весело откинула одеяло, чувствуя, как внутри просыпается странная, дикая легкость. — Ну, я надеюсь, я была симпатичным волком, а не облезлым псом, — фыркнула Энид, вытирая слезы рукавом новой кофты. — Уверена, ты была самой пушистой машиной для убийства в этом лесу, — хохотнула Йоко, присаживаясь на край кровати. — Кровь, когти, ярость... М-м-м, классика! Теперь нам нужно только научить тебя не жрать вожатых. — Эй! — Энид в шутку напала на Йоко, прыгнув на нее и пытаясь пощекотать. Она зарычала — не страшно, а скорее похоже на игривого щенка, — и начала в шутку прикусывать подушку, изображая свирепого зверя. — Р-р-р! Берегись, вампирша, теперь в этом домике новый альфа! Они повалились на кровать, и звонкий смех Энид впервые за это утро разрезал тяжелую тишину. Сейчас, в этой возне с Йоко, ей казалось, что она стала сильнее всего лагеря вместе взятого. — Ладно-ладно, сдаюсь! — Йоко со смехом пыталась отпихнуть Энид. — Только не вздумай пометить территорию, этот ковер слишком дорогой! Они еще долго шутили, перекидываясь колкостями, и на какой-то момент показалось, что всё будет хорошо. Энид чувствовала себя живой. Она отмахнулась от мысли о Тайлере — он больше не имел над ней власти. Теперь у нее были когти.

***

Сборы Тайлера были поспешными и жалкими. Он заталкивал вещи в сумку, почти не глядя, когда в дверь его домика постучал шериф Галпин. На лице отца не было сочувствия — только тяжелая, свинцовая усталость и стыд. Улики, представленные Мисс Капри и Уэнсдей, подкрепленные молчаливым свидетельством израненной Энид, не оставляли места для маневров. Когда Тайлера вывели на центральную поляну, лагерь замер. Ребята стояли плотным полукольцом, провожая его взглядами, в которых больше не было восхищения — только холодное отчуждение. Тайлер шел к патрульной машине, низко опустив голову. Бруно стоял в стороне, бледный как тень, раздавленный собственной ролью в этой истории, но Тайлеру было плевать. Он чувствовал, как рушится его тщательно выстроенный мир «славного парня». У крыльца своего домика стояла Энид. Она опиралась на плечо Йоко, кутаясь в пушистый плед. На её лице больше не было слез. Когда Тайлер поравнялся с ней, он на мгновение поднял взгляд, надеясь увидеть хоть каплю прежней мягкости, но Энид лишь посмотрела сквозь него, как сквозь пустое место. В её глазах, ставших после времяпрепровождения с Йоко чуть ярче, светилось пугающее спокойствие хищника, который перерос свою жертву. Тайлер перевел взгляд на Уэнсдей. Она стояла поодаль, сложив руки на груди. Она не торжествовала. Она просто фиксировала финал этой главы. Шериф грубо подтолкнул сына к машине. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Тайлер открестился от собственного отражения в тонированном стекле, когда машина тронулась, увозя его прочь из лагеря под свист и улюлюканье нескольких парней. Йоко крепче обняла Энид за плечи. — Ну вот и всё, лучик. Мусор вывезли. Энид глубоко вздохнула, чувствуя, как лесной воздух наконец-то перестал пахнуть гарью и ложью. Она отогнала остаток тяжелых мыслей и впервые за утро по-настоящему улыбнулась подруге. — Пойдем, Йоко. Мне нужно перекрасить ногти. Черный мне больше не нравится. Уэнсдей проводила взглядом удаляющийся пикап, но её мысли уже переключились. Предательство Тайлера было лишь побочным эффектом более крупной игры. Она медленно пошла по тропе в сторону своего домика, нащупав в другом кармане — не в том, где лежал вязаный ворон, — холодный металлический предмет. Это был кулон, который она нашла в свою первую ночную вылазку у беседки. Когда Уэнсдей поравнялась с домиком Энид, она почувствовала странную вибрацию, исходящую от металла. Она достала кулон, и её брови едва заметно приподнялись. В утреннем сером свете артефакт начал переливаться и светиться багровым. Уэнсдей замерла и впилась взглядом в кулон. Свет становился ярче с каждым её шагом ближе к стене домика Энид. Багровое сияние было настолько густым, что казалось, будто из металла сочится свежая кровь. — Багровая Луна, — прошептала она, и её голос утонул в шуме сосен. — Древний катализатор для тех, кто несет в себе зверя. Она посмотрела на закрытую дверь, за которой Энид и Йоко обсуждали новую палитру лаков. Энид теперь была частью её расследования. Она пресекла порыв собственного желания войти и предупредить ее. Сейчас информация была важнее чувств. Теперь в маленьком домике Энид пахло лаком, сладким чаем и чем-то диким, мускусным — запахом, который не выветривался даже при открытых настежь окнах. Йоко сидела на подоконнике, восторженно размахивая руками. — Нет, ты только представь лицо Бьянки! Она-то думала, что ты до выпускного будешь только когти выпускать, чтобы пакеты с чипсами открывать, а тут — бах! Настоящий волчище! Энид, уже переодетая в свою самую яркую лимонную кофту, крутилась перед зеркалом. Она лучезарно улыбнулась, разглядывая в отражении свои глаза. Они всё еще поблескивали золотом, и этот свет не исчезал. — Йоко! Пойдем к ребятам! Я, вообще-то, хочу похвастаться, — Энид хихикнула и подошла к подруге, чтобы взять ее за руку и поскорее увести из этих скучных четырех стен. После того как Тайлера увезли, а вожатые объявили временный мораторий на лесные прогулки, все потянулись к центральной поляне. Огромное черное пятно от вчерашнего костра выглядело как шрам на теле земли, но для Энид оно стало сценой. Она сидела на том самом бревне, которое было последним хорошим воспоминанием перед тем, как её мир рухнул, но сегодня она занимала его с видом победительницы. — Вы просто не понимаете! — Энид воодушевленно всплеснула руками, обращаясь к окружившим её ребятам. — Это не как в кино. Это не больно... ну, в смысле, сначала больно, а потом — бам! Ты слышишь, как сок течет по стволам деревьев. Ты чувствуешь запах страха каждой белки в радиусе мили! Йоко, сидевшая рядом и победно потиравшая руки, то и дело подначивала подругу: — Покажи им! Покажи, что теперь ты — главная хищница в этом лесу. Энид с готовностью продемонстрировала когти. Теперь они выходили мгновенно, без заминки, и переливались на солнце перламутром, смешанным со сталью. Она задорно рассмеялась, когда Аякс невольно отпрянул. В его глазах читалось искреннее, немое обожание, смешанное с опаской перед этой новой, «дикой» версией Энид. — Я теперь не просто Энид, — она гордо вскинула подбородок. — Я та, кто выжил. И знаете что? Это чертовски приятное чувство. Она то и дело вскакивала, кружилась, демонстрируя избыток энергии. В её движениях появилась кошачья, точная грация. Энид пренебрежительно игнорировала косые взгляды Капри, которая наблюдала за ней с крыльца столовой. Синклер казалось, что она парит над землей, и никакие тайны прошлого не смогут её достать.

***

В это же время Уэнсдей сидела в библиотеке, выбрав самый темный угол за стеллажами с оккультной литературой. Перед ней на столе лежал багровый кулон. Она сосредоточенно наблюдала, как металл меняет оттенки. С каждым взрывом смеха Энид, доносившимся с поляны через открытое окно, кулон пульсировал всё ярче. Багровый свет становился густым, почти осязаемым. — Резонанс усиливается, — прошептала Уэнсдей, делая пометку в блокноте. Её почерк был острым, как скальпель. — Субъект Синклер выступает в роли живого аккумулятора. Чем выше её эмоциональный подъем, тем активнее артефакт вытягивает энергию из пространства. Она тщательно зафиксировала время каждой вспышки. Уэнсдей начала догадываться, что трансформация Энид была не просто биологическим прорывом. Кулон «ждал» этого момента. — Если Луна — это охотник, — рассуждала Уэнсдей, — то Синклер... Синклер — это приманка, которая даже не подозревает, что крючок уже глубоко в горле. Артефакт десятилетней давности проснулся не из-за того, что Энид стала волком. Кулону был нужен проводник для возвращения Луны. — Ты думаешь, что ты свободна, — Уэнсдей хмуро посмотрела в окно на танцующую розовую фигуру. — Но ты просто первая кость, которую бросили в этот алтарь. Расследование только начиналось, и тишина в библиотеке казалась Уэнсдей гораздо честнее, чем фальшивый праздник на поляне. Энид чувствовала себя так, словно её тело перебрали по винтику и собрали заново, добавив в кровь несколько литров высокооктанового бензина. — Я слышу, как в столовой, черт возьми, повар режет лук. Это просто безумие! — Энид восторженно всплеснула руками, едва не задев Аякса, который сидел рядом и радостно рассмеялась. Ребята вокруг неё — Аякс, Ксавье, Бьянка, Юджин, Дивина и Йоко — смотрели на неё с восторгом, смешанным с опаской. Вчерашняя «розовая неудачница» исчезла. Перед ними сидела хищница, чьи глаза то и дело вспыхивали расплавленным золотом. — Покажи еще раз, — попросил Ксавье, завороженно глядя на её руки. Энид с гордостью вытянула ладонь. Когти вышли мгновенно, с тихим, хищным шелестом. Они переливались на солнце, как перламутровые лезвия. Энид задорно пошевелила пальцами, наслаждаясь тем, как Юджин невольно сжался. — Я чувствую всё, — продолжала она, и её голос вибрировал от избытка энергии. — Я чувствую, как ветер путается в иголках сосен. Я чувствую запах страха Бруно, хотя он заперся в своем домике на три замка. Это... это как будто я наконец-то проснулась, а вся моя прошлая жизнь была просто скучным черно-белым сном. Но в самый пик её триумфа, когда Энид в очередной раз вскочила, чтобы продемонстрировать свою новую грацию, что-то изменилось. Мир вокруг внезапно «схлопнулся». Сначала исчез смех Йоко и Дивины. Затем — разговор Бьянки и Ксавье. Энид замерла посреди шага, и её лицо мгновенно побледнело. Она тревожно обернулась, ища поддержки, но друзья превратились в безмолвные восковые фигуры. Её слух, до этого ловивший радостные звуки лагеря, внезапно «провалился» глубже. Вместо голосов она услышала гул. Низкий, вибрирующий звук, который шел не из леса и не с неба, а прямо из-под земли, под её ногами. Казалось, сама почва под лагерем была живым существом, которое ворочалось в тяжелом сне. Этот звук был похож на биение огромного, холодного сердца. Бум... Бум... Энид почувствовала, как сквозь подошвы кед в её кости впиваются невидимые ледяные иглы. Она испуганно отшатнулась от центра поляны, едва не упав. — Энид? Что случилось? — голос Аякса прорвался сквозь гул, как сквозь слой ваты. Мир начал возвращаться к норме. Звуки лагеря снова стали различимы, но Энид продолжала стоять, прижимая ладони к ушам. — Вы... вы слышали это? — прошептала она. — Там, внизу. Что-то гудит. Как будто огромные часы... или... я не знаю. Йоко приобняла подругу за плечи. — Волчонок, это просто сенсорная перегрузка. Твой мозг еще не привык обрабатывать столько информации. Это просто кровь шумит в ушах, привыкай к новому давлению! Энид хотела поверить, она очень хотела отвергнуть этот пугающий звук, списав его на биологию. Она натянуто улыбнулась и поспешно согласилась с Йоко, превращая свой испуг в очередную шутку: — Ага... наверное, я просто услышала, как у Мисс Капри в кабинете совесть ворочается. Тяжелый звук, скажу я вам! Ребята снова засмеялись, и Энид заставила себя смеяться вместе с ними. Но внутри неё больше не было того безмятежного тепла. Гул земли оставил в её душе холодную трещину. Она непроизвольно посмотрела в сторону библиотеки, где за темными окнами скрывалась Уэнсдей. Энид кожей чувствовала: то, что она услышала, каким-то образом связано с той тишиной, которую так любит её «черная» подруга. Она раздраженно отмахнулась от нахлынувшего беспокойства и снова выпустила когти. — Кто хочет пойти к озеру? Я теперь могу добежать туда за три минуты! Она не знала, что в этот самый момент в библиотеке Уэнсдей зафиксировала резкий скачок пульсации кулона. Гул, который услышала Энид, был первым вздохом Багровой Луны. Энид неслась к озеру, почти не касаясь земли. В её новых мышцах бурлила такая яростная, неукротимая энергия, что обычный бег казался замедленной съемкой. Она перепрыгивала через поваленные стволы с легкостью горной кошки, и ветер свистел в ушах, выдувая из головы последние обрывки человеческих сомнений. Она вылетела на берег, где серая вода озера неподвижно застыла в ожидании заката. Здесь не было никого — только шепот камыша и далекий крик какой-то птицы. Энид затормозила у самой кромки, подняв облако песка и мелкой гальки. — Фух... — она тяжело задышала, чувствуя, как пар вырывается изо рта. — Быстрее пули, Синклер. Просто быстрее всех. Она самодовольно ухмыльнулась, наслаждаясь тишиной. Но когда Энид наклонилась к зеркальной глади воды, чтобы умыться, её рука замерла в воздухе. Она всмотрелась в свое отражение, и её сердце пропустило удар. На поверхности воды дрожало лицо, которое она знала всю жизнь, но в то же время оно было чужим. Золотистые глаза горели слишком ярко, а зрачки были вытянуты, как у хищника. Но пугало не это. В глубине её собственного отражения, словно вторым слоем, проступал образ волка. Мощный, серый зверь с окровавленной пастью смотрел на неё прямо из глубины озера. Энид испуганно отшатнулась, едва не потеряв равновесие на скользких камнях. Она нервно потерла глаза, надеясь, что это лишь игра света и теней. — Это просто воображение, Энид. Успокойся. Ты просто переутомилась, — зашептала она себе под нос, пытаясь унять дрожь в коленях. Она снова осторожно заглянула в воду. В этот раз отражение было идеальным. На неё смотрела обычная Энид — растрепанная, с розовыми и голубыми прядями, выбившимися из-под заколок, и яркими пятнами румянца на щеках. Никакого волка. Никакой крови. Только блики солнца, танцующие на серой озерной глади. Энид облегченно выдохнула и даже тихо рассмеялась над своей мнительностью. Она плеснула водой в лицо, наслаждаясь холодом. — Вот видишь? Просто игра света. Йоко права, мозг еще не привык к новому «железу». Она просидела на берегу еще минут двадцать, кидая камешки в воду и наблюдая, как расходятся круги. Гул из-под земли, который тревожил её на поляне, затих, сменившись мирным шелестом камыша. Энид умиротворенно растянулась на теплой гальке, глядя в небо. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно — без Тайлера, без расследований Уэнсдей, просто она и её новая, прирученная сила. Вернувшись в лагерь, Энид окончательно утвердилась в мысли, что всё наладилось. Она зашла в свой домик и первым делом энергично занялась уборкой. Ей нужно было вернуть всё на свои места: расставить флаконы с лаками по росту, развесить шарфы и, самое главное, избавиться от запаха сырости и хвои, который она принесла из леса. — Так, это в стирку, это в мусор, — командовала она сама себе. Она достала из чемодана новый набор наклеек для ногтей — с блестками и маленькими котятами. Это занятие всегда её успокаивало. Энид провела за маникюром больше часа, сосредоточенно кропя над каждым пальцем. Она специально выбрала самый яркий, «кислотный» розовый цвет, словно пытаясь этим цветом закрасить любые воспоминания о лесной тьме. Когда в дверь постучала Йоко, Энид уже сидела на кровати в окружении подушек, листая каталог косметики. — О, заходи! Смотри, какой я сделала дизайн! — Энид радостно продемонстрировала подруге свои руки. — Круто, да? Йоко присела на край кровати, внимательно изучая подругу. Она видела, что Энид всеми силами пытается вернуться в образ беззаботной девчонки, и решила подыграть. — Шикарно, Эни. Сделаешь мне такой же? Они провели вечер, обсуждая сплетни лагеря. Энид увлеченно рассказывала о том, как Аякс смотрел на неё у костра, и как Ксавье пытался нарисовать её портрет, но она запретила, пока не приведет волосы в порядок. Она умышленно обходила темы трансформации и Уэнсдей. Сейчас ей хотелось верить, что её волк — это просто удобный гаджет, который можно включать и выключать по желанию. — Я чувствую себя... ну, просто супер-версией себя, — призналась Энид, откидываясь на подушки. — Словно я наконец-то закончила школу выживания и получила диплом с отличием. Она бесповоротно отвергла любые мысли о том, что её трансформация может иметь двойное дно. В то же время в библиотеке Уэнсдей продолжала свою работу. Она скрупулезно перепроверяла каждую запись в дневнике, сопоставляя их с поведением артефакта. Она заметила, что кулон перестал пульсировать так агрессивно, когда Энид успокоилась. Теперь артефакт светился ровным, холодным багрянцем, словно затаился в ожидании. — Фаза стабилизации, — отметила Уэнсдей в блокноте. — Субъект адаптировался. Связь стала глубже, но тише. Уэнсдей проигнорировала приглашение вожатых прийти на ужин. Ей не нужно было мясо, ей нужны были ответы. Она не собиралась тревожить Энид. Если та хочет верить в розовых котят и маникюр — пусть. Это обеспечит нужную чистоту эксперимента. Уэнсдей хладнокровно решила продолжать наблюдение в одиночку, не подозревая, что тишина, воцарившаяся в лагере, — это лишь затишье перед тем, как Луна взойдет в свой истинный зенит. После утренней эйфории наступил голод. И это был не тот обычный голод, который Энид привыкла утолять легким йогуртом или пачкой чипсов. Это было глубокое, тянущее чувство где-то под ребрами, напоминающее пустой колодец, который невозможно заполнить. Когда вожатые вынесли на столы большие подносы с жареным мясом и картофелем, Энид почувствовала, как её ноздри непроизвольно расширились. Запах специй и жара ударил в голову сильнее любого парфюма. Она  замерла, глядя на тарелку, и её зрачки на долю секунды сузились в тонкие вертикальные щели. — Энид, ты чего? — Аякс, сидевший напротив, пододвинул к ней корзинку с хлебом. — Выглядишь так, будто готова съесть весь стол целиком. Энид вздрогнула, возвращая себе привычное выражение лица. Она энергично встряхнула головой, отгоняя навязчивый образ того, как она впивается зубами в сочный кусок, игнорируя вилку. — Ой, да! Просто... лесной воздух, знаете ли, возбуждает аппетит! — она задорно рассмеялась, стараясь, чтобы смех не перешел в рык. — Я сегодня проголодалась как... ну, вы поняли. Она взяла нож и вилку, но её пальцы, привыкшие к когтям, казались ей теперь слишком длинными и неуклюжими. Энид старательно притворялась, что ест маленькими, аккуратными кусочками, как и подобает леди. Она тщательно пережевывала каждый ломтик, ведя светскую беседу о новых оттенках помады, но внутри неё всё кричало от нетерпения. — Знаете, я читала, что после первой трансформации метаболизм ускоряется в три раза, — Йоко, сидевшая рядом, кивнула, подкладывая подруге еще одну порцию. — Так что не стесняйся, лучик. Твоему телу нужно топливо для всех этих... новых функций. Энид благодарно улыбнулась, но её взгляд постоянно соскальзывал на край тарелки, где лежал кусок мяса с кровью. Она чувствовала его запах — металлический, острый, притягательный. Ей стоило огромных усилий не схватить его руками. Чтобы отвлечься, она начала рассказывать Аяксу о том, как она планирует украсить свой домик к вечеру, но её уши, ставшие невероятно чуткими, ловили каждый шорох челюстей за соседними столами. — Аякс, ты так громко жуешь, — внезапно выдала она, и в её голосе прорезалась несвойственная ей резкость. — Словно экскаватор работает. Аякс замер с набитым ртом, испуганно глядя на неё. Энид тут же прикрыла рот ладонью, словно отмахиваясь от своих слов. — Ой, прости! Я не это имела в виду. Просто... слух стал таким острым, что я слышу даже то, как у тебя в животе бурлит шоколадка, которую ты съел перед ужином. Ребята за столом дружно расхохотались, превращая неловкость в шутку. Энид смеялась вместе с ними, но под столом её нога непроизвольно выбивала быстрый ритм. Она чувствовала, что её тело — это теперь мощный мотор, который работает на холостых оборотах, и этот ужин был лишь попыткой задобрить зверя внутри, который требовал чего-то гораздо более существенного, чем лагерная еда. Пока в столовой гремели тарелки и раздавался смех, Уэнсдей оставалась в тени библиотеки. Она предпочла питаться информацией. Перед ней лежал ворон — нелепая кучка черной шерсти. Она задумчиво погладила крыло игрушки кончиками пальцев. Почему она не сожгла его? Почему этот объект вызывает у неё странное чувство, напоминающее помехи на радиоволне? Уэнсдей тщательно проанализировала свои эмоции, пытаясь разложить их на химические элементы, но результат всегда оставался нулевым. — Привязанность — это балласт, — прошептала она. — Но этот балласт каким-то образом удерживает меня от того, чтобы превратить это расследование в чистую вивисекцию. Она перевела взгляд на багровый кулон, лежащий рядом. Его пульсация во время ужина Энид стала более ритмичной, тяжелой. Уэнсдей  зафиксировала: артефакт реагирует не только на эмоции, но и на физиологические процессы. Голод оборотня подпитывал магию кулона. — Они связаны общим метаболизмом, — сделала она вывод. — Энид ест, чтобы напитать волка, а кулон ест волка, чтобы напитать Луну. Эта мысль была настолько логичной и жуткой, что Уэнсдей удовлетворенно кивнула самой себе. Сейчас Энид была в безопасности — она была сыта, весела и окружена друзьями. Но Уэнсдей знала: Багровая Луна не любит сытых жертв. Она предпочитает тех, кто доведен до предела. После плотного ужина, который оставил в теле Энид приятную, тяжелую истому, ребята разбрелись по теням: кто-то лениво перебрасывался картами, кто-то дремал, прикрыв лицо панамой. Энид сидела на краю бревна, сосредоточенно рассматривая свои ногти. Неоновый розовый лак, который она нанесла утром, местами уже дал трещины — мощная ногтевая пластина оборотня росла и меняла форму быстрее, чем высыхал закрепитель. — Эй, Аякс, иди сюда! — позвала она парня, который ошивался неподалеку, пытаясь распутать шнур от своих наушников. Аякс подошел, как всегда немного неловко спотыкаясь о корни сосен. Он присел рядом, и Энид заметила, как он непроизвольно поправил свою шапку, скрывающую змей. Его взгляд сразу упал на её руки. — Смотри, — Энид задорно выпустила когти. Теперь они выходили с мягким, почти музыкальным щелчком. — Видишь край? Он должен быть идеально острым, но не зазубренным, иначе при беге на четырех конечностях они будут цепляться за кору и мешать. Аякс завороженно наблюдал, как она достала из кармана тяжелую металлическую пилку, которую раньше использовала разве что для педикюра. — Хочешь попробовать? У тебя же тоже есть... ну, биологическое оружие. — Мои «ребята» под шапкой не требуют заточки, Энид. Они скорее про... окаменение. Но твои выглядят реально мощно. Как у Росомахи, только гламурнее. — Именно! — Энид воодушевленно подхватила его сравнение. Она взяла его руку в свою. Аякс замер, и его пластырь с единорогами  натянулся. — Смотри, нажим должен быть уверенным. Если будешь бояться, край получится рваным. Она начала показывать ему движения, водя его пальцем по неострому краю своего когтя. Аякс дышал через раз. Для него это был момент высшего доверия — Энид, которая вчера едва не погибла в лесу, сегодня сидела под ярким солнцем и учила его «хищным» премудростям. — Ты такая... спокойная, — тихо произнес он, глядя, как она увлеченно объясняет разницу между «боевым» и «бытовым» хватом. — Я думал, после трансформации ты станешь... ну, более дикой? Энид на мгновение замерла. Она вспомнила то странное отражение в озере, но тут же отбросила эти воспоминания. — Я просто стала лучшей версией себя, Аякс. Быть волком — это не значит терять рассудок. Это значит обрести контроль. Она заботливо поправила его шапку, которая чуть съехала набок. — И вообще, кто сказал, что волк не может носить розовое и делать идеальный маникюр? Это дискриминация! Аякс рассмеялся, и напряжение окончательно исчезло. Они просидели так еще около часа. Аякс слушал её, чувствуя, что эта новая, уверенная Энид нравится ему даже больше, чем прежняя. Она игнорировала тот факт, что её слух то и дело выхватывал из тишины библиотеки скрип пера Уэнсдей. Сейчас, рядом с Аяксом, Энид верила, что её жизнь — это снова просто лето в лагере, а не начало древнего пророчества. Аякс замер, чувствуя, как тепло её ладони всё еще покалывает его пальцы. Энид только что отстранилась, довольно ухмыльнувшись результату своей импровизированной лекции, и принялась убирать тяжелую пилку обратно в карман своего худи. Аякс неуверенно поправил край своей шапки, чувствуя, как змеи под тканью зашевелились, словно предчувствуя бурю внутри него. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что он всерьез опасался — с её новым слухом Энид примет это за барабанную дробь. Он мучительно подбирал слова, но они рассыпались, как сухой песок. — Энид, я… — начал он, и его голос предательски дрогнул на первом же слоге. Она обернулась, вскинув бровь. Её глаза, всё еще хранившие тот дикий, янтарный отблеск после трансформации, сфокусировались на его лице. Она внимательно изучала его, наклонив голову набок, точь-в-точь как любопытный хищник, почуявший что-то необычное. — Что такое, Аякс? Ты какой-то бледный. Надышался пылью от моих когтей? — она хихикнула, пытаясь разрядить внезапно возникшее напряжение. Аякс отверг привычное желание отшутиться и спрятаться за неловкой улыбкой. Он посмотрел на свою руку, на тот самый пластырь с единорогами, который Энид наклеила ему в первый день, как они приехали сюда. Розовые гривы сказочных коней за это время потускнели, но для него они сияли ярче любого маяка. — Нет, я просто… — он сделал глубокий вдох, чувствуя запах хвои и её духов. — Я весь день думал о том, что произошло ночью. Когда ты пропала… когда мы нашли ту одежду в крови… я думал, что потерял тебя навсегда. И в ту секунду я понял, что так и не сказал тебе главного. Энид замерла. Её когти, которые она только что аккуратно спрятала, непроизвольно выскочили на долю секунды и тут же исчезли обратно. Она замолчала, перестав дышать, и Аякс увидел, как её зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. — Ты мне нравишься, Энид, — выпалил он, и эти слова, казалось, физически зависли в воздухе между ними. — И не потому, что ты теперь «крутой оборотень» или «главная звезда лагеря». Ты нравилась мне еще тогда, когда была просто девчонкой, которая помешана на блогах и не умеет злиться. Мне плевать на когти, на шерсть или на то, что скажет твоя стая. Я просто… я хочу быть рядом. С любой тобой. Он ожидал её реакции, готовый к тому, что она рассмеется или просто вежливо переведет все в шутку. Аякс чувствовал себя абсолютно беззащитным, сидя перед ней со своим признанием, как перед оголенным проводом под напряжением. Энид молчала. Она медленно поднялась с бревна, и в этом движении не было её привычной прыгучести — только странная, ломаная тяжесть. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к носкам её испачканных кед, словно там она надеялась найти шпаргалку с правильным ответом. Золото в её глазах потускнело, сменившись растерянным, почти детским выражением испуга. — Аякс… — прошептала она, и её голос надломился, лишившись всякой уверенности. — Я… мне… мне надо отойти. Она неловко попятилась, едва не споткнувшись о корень, через который перепрыгнула десять минут назад с грацией леопарда. Энид чувствовала, как внутри неё всё перемешалось: радость от того, что её принимают любой, столкнулась с диким, первобытным желанием спрятаться в самую темную нору. Она просто не знала, что делать с этим признанием в мире, который еще вчера пытался её уничтожить. — Энид, постой! — Аякс сделал шаг вперед, протягивая руку, но она инстинктивно отпрянула, и этот жест ударил его больнее, чем любой отказ. — Нет, правда, — она судорожно выдохнула, пытаясь натянуть на лицо подобие своей привычной улыбки, но вышло лишь жалобное подобие гримасы. — Просто… слишком много всего. Слишком быстро. Мне нужно… подышать. Она развернулась и стремительно скрылась за углом ближайшего домика, оставив Аякса стоять посреди поляны в окружении длинных вечерних теней. Он растерянно коснулся своего пластыря с единорогами, чувствуя себя так, будто его только что вытолкнули из самолета без парашюта. Уэнсдей стояла у самого стекла, почти касаясь его лбом. Холодная поверхность окна библиотеки приятно остужала кожу, но внутри, в самой глубине грудной клетки, там, где по всем анатомическим атласам должно было находиться сердце, она почувствовала странное, острое движение. Это не было физической болью, скорее коротким, электрическим разрядом, который заставил её пальцы в кармане куртки непроизвольно сжаться. Она видела всё: и нелепую, искреннюю позу Аякса, и то, как Энид, обычно шумная и заполняющая собой любое пространство, вдруг стала маленькой и беззащитной. Это было раздражение? Или нечто более антропологическое — досада от того, что её живой объект исследования так легко ломается под весом обычных человеческих слов?Уэнсдей вспомнила, как Энид сияла, когда узнала, что подарок не сожжен. Вчерашний восторг и сегодняшнее бегство Энид складывались в её голове в какую-то неправильную, ломаную кривую. Она привыкла к тому, что эмоции — это слабость, которую нужно препарировать и выкидывать в мусорный бак истории. Ей захотелось выйти. Не для того, чтобы утешить — Аддамсы не утешают, они лишь констатируют неизбежное, — а для того, чтобы просто вернуть Энид в состояние равновесия. Ведь если резонатор сломан, то и кулон замолчит, а расследование Багровой Луны было слишком ценным, чтобы позволить ему оборваться из-за подростковой мелодрамы. Уэнсдей отошла от окна, и багровое сияние кулона на столе на мгновение показалось ей тусклым и разочарованным. Она взяла артефакт, чувствуя его тяжесть, и направилась к выходу. Лес ждал, и где-то там, среди сосен, сейчас металась та, кто за одну ночь научилась выть на луну, но так и не научилась отвечать на простое признание в любви. Уэнсдей бесшумно скользила по тропе, чувствуя, как влажный вечерний воздух пропитывает её черную куртку. Она не использовала фонарь; её глаза давно привыкли к сумеркам. Она шла на звук — не на крик или рык, а на сбивчивое, прерывистое дыхание, которое её обострившееся чутье безошибочно вычленяло из шума листвы. Энид сидела на поваленном дереве в небольшом овраге, где густые заросли папоротника создавали подобие естественной крепости. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лицом, так что были видны только взъерошенные светлые волосы с розовыми кончиками. Она не плакала. Уэнсдей остановилась в паре метров. Она могла бы начать с саркастичного замечания о том, что лес — не лучшее место для экзистенциального кризиса, но промолчала и медленно подошла и села на край того же бревна. Между ними оставалось около полуметра пустоты, заполненной только запахом хвои. Энид вздрогнула. Она узнала этот запах — холодный аромат старых книг и чернил. Она резко подняла голову, и её глаза в темноте вспыхнули опасным золотом. — Что ты здесь делаешь? — голос Энид был хриплым и колючим, как сухие ветки под ногами. — Пришла проверить, не свалилась ли я в очередной ручей? Уэнсдей не шелохнулась, продолжая смотреть прямо перед собой в чащу. — Библиотечное окно обладает отличным обзором, — ровно ответила она. — Твой побег был технически безупречен, но стратегически бессмыслен. Аякс всё еще стоит на поляне. — Мне плевать на поляну! — Энид вскочила, и её когти со скрежетом полоснули по коре бревна. — И на Аякса! И уж точно на тебя! Ты вчера просто стояла и смотрела, как я падаю. Ты даже руку не протянула. Я тебя ненавижу, Аддамс. Слышишь? Ненавижу. Она сделала шаг к Уэнсдей, тяжело дыша, и её верхняя губа дернулась, обнажая удлинившиеся клыки. Внутри Уэнсдей снова что-то кольнуло — на этот раз сильнее. Это было похоже на звук рвущейся струны. — Твоя ненависть — вполне логичное следствие вчерашней гравитации, — Уэнсдей медленно повернула голову. Её взгляд был абсолютно спокойным, но в глубине зрачков отражалось золото глаз Энид. — Но если бы я протянула тебе руку, Тайлер столкнул бы нас обеих. А из нас двух только у тебя был шанс пережить это падение и стать тем, кем ты стала. — О, так это был план? — Энид горько усмехнулась, и из её глаз всё-таки брызнули слезы, которые она тут же яростно смахнула. — Ты решила провести эксперимент? «Выживет ли Синклер, если её швырнуть на камни»? Ты чудовище. — Мы обе чудовища, Энид. Просто я со своим уже договорилась, а твое сейчас пытается выгрызть тебе сердце из-за нескольких слов парня в шапке, — Уэнсдей достала из кармана руку. В её ладони лежал тот самый вязаный ворон. Энид замерла. Вид этой нелепой черной птицы в руках Уэнсдей подействовал на неё как ушат ледяной воды. Гнев не исчез, но он словно наткнулся на невидимую преграду. — Ты... ты всё еще носишь его с собой? — прошептала Энид. Она смотрела на ворона так, будто это была единственная улика её прошлой жизни. — Зачем? Чтобы напоминать себе, какая я дура? — Чтобы напоминать себе, что даже в самом холодном уравнении бывают переменные, которые невозможно исключить, — Уэнсдей положила ворона на бревно и поднялась. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Это продуктивное чувство. Энид молчала, глядя на игрушку. Её плечи мелко дрожали, а когти медленно ушли обратно под кожу. Ненависть никуда не делась — она всё еще обжигала горло, — но сквозь неё проросла странная, горькая уверенность: Уэнсдей здесь. Несмотря на всё своё равнодушие, она пришла в этот овраг. — Уходи, — тихо сказала Энид, не поднимая глаз. — Просто уходи. Уэнсдей кивнула, не проронив больше ни слова. Она пошла обратно к лагерю, чувствуя, как багровый кулон в другом кармане начинает вибрировать, реагируя на Луну, которая медленно поднималась над лесом. Энид долго стояла неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам Уэнсдей. Шорох сухой листвы под её ботинками звучал ритмично и пугающе спокойно, словно Аддамс вовсе не заботило, останется ли её бывшая подруга в этом темном овраге одна. Золотистое свечение в глазах Энид понемногу затухало, сменяясь привычной голубизной, подернутой дымкой усталости. Она перевела взгляд на бревно. Там, в полосе мертвенно-бледного лунного света, сиротливо лежала птица. Она выглядела нелепо среди диких папоротников — маленький комок черной шерсти, в который Энид когда-то вложила столько глупой, детской надежды. Она протянула руку. Пальцы всё еще подрагивали от остатков адреналина, но когда она коснулась мягких ниток, по телу разлилось странное тепло. Энид медленно сжала игрушку в кулаке. — Ненавижу тебя, — прошептала она в пустоту леса, но в её голосе уже не было прежней ярости. Скорее, это звучало как признание поражения. Но вдруг пальцы свело судорогой, и из-под аккуратного маникюра с тихим металлическим щелчком вырвались острые когти. Энид не просто ударила — она вонзила их в мягкое тельце игрушки, чувствуя, как под когтями лопаются петли вязки и разлетается набивка. Одним резким, рвущим движением она превратила символ их дружбы в бесформенный комок ниток. Она разжала когти, позволяя остаткам ворона упасть в сырую темноту оврага. Она ненавидела Уэнсдей за то, что та была права. За то, что та видела её насквозь. И за то, что, несмотря на весь свой холод, Аддамс зачем-то хранила этот подарок в кармане. Энид начала выбираться из оврага. Она шла по следам Уэнсдей, сохраняя дистанцию, чувствуя, как внутри неё борются два волка: один хотел догнать Аддамс и потребовать объяснений, а другой — просто выть от того, что мир стал таким сложным. В это время Уэнсдей уже вышла на окраину лагеря. Она остановилась у тенистой аллеи, ведущей к домикам, и обернулась. Силуэт Энид мелькнул среди деревьев — она шла следом. Уэнсдей почувствовала, как напряжение в груди, тот самый странный укол, немного отпустило, сменившись чем-то холодным и колючим. Её мысли непроизвольно вернулись к Аяксу. К тому, как он смотрел на Энид. К его дурацкому пластырю. Это была биологическая избыточность, мешающая расследованию. Уэнсдей хмуро зафиксировала это чувство, стараясь не называть его ревностью — Аддамсы не ревнуют, они лишь устраняют конкурентов или игнорируют их существование. Но мысль о том, что Энид может найти утешение в чьих-то других руках, а не в её «холодном рассудке», вызывала у неё едва заметное раздражение. — Биологический мусор, — пробормотала она, направляясь к домику Агнес. Ей нужно было сосредоточиться на Багровой Луне. Энид сделала шаг на свет. Аякс мгновенно поднял голову. Его змеи под шапкой беспокойно зашевелились, а в глазах вспыхнула такая надежда, что ей на секунду стало физически больно. — Энид... — он подскочил, не зная, стоит ли ему подходить. — Ты вернулась. Я думал... я думал, ты возненавидела меня за те слова. Энид пресекла его попытки оправдаться, просто подняв руку. Она подошла к нему вплотную. Её обострившееся обоняние улавливало его запах — тревога. Но это был не тот страх, который она видела у Тайлера. Это был страх потерять её навсегда. — Аякс, — она выдохнула его имя, и в её голосе больше не было рыка. — Ты идиот. Но ты единственный, кто не смотрит на меня как на образец в банке с формалином. Аякс растерянно поправил рукав своей толстовки, обнажая край пластыря. В свете углей розовые гривы казались серыми, но они были реальными. Гораздо более реальными, чем холодный взгляд Уэнсдей, который она чувствовала затылком со стороны домиков. Энид посмотрела на пластырь. Она поняла, что пока она бегала по лесу и уничтожала подарки, пытаясь «найти себя», она едва не оттолкнула того, кто полюбил её задолго до того, как у неё выросли клыки. Она решительно сократила расстояние и уткнулась лбом в его плечо. Аякс замер, боясь пошевелиться. — Я не знаю, как это будет, — прошептала Энид. — Я теперь другая. Я разорвала подарок Уэнсдей в клочья, Аякс. Я... я боюсь собственной силы. Я боюсь, что могу причинить тебе боль. — Энид, посмотри на меня, — Аякс бережно взял её за плечи. — Мы все здесь «другие». Если ты будешь рычать — я буду рядом. Если я превращусь в камень — ты просто лизни меня в нос. Мы справимся. Энид не выдержала и слабо хихикнула. Этот звук — её настоящий смех — наконец-то разогнал остатки лесного тумана. Она прижалась к нему, чувствуя, как его руки уверенно ложатся ей на спину. Уэнсдей, наблюдавшая за этим, стоя перед домиком Агнес, холодно зафиксировала сцену примирения. Она видела, как Энид сжимает руку в кармане, и была уверена, что та бережет ворона. Внутри неё снова болезненно кольнуло. Это была не зависть в привычном смысле, а странное чувство утраты контроля над переменной, которая была ей... дорога? Она еще не знала, что в лесу, в старом овраге, остались лишь нитки и пуговица от разорванной птицы. Ночь в лагере окончательно сгустилась, превращая знакомые очертания сосен в уродливые искривленные фигуры, замершие в ожидании чего-то неизбежного. Наконец Уэнсдей скользнула к двери, ведущей в логово рыжей девчонки, что помогала вести ей расследование. Она толкнула дверь без стука. Хозяйка домика сидела на табурете, освещенная лишь дрожащим пламенем единственной свечи. Она медленно повернула голову, и её глаза впились в лицо Уэнсдей. — Ты принесла с собой тень, которая темнее обычной ночи, Уэнсдей, — тихо произнесла Агнес. Её голос прозвучал как шелест сухой листвы. — А твое лицо будто хмурее. Что-то случилось? Уэнсдей медленно закрыла дверь, задвигая тяжелый засов. Она проигнорировала вопрос, хотя внутри неё снова болезненно кольнуло. Она вспомнила, как оставила ворона на бревне. Вспомнила, как Энид стояла там, содрогаясь от ненависти и боли. «Сентиментальность — это гниль на фундаменте логики», — сурово напомнила она себе в тишине внутреннего монолога. — «Объект Синклер больше не является надежным союзником. Её эмоциональная нестабильность делает её опасной переменной. Избавление от подарка было актом гигиены разума. И всё же... почему пустота в кармане ощущается как сквозное ранение?» — Лицевая мускулатура подчиняется законам биологического износа и гравитации, — ровно ответила она вслух, подходя к центру комнаты. — Мое выражение лица соответствует сложности текущего момента. У нас есть дела поважнее обсуждения моей мимики. Багровая Луна не будет ждать, пока мы закончим сеанс психоанализа. Агнес скептически хмыкнула, но спорить не стала. Она опустилась на колени в углу комнаты и подцепила краем старого ножа расшатанную половицу. Дерево издало жалобный скрип, обнажая темную пустоту. Агнес достала из тайника сверток из грубой мешковины. Когда ткань развернулась, на свет показался осколок. В полумраке домика он выглядел как застывший кусок ночного неба, лишенный звезд. Кристалл слабо вибрировал, откликаясь на присутствие кулона в кармане Уэнсдей. Уэнсдей медленно достала кулон. Металл в её руках раскалился докрасна, отбрасывая на стены домика рваные, кровавые блики. Она чувствовала, как сила артефакта тянется к осколку, словно два разделенных полюса магнита. «Если я соединю их, пути назад не будет», — пронеслось в её голове. — «Я увижу то, что скрывал этот лагерь десять лет. Я увижу правду об Энид и её месте в этом механизме. Но готова ли я увидеть, что моё собственное присутствие здесь — не случайность, а часть ритуала?» Она замерла, занеся руку над столом. В этот момент за стеной, в другом домике, Энид, возможно, уже обнимала Аякса, заклеивая свои раны розовыми пластырями. А Уэнсдей стояла здесь, в пыльной тишине, готовясь вскрыть нарыв на теле реальности. Уэнсдей решительно опустила руку. Как только кулон коснулся поверхности осколка, по комнате прошел мощный электрический разряд. Воздух мгновенно наполнился запахом горелой шерсти и древней пыли. В ту же секунду за пределами домика, где-то в лесу, раздался тихий, почти неразличимый шепот, который, казалось, шел из самой земли. Багровое сияние залило комнату, превращая тени в глубокие бездны. Уэнсдей почувствовала, как реальность вокруг неё начала плавиться, словно восковая фигура, поднесенная слишком близко к огню. Её зрение заполнила тягучая багровая пелена. Это было видение, более четкое и болезненное, чем все предыдущие. Перед глазами Уэнсдей возник лес десятилетней давности. Ночь была неестественно тихой, а луна в небе казалась огромным, сочащимся кровью оком. В центре поляны, у старого колодца, стоял мужчина. Это был бывший координатор лагеря, но сейчас в его облике почти не осталось человеческого. Его плечи были неестественно широкими, кожа — бледной и натянутой, а из-под расстегнутого воротника рубашки виднелся багровый кулон. Уэнсдей видела, как он сжимает артефакт в руке. Мужчина был оборотнем, но он не выл от ярости. В его глазах, горевших темным янтарем, застыло ледяное смирение жертвы. Он знал, что делает. — «Заплатка...» — его голос прозвучал в сознании Уэнсдей как шепот из-под толщи воды. — «Кровь за кровь. Душа за тишину». Багровая Луна в зените вспыхнула, и кулон на его шее отозвался ослепительным разрядом. Уэнсдей видела, как тело координатора начало распадаться на черные тени и серебристый пепел. Он не просто умер. Он вплел свою сущность в землю лагеря, став живой печатью, удерживающей голод Луны на целых десять лет. Видение резко сменилось: Рука координатора, тянущуюся из темноты, когтями начала скрести об камень. Срок его жертвы истек. «Заплатка» истлела, и теперь Луна искала новую плоть, чтобы утолить свой голод. Уэнсдей отпрянула от стола, тяжело дыша. В её голове всё еще пульсировал образ мужчины с кулоном. Теперь она знала: Энид, ставшая оборотнем в ту самую ночь, когда печать пала, была выбрана не случайно. Луна искала замену. — Он был оборотнем, — выдохнула Уэнсдей, глядя на Агнес. — Он отдал себя, чтобы лагерь не исчез. Но кулон... не просто украшение. Это контракт. И теперь Луна пришла за вторым взносом. Агнес смотрела на неё снизу вверх, вжавшись в свой табурет. Она видела, как лицо Уэнсдей в момент транса превратилось в застывшую посмертную маску, а кулон в её руках пульсировал так ярко, что на стенах плясали кровавые пятна. — Ты... ты видела его? — прошептала Агнес, не смея пошевелиться. — Координатора? Уэнсдей медленно выдохнула, заставляя легкие работать. Она умышленно проигнорировала дрожь в руках Агнес. Она накрыла кулон и осколок куском мешковины, обрывая их багровый диалог. Свечение мгновенно потускнело, оставив комнату в гнетущем полумраке. — Да. На сегодня достаточно. Твой мозг не выдержит большего объема информации, не превратившись в кашу, — Уэнсдей пресекла попытку Агнес что-то возразить. — Спрячь кристалл обратно. И запри дверь. Агнес послушно, почти по-собачьи кивнула, судорожно задвигая половицу на место. Уэнсдей вышла в ночь, не прощаясь. Холодный воздух ударил в лицо, но он не принес облегчения. Внутренний монолог Уэнсдей превратился в зацикленный марш: «Заплатка истлела. Энид — новая плоть. Кулон — контракт. Но почему... почему я чувствую этот зуд в пустом кармане?» Вместо того чтобы идти к своему домику, Уэнсдей, подчиняясь нелогичному, почти постыдному импульсу, свернула на тропу, ведущую к оврагу. Она решительно подавила голос разума, твердивший, что это пустая трата времени. Ей нужно было убедиться. Убедиться, что её «переменная» в безопасности, что ворон стал тем самым якорем, о котором она говорила в овраге. Лес ночью жил своей жизнью. Она спустилась в овраг, туда, где папоротники стояли как безмолвная стража. Вот оно. Поваленное дерево.Уэнсдей подошла к бревну. Оно было пустым. В полосе лунного света, пробивавшегося сквозь кроны, не было черного силуэта вязаной птицы. «Она забрала его», — пронеслось в голове Уэнсдей, и в груди на мгновение стало легче. — «Ненависть Энид оказалась слабее её привязанности к объектам». Она уже собиралась развернуться, когда её взгляд зацепился за странный блеск в овраге. Уэнсдей склонилась ниже, почти касаясь земли лицом. Там, в тени папоротника, на земле лежали крошечные, растерзанные клочки набивки и спутанные узлы пряжи. Это не было похоже на случайное падение. Это был акт неистовой ярости. Энид не просто оставила подарок. Она растерзала его своими когтями, методично и зло, прежде чем уйти. Уэнсдей замерла, сжимая в пальцах одинокую нить. «Она уничтожила его», — холодное осознание прошило её насквозь. — «Она не забрала якорь. Она выбросила его по частям». Внутри неё что-то окончательно надломилось. Тот самый ворон, которого она хранила так долго, теперь лежал в грязи в виде мусора. Она медленно поднялась, пряча черную нить в потайной шов рукава.

***

Уэнсдей шла по ночному лагерю, и каждый её шаг по гравийной дорожке отдавался в висках сухим, колючим эхом. Она намеренно выбрала самый длинный путь, обходя центральную поляну, где всё еще тлели угли костра, напоминая о недавнем присутствии Энид. Когда она наконец достигла порога своего домика, рука замерла на железной ручке. В голове, словно заезженная пластинка граммофона, крутился образ растерзанных ниток в овраге. Одна-единственная черная ворсинка, зажатая в её рукаве, казалась тяжелее, чем весь свинец этого мира. Уэнсдей зашла внутрь и, не зажигая лампы, прислонилась спиной к закрытой двери. Темнота была её союзником, но сегодня она казалась предательски пустой. «Достаточно», — приказала она самой себе, и этот внутренний голос прозвучал как удар хлыста. Она начала методично, с хирургической точностью, выстраивать вокруг своего разума привычные ледяные стены. Какое нелепое, биологически неоправданное недоразумение произошло с ней за последние сутки? Уэнсдей Аддамс, которая находила эстетическое удовольствие в разложении и меланхолии, вдруг позволила себе испытать нечто, отдаленно напоминающее тревогу за другое существо. И за кого? За это шумное, хаотичное создание, которое пахло клубничным блеском для губ и дешевым лаком для волос. Энид Синклер была воплощением всего, что Уэнсдей презирала: она была сгустком неоновой энергии, невыносимо яркой вспышкой, которая ослепляла её аналитический ум. Этот радужный хаос, эта вечная погоня за одобрением и лайками в блоге — как это вообще могло стать важным? Уэнсдей почувствовала острую, почти физическую тошноту от собственного бессилия перед этой внезапной эмпатией. Она пресекла попытку своего подсознания оправдать Энид. Никаких смягчающих обстоятельств. Никаких «она просто была расстроена». Энид разорвала символ их связи, и это было самым честным поступком, который та совершила за всё время их знакомства. «Она — объект», — твердила Уэнсдей, глядя в пустоту комнаты. — «Инструмент для понимания Багровой Луны. Источник данных. Не более того». Она вспомнила лицо координатора из видения. Его жертва была чистой, лишенной сентиментального мусора. Он просто перешагнул край, став частью механизма. Энид ждала та же участь, и Уэнсдей должна была наблюдать за этим процессом с беспристрастностью энтомолога, препарирующего редкую бабочку. Почему же тогда мысль о том, что этот «сгусток сахарного безумия» исчезнет, вызывала у неё этот раздражающий зуд под кожей? Уэнсдей отошла от двери и села за стол. Она достала блокнот и начала писать, стараясь, чтобы её почерк был максимально жестким и угловатым. Каждое слово было попыткой вернуть себе контроль. Она описывала пульсацию кулона, химический состав озерной воды, вытравливала из текста любое упоминание о чувствах, заменяя их терминами и графиками. Нужно стать холоднее. Еще холоднее, чем раньше. Если Багровая Луна требует жертву, то Уэнсдей Аддамс предоставит её, сохранив при этом безупречную дистанцию. Ведь в конце концов, разве не в этом заключалась её истинная природа? Быть наблюдателем на похоронах мира. Энид выбрала Аякса и свои новые инстинкты. Уэнсдей выбрала истину и холод. Эксперимент продолжался. И на этот раз она не позволит никаким розовым ворсинкам сбить прицел её микроскопа. Уэнсдей закрыла блокнот и легла в постель, сложив руки на груди в своей привычной манере покойника. Она уже почти достигла той благословенной стадии оцепенения, когда сознание начинает дрейфовать в сторону кошмаров, как вдруг почувствовала легкое, едва уловимое покалывание в ладони. Уэнсдей нахмурилась, не открывая глаз. В складках её пижамы или за манжетом куртки, которую она так и не потрудилась аккуратно сложить, что-то запуталось. Она медленно, с неохотой, нарушила свою посмертную позу и запустила руку в карман куртки, брошенной на край кровати. Пальцы коснулись не колючей шерстяной нити, а тонкого, хрусткого листка бумаги. Уэнсдей села на постели. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, падал на её бледные руки, когда она развернула крошечный, сложенный в несколько раз обрывок. Это была записка. Почерк Энид — хаотичный, сентиментальный — ударил по глазам сильнее, чем вспышка магния. «Он черный, угрюмый и молчаливый. Напомнил мне кое-кого, поэтому я его связала». Уэнсдей замерла, и в груди снова возник тот самый острый, режущий укол. Она вспомнила овраг. Вспомнила черные нити, втоптанные в грязь. Энид разорвала птицу, в которую сама же вплела свою суть. Она уничтожила символ своей преданности в тот самый момент, когда Уэнсдей наконец решила его принять. Какая ирония. Какое безупречное, математически выверенное фиаско. Уэнсдей начала методично подавлять вспышку ярости, направленную на саму себя. Какая глупость — позволить этому существу, этому воплощению розового шума и инфантильности, оставить след в её строго выверенном мире. Энид Синклер была всего лишь биологической ошибкой, ярким пятном, которое мешало фокусировке линзы. «Прекрати», — приказала она себе. Еще холоднее. Холоднее, чем лед на дне самого глубокого склепа. Этот человек, похожий на нелепый, визгливый аттракцион с сахарной ватой, не должен был иметь значения. Её чувства к Аяксу, её страхи, её разорванные подарки — всё это было лишь шумом на фоне великой Багровой Луны. Уэнсдей сжала записку в кулаке, намереваясь превратить её в бесформенный комок, но в последний момент пальцы дрогнули. Она не выбросила бумагу. Она медленно положила её на тумбочку, придавив тяжелым подсвечником, словно боялась, что слова Энид могут улететь и заполнить собой всю комнату. Она снова легла, принимая позу покойника, но ледяная стена, которую она так старательно возводила, дала трещину. Там, за перегородкой, Энид наверняка видела сны о лесе и Аяксе, а Уэнсдей Аддамс лежала в темноте, слушая тишину, которая теперь пахла не только пылью, но и горьким разочарованием.

***

Ночь в домике Энид не принесла успокоения. Тишина, которая раньше казалась ей уютным коконом, теперь была наполнена гулом, доносящимся из самой глубины леса. Энид ворочалась на кровати, сбивая простыни в тугие узлы, пока наконец не выдержала. Она рывком села, откидывая пушистое одеяло, и подошла к столу. Ей нужно было выплеснуть это. Ей нужно было заземлиться, привязать себя к реальности, которая стремительно ускользала. Она включила настольную лампу с розовым абажуром, и круг мягкого света выхватил из темноты стопку чистой бумаги и стакан с разноцветными ручками. «Дорогая мама», — вывела она, и её рука заметно дрожала. Энид замерла, вглядываясь в эти два слова. Образ Эстер Синклер — безупречной, властной, пахнущей дорогим парфюмом и сырым мехом — возник перед глазами с пугающей четкостью. Мама всегда знала, как «правильно». Она знала, как должна выглядеть идеальная самка из стаи Сан-Франциско, как она должна ходить, как скалиться и, самое главное, за кого она должна выйти замуж. «Мама, я наконец-то это сделала. Я трансформировалась. В лесу, ночью. У меня белая шерсть, и я... я чувствую себя такой сильной, что, кажется, могу свернуть горы». Энид на мгновение зажмурилась, представляя торжествующее лицо матери. Это письмо должно было стать её триумфом, её билетом обратно в семью, где её больше не будут считать «бракованным экземпляром». «И еще, мама... ты всегда говорила, что мне нужно найти хорошего мужа из приличной семьи оборотней. Чтобы он мог защитить меня и направить. Так вот, у меня есть Аякс. Он не оборотень, он горгона, но он... он любит меня. И он был рядом, когда всё это случилось». Энид перечитала написанное, и внезапно слова об Аяксе показались ей пресными. Она любила его — или хотела любить? Его тепло, его пластыри, его искренность были как надежный берег, но сейчас, в тишине этой ночи, её мысли, словно хищная птица, упорно кружили совсем над другим местом. Она посмотрела на строку про Аякса, но перед глазами внезапно всплыло лицо Уэнсдей. Тот момент в овраге. Холодный взгляд, черная куртка и... ворон. Пальцы Энид непроизвольно сжались, сминая край листа. Она вспомнила хруст, с которым её когти вошли в мягкую шерсть подарка. Вспомнила, как методично, с какой-то извращенной яростью она превращала символ их связи в мусор. Тогда ей казалось, что это акт освобождения. Что, уничтожив ворона, она уничтожает ту часть себя, которая всё еще нуждалась в одобрении этой «смерти с косой». Но сейчас, сидя в одиночестве, она чувствовала лишь удушливую, липкую вину. — Какая же я дура, — прошептала она, и её голос утонул в тенях комнаты. Энид схватила письмо и скомкала его с такой силой, что бумага жалобно хрустнула. Она не хотела писать маме. Она не хотела хвастаться Аяксом, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Всё, чего она хотела в эту секунду — это вернуть время назад. Вернуть тот момент, когда Уэнсдей положила ворона на бревно, и просто... взять его. Она отшвырнула комок бумаги в угол и полезла в нижний ящик комода. Там, под грудой свитеров, лежала её заветная корзинка для рукоделия. Энид вытащила моток черной шерсти — ту самую колючую, жесткую пряжу, которую она когда-то выбирала специально для Уэнсдей. Её пальцы действовали сами собой. Спицы застучали в тишине — быстро, ритмично, почти лихорадочно. Она не смотрела на схему. Она вязала по памяти, вкладывая в каждую петлю свое раскаяние, свой страх и ту странную, болезненную привязанность, которую она так тщетно пыталась назвать ненавистью. «Я сделаю его лучше», — думала Энид, и её когти то и дело цепляли нить, но она не останавливалась. — «Я сделаю его крепче. Чтобы его нельзя было разорвать. Даже если я снова превращусь в зверя». Она вязала час за часом, пока за окном не начал брезжить серый, холодный рассвет. Новый ворон рождался в её руках — такой же угловатый и мрачный, как и первый, но теперь в его крыльях была запрятана тайна. Энид знала, что Уэнсдей, скорее всего, снова проигнорирует этот жест. Или скажет что-то едкое. Но это было неважно. Энид решительно отсекла последнюю лишнюю нить, когда солнце коснулось верхушек сосен. Птица была готова. Она положила её на стол и на мгновение прижала к щеке. Шерсть была колючей, но она грела. Она больше не чувствовала зуда под кожей. Тишина лагеря перестала давить на уши. В этот раз птица вышла другой — более крупной, с резкими, почти хищными очертаниями. Энид вложила в неё всю свою новую, «волчью» энергию. Это был не просто подарок. Это было извинение, запечатанное в шерсти. Она знала, что Аддамс не оценит сентиментальность, но, возможно, она оценит упорство, с которым Энид пыталась восстановить разрушенное. Энид сидела на полу, скрестив ноги. Она посмотрела на корзину, где всё еще лежали остатки вчерашнего письма матери. Те несколько строк об Аяксе, которые она так старательно выводила, теперь казались ей плоскими и безжизненными, как гербарий в заброшенном кабинете биологии. Аякс был её тихой гаванью, её спасением от одиночества, но Уэнсдей... Уэнсдей была штормом, который заставлял её кровь по-настоящему кипеть. — Прости меня, — прошептала Энид, обращаясь к тени за стеной.

***

Уэнсдей лежала в предрассветном полумраке, и каждый шорох, доносившийся из соседнего домика через тонкую деревянную перегородку, казался ей неоправданно громким. Она слышала мерный, лихорадочный перестук спиц — сухой, костяной звук, который не прекращался уже несколько часов. В лагере наступил тот самый час «между собакой и волком», когда тьма уже начала редеть, превращаясь в мутную серую взвесь, но солнце еще не решилось показаться из-за зубчатого края соснового леса. Аналитический ум Аддамс, привыкший препарировать любую аномалию, мгновенно выдал заключение: Энид Синклер снова занимается своим примитивным рукоделием. В этом стуке слышалось упорство, граничащее с одержимостью. «Для кого она это делает?» — этот вопрос возник в голове Уэнсдей против её воли, вонзаясь в сознание, как игла в мягкую ткань. Она вспомнила сцену у костровища. Аякс, его нелепый пластырь с единорогами, его неловкие попытки коснуться плеча Энид. И то, как Энид, израненная и дикая, в итоге нашла в нем свое убежище. Уэнсдей почувствовала, как внутри неё снова болезненно кольнуло, и на этот раз она не стала списывать это на биологический сбой. Это была чистая, концентрированная досада. Она представила, как Энид сейчас, прикусив губу от усердия, вывязывает очередную безвкусицу для своего «горгоны». Возможно, это будет шарф в цвет его шапки. Или чехол для его дурацкого плеера. Энид вкладывала в эти петли ту самую теплоту, которую Уэнсдей вчера так опрометчиво оставила гнить в овраге. «Она вяжет для него», — Уэнсдей, глядя в потолок, где плясали серые тени, нахмурилась. — «Она заменяет разрушенное чем-то новым. Логично. Биологически оправдано. Особи ищут утешения в предсказуемых связях, когда их мир рушится». Мысль о том, что Энид так быстро нашла замену их странному, колючему союзу, вызывала у Уэнсдей чувство, похожее на то, которое испытывает коллекционер, обнаружив, что его самый ценный и редкий экспонат оказался подделкой. Она пренебрежительно отвергла порыв встать и постучать в стену, чтобы прекратить этот раздражающий звук. — Пусть вяжет, — прошептала она в пустоту комнаты. — Пусть укутывает свой страх в шерсть и акрил. Это не отменит того факта, что Багровая Луна уже отметила её своим клеймом. Уэнсдей перевернулась на другой бок, пытаясь заглушить перестук спиц подушкой. Записка Энид под подсвечником на тумбочке — та самая, где упоминалась «частичка её сути» — теперь казалась ей издевательством. Если Энид так легко разделила свою «суть» между черным вороном в овраге и новым подарком для Аякса, значит, эта суть не стоила того, чтобы Уэнсдей тратила на неё свои ментальные ресурсы. Она заблокировала любые проблески эмпатии. Она станет еще жестче. Еще безучастнее. Если Энид выбрала путь «нормальности» и розовых шарфов для парня-горгоны, Уэнсдей Аддамс выберет путь одинокого охотника за правдой. Спицы за стеной наконец замолкли. Уэнсдей услышала тяжелый, облегченный вздох Энид и шорох отрезаемой нити. Работа была закончена. Подарок для Аякса был готов. Уэнсдей закрыла глаза, заставляя себя погрузиться в холодный, лишенный образов сон. Завтра начнется финальный отсчет, и она не позволит ни одной вязаной петле затянуться на её горле. Она была Аддамс, а Аддамсы не ревнуют к горгонам. Они лишь наблюдают за тем, как быстро сгорают чужие иллюзии в багровом свете восходящей Луны.