Красным по черному

      «После моей смерти пусть земля смешается с огнем.»       Я видела эту книгу, она мне будто даже снилась, но теперь я не могу ее найти. Все корешки снова стали безымянными и бессмысленными, а стол, на котором я ее оставила, когда пошла говорить с Циарой, теперь пуст. Как же ненавижу. Ради чего все это было?       Протискиваюсь между стеллажей, пытаясь снова найти глазами две буквы. «Р» и «Л». Мои инициалы или просто совпадение? В этом месте не бывает совпадений.       Темнота и теснота давят на меня, а я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то в конце стеллажа. Мой локоть касается удивительно гладкой, но твердой поверхности, вроде стекла или… Я поворачиваю голову, и замечаю блеск во мраке. Блеск глаз моего отражения. Серьезно, опять? Зеркало в библиотеке? Придумайте что-то интереснее.       Я стою боком к тому, что должно быть стеной. А темный силуэт в отражении повернут лицом, на котором… Улыбка?       Она — то есть я, но не совсем — поднимает ладонь, и на ладони светится нарисованное хной солнце. Я отступаю назад, шаркая плечами по пыльному необработанному дереву. Мелкие частицы врезаются в ткань рубашки.       Поспешно выхожу на свет.       — Ты что-то ищешь? — спрашивает Лотте, отрываясь от своих записей, и поправляет съехавшие очки. Днем он выглядит менее безумным, нежели ближе к ночи.       — Я оставила тут книгу. Теперь ее нет.       — Ты ее прочитала, — он пожимает плечами.       — Нет.       — Да. Если ты оставила что-то в библиотеке — это становится собственностью отеля, знаешь, считается ненужным. Особенно книги. Иногда они исчезают прямо в руках, а может, их вообще не существует. Может, и нас… Не оставляй тут оружие. О, а ты уже получила оружие? — этот вопрос он задает с особо воодушевленным видом, а у меня мурашки бегут по коже.       — Получила, — неуверенно отвечаю я. Слишком мягкое слово для произошедшего.       — Меня нож нашел в комнате кривых зеркал, — он ведет плечами, будто ему холодно, но библиотека — самое душное помещение в отеле, на мой взгляд. Мне тоже не хочется это вспоминать. — Мою ногу, если быть точнее.       — Ты… был ранен?       — Здесь ножи любят падать с потолка. Особенно, когда тебе страшно. Эйра сказала, что я хотел защититься, и отель меня услышал, и, наверное, это правда. Там хочется… иметь при себе нож. Но не в ноге.       — Ужасно, — комментирую я сухо. Так же сухо, как у меня во рту. Значит, я действительно была в шаге от смерти. Буквально. Никогда к этому не привыкну.       — Хочешь пойти прогуляться? — резко переключается Лотте.       — Что сделать? — чувствую, как подпрыгивают мои брови. Указываю в неопределенным направлении, имея в виду «за пределами отеля». — Там?       — На улице, — он говорит это так легко, даже с улыбкой, будто там нет густого леса, неизвестных существ и холодного темного озера, населенного так называемыми пираньями. — Погода хорошая. Здесь странно устроена погода, да и время странно течет. Знаешь, мы не стареем, я это понял, когда Зои сказала, что ей уже должно быть больше восемнадцати, но ты ее видела? Она любит быть в лесу, но не любит выходить одна.       — Ее нетрудно понять. Точнее трудно. Там же эти… существа.       — Надзиратели.       — Они действительно так называются?       — Тут никто никак не называется, тут всех как-то называют. Инструкций нет. До заката надзиратели не выходят, если не подходить близко к воде, то улица чиста. Ты же не хотела сидеть тут вечность в четырех стенах? А их ведь не четыре, точно не четыре. Пойдешь?       — Наве…       — Возьми оружие. На всякий случай. По моим расчетам, закат будет раньше, чем обычно, а еще может пойти снег или дождь. Я пойду, соберусь и найду Зои… Постараюсь найти. Мы будем ждать в холле, не забудь верхнюю одежду.       И собрав в небрежную кучу все свои принадлежности, он ретируется, роняя и на ходу поднимая желтые листы. Когда дверь хлопает, меня обдает приятной прохладой. В спину упирается взгляд не-моего отражения.       Через время я уже шагаю по холлу, готовая к прогулке. Ладно, создавшая видимость готовности.       Мои пальцы опускают на темную деревянную поверхность три объекта: нож, чехол из кожи по форме и короткий шнур с большой бусиной. Лотте пару раз в замешательстве моргает, глядя на тумбу у дивана в холле. Поправляет очки.       — Я понятия не имею, что с этим делать, — признаюсь я, пряча руки в карманы пальто, и черный габардин еле ощутимо царапает кожу, как колючий свитер.       В светло-карих глазах Лотте появляется понимание. Он уже открывает рот, чтобы протянуть звук «а», но его заранее перебивает кисло-сладкий голос из-за моей спины:       — Так вот кто твой герой, — от ее презрительного фырканья мне хочется закатить глаза ровно в той же степени, что и убежать отсюда подальше. — Болтливый физик.       Циара возникает передо мной, как живая перегородка. Эмоционально изолировать не вышло, она физически попытается отрезать — правильно? Ее нахальные руки тут же подхватывают мой нож, крутят, упирая острие в подушечку среднего пальца, а ядовитые глаза разглядывают поблескивающий металл.       — Когда ты его получила? — спрашивает она. Меня коробит от вида того, что именно эта девушка держит мое оружие.       — Не твое дело, — огрызаюсь я. — Отдай.       — Перед нашей встречей? — ее губы, навязчиво мельтешащие перед моим лицом, изгибаются с загадочной сладостью. Я помню их вкус. К сожалению, помню.       — Да.       — Ты действительно хотела это сделать, — произносит она с наслаждением. — Невероятно.       — Отдай мой нож.       — Тебе надо научиться пользоваться этой штукой, а то себя прирежешь, — Циара перехватывает рукоять, указывая острием на меня, как на мишень, и я рефлекторно делаю шаг назад. Счастливо улыбнувшись, она оборачивается к Лотте. — Ученый.       Тот безмолвно делает шаг в сторону, снова возникая в моем поле зрения, но лишь частично — остальное все равно перегораживает Циара. Она снова меняет положение ножа, в этот раз хватаясь за лезвие, берет с тумбы шнур и протягивает оба предмета Лотте.       — Закрепи темляк, — я слышу в ее тоне сухой приказ, странное пренебрежение контрастное с привычной игривостью на грани абсурда.       Парень неловко кивает и забирает все из ее рук.       — Я могу сама об этом попросить, — раздраженно говорю я. Почему она вообще распоряжается моими вещами, почему Лотте ее слушается, почему она ведет себя так, будто ничего не случилось?       — Я уверена, что ты до этого момента не знала, что такое темляк, — парирует Циара, и я вынуждена признать ее правоту, но только в этом. Она тянется к кожаному чехлу. — Ты же додумалась надеть ремень?       — Нет, — неуверенно отвечаю я. Она закатывает глаза. — Откуда я должна была знать, что…       — Не хочешь думать, котенок, или я тебе последние мозги вчера вышибла?        — Это я вышибла, — у меня у самой мурашки идут от этого тона или от ее взгляда, вдруг облившего меня кислотой — понятия не имею, но если я ее задела, то это отлично. Если она меня, конечно, не убьет. Не знаю, чем я думаю, когда разговариваю так с ней.       Циара цокает языком, и ее ладони скользят под ее же рубашку. Немногочисленные голоса постояльцев жужжат на фоне белым шумом, когда я слышу, как звякает металлическая пряжка ее ремня. Сглатываю, моргая дольше положенного.       Когда открываю глаза, она подходит ко мне почти вплотную, перебрасывая ремень через талию под пальто. Холод мертвой кожи ощущается сквозь тонкую ткань рубашки позади, но ни идет ни в какое сравнение с теплом тела впереди. Она сегодня пахнет больше табаком, чем ягодами — забыла про духи?       — Я могу сама, — уверяю ее снова.       — Я тоже могу сама, но приятнее все же с человеком, — не знаю, чего еще я от нее ожидала. Начинаю привыкать. Или уже… привыкла.       Циара продевает свой ремень через шлевки моих брюк, после чего резко дергает оба конца, почти вынуждая меня врезаться носом куда-то в ее открытые ключицы, и я едва удерживаю себя от этого унизительного падения.       — Не давит? — неожиданно заботливо интересуется она.       Я теперь вижу в каждом ее слове обман, но иногда эта обертка так красиво блестит, что конфетка просто не может быть невкусной. И она вероятно не будет. Ртуть ведь нужно добавлять во вкусные конфеты, иначе никто не захочет их есть.       — Нет.       — Ты правша?       — Правша.       Почему это звучит так нормально? Оно не должно так звучать, это режет слух, уже привыкший к скрипу вилки по керамическому дну тарелки.       Циара наконец поднимает с тумбы чехол, продевает петлю через ремень и закрепляет.       — Ученый?       — Меня зовут Лотте, — неожиданно твердо произносит парень. Боже, я надеюсь, он не слышал весь наш разговор.       — Вдохновился дерзостью подружки? — грубит Циара, и поворачивается ко мне уже с ножом. Вставляет его в ножны — я вспомнила название. Или это что-то из конного спорта? Не уверена, но вместе с ножом эта штука будто стала весить тонну. — Проверь захват, Рут.       — Что? — спрашиваю с отчаянным желанием подтянуть брюки, хотя они сидят надежно даже без ремня, а с ним — тем более.       — Ты забыла свое имя после нашей встречи или не поняла, что я имею в виду?       — Последнее, — уточняю, уже игнорируя очередной глупый намек.       — Попробуй выхватить нож из ножен, — все же я была права насчет названия. — Нижний захват, чтобы мизинец был рядом с лезвием. Сначала накинь петлю на запястье.       Я отодвигаю край пальто, примеряю положение руки, со второго или третьего раза накидываю петлю, после чего обхватываю рукоять и вытягиваю лезвие из кожаного плена. Уголки губ дергаются. Странная почти детская радость.       — Удобно? — спрашивает Циара и жестом показывает спрятать оружие обратно. Я бы могла прямо сейчас всадить ей в плечо нож, но почему-то слушаюсь.       — Наверное, — отвечаю я, в жизни державшая нож только на кухне, и то наверняка неправильно по мнению любого хорошего повара. Мне двадцать… двадцать один, а я не умею ровно резать хлеб, откуда я знаю, удобно ли мне сейчас? Но определенно лучше, чем без оружия.       — Пальто не застегивай, главное.       Я поднимаю голову, пытаясь взглядом указать на глупость ее очевидного утверждения, но в ее глазах… гордость? Циара улыбается и обходит меня, даже огибает, едва не касаясь плечом, и ретируется в сторону ресторана. На входе сталкивается с Деброй, что-то говорит, пока та не отрывает от меня потухших зрачков с покрасневшими белками.       — Можем идти, — с ноткой усталости говорит Лотте. Я веду плечами, поворачиваясь к нему. — Вон там Зои.       Слежу за его взглядом, направленным на девушку, нет, скорее на девочку — на вид она едва перешла порог подросткового возраста. Она такая невесомая, что я первым делом проверяю прикованы ее ноги к полу или она парит в воздухе, как призрак, потому что она более напоминает бестелесную душу, чем человека. Белое платье, болезненно бледная кожа, две черные косы. И только ботинки с потертой кожей, облезшими шнурками и старой грязью на подошве дают понять, что Зои жива. К тому же они явно больше ее ног. Странно.       Ее обувь останавливается напротив моей.       — Привет, Лотте. И тебе привет, Рут, — здоровается она, и только теперь мои глаза находят ее лицо, а ее…       Можно сказать, что она смотрит на меня в ответ? Просто ей… Нечем смотреть. Ни зрачков, ни радужки, только бесконечное белое пространство, как два шарика из папье-маше. Сухие едва тронутые розовым губы держатся прямой линией, но мне кажется, что она улыбается — не так, как это происходит обычно.       — Привет, — отвечаю неуверенно. — Зои.       — Ты еще пахнешь ладаном, — заверяет она, слегка проведя вздернутым носом в воздухе рядом со мной. — И землей.       — Что?       — Идемте, — прерывает Лотте, потом наклоняется ко мне, — Она не объяснит.       Зои накидывает куртку, которая явно ей велика — едва виднеются выглядывающие из рукавов кончики пальцев. Странно. Я еще не видела здесь постояльца, у которого одежда была бы не по размеру. Но и детей я здесь не видела. Хотя Лотте говорил, что Зои восемнадцать лет, и был прав в том, что на свой возраст она совсем не выглядит.       Мы всей троицей шагаем к выходу. Чем ближе дверь, тем ближе к моему горлу подбирается страх и одновременно с ним звенящая надежда. Я так долго сидела в отеле, дышала пылью, духами и горечью неволи. Я уже забыла, что такое улица, помимо однообразной картинки за окном.       Лотте дергает на себя ручку одной из двух тяжелых дверей, держит плечом, пропуская вперед Зои. Я чуть медлю, прежде чем переступить порог.       Когда позади звучит глухой хлопок, а мои ботинки ступают на сырые доски, я вдыхаю. Свежий воздух наполняет легкие, обдает ноздри влажностью, запахом глины, хвои и дерева, и мне хочется забрать этот воздух с собой, но его не пронести в карманах и не набрать в мешок. Он повсюду, но он неуловим. В обычной жизни мы даже не замечаем того, без чего умерли бы в течении пары минут.       В последний раз я стояла на этом крыльце босая, продрогшая и напуганная. Сейчас я защищена, меня греет пальто и обувь, но общее ощущение наготы не оставляет до сих пор.       Озеро на прежнем месте. Недвижное и темное, едва волнуемое ветром. Лес стоит, как крепость, а туман выползает из него, подобно огромной амебе, тянущей к отелю псевдоподии. Солнце за облаками кажется маленьким и незначительным, пока висит высоко над сосновыми макушками и еле-еле дотягивается до нас рассеянными лучами.       Оба моих спутника спускаются с крыльца. Я следую за ними. Ноги теряют твердую опору и опускаются в мягкую смесь песка и глины.       — Облака нехорошие, — бурчит Лотте, хмуро глядя на небо. — Никто не чувствует дождя?       После его слов мне кажется, что на щеку что-то капает, но я не чувствую влажности, когда вытираю ее тыльной стороной ладони.       — Будет снег, — тихо утверждает Зои. — Вы чувствуете, как мороз кусает кожу? Вот смотрите.       Она останавливает нас и указывает на замерзшую лужу под своими ногами. Мы почти у кромки леса — здесь пляжный песочный берег сменяется травянистой лужайкой с подобными проплешинами. Нога Зои медленно, изучающе скользит по тонкому белому льду, а потом ломает его с хрустящим звуком, который странным образом успокаивающе на меня действует.       Мы идем дальше, и скоро первые стволы деревьев остаются позади. Туманные объятья становятся все плотнее. В один момент я понимаю, что не вижу своих спутников, ушедших вперед, только слышу, как изредка ломаются ветки под их ногами.       Мою штанину задевает что-то живое и проносится мимо бурым пятном. Белая пелена тут же его поглощает. Но звуки такие знакомые. Где я это слышала?       Тяжелое дыхание, хлюпанье… Кто-то внизу отчетливо чихает, и мне в голень тыкается что-то мягкое. Я опускаю взгляд. На меня смотрят два алых глаза посреди черной вытянутой морды, и я отшатываюсь в страхе. Это собака?       Из тумана появляется еще одна — коричневая с черными глазами, еще несколько, и все сбегаются к моим ногам, радостно чихая и поскуливая, а я стою в полном замешательстве. Сердце колотится с нечеловеческой силой. Они… не злые. Ведь так? Почему я не могу пошевелиться?       — О, тебя нашли гончие, — звучит из-за спины голос Лотте, и я слышу, что он улыбается. — Ты им нравишься. Афина их обожала, этих она называла бурыми, а этих алыми, хотя они черные, но глаза красные, видишь?       — Вижу, — сдавленно отвечаю я, проглатывая вязкую слюну.       — Они не кусаются, только иногда тягают за штаны. Если заблудимся — они выведут нас к отелю.       Лотте наконец-то появляется в моем поле зрения, наглаживая одного пса по черной голове. Это слишком нормально, хоть они и совсем не нормальные. Гончие. Я тянусь пальцем к черному носу и к моему пальцу начинают тянутся другие черные носы, беспорядочно тыкаясь в ладонь.       Пока я пытаюсь повторять за Лотте и дрожащими руками гладить собак, где-то рядом появляется Зои — она совсем сливается с туманом, потому что она сама как этот туман.       Маленькую ранку на моем носу неожиданно жжет. Все гончие разом замирают на мгновенье, невероятно осознанно глядя вверх, а потом вдруг в один голос начинают лаять и протяжно выть, сгоняя меня, Лотте и Зои ближе друг к другу. Пара псов отрывается от стаи, огибая нас.       — Уходим, — твердо говорит Лотте, перехватывая мое запястье и, видимо, запястье Зои тоже. Тянет на себя, следуя за двумя мелькающими хвостами.       С неба срываются мелкие снежинки, позади слышится истошный лай, впереди возникает озеро. Мы обегаем полукруглый берег, цепляясь за камыши. Ноги утопают в мокром песке, а в голове что-то бешено пульсирует, разбегаясь жаром по всему телу. Когда мы добираемся до крыльца, лай резко прерывается, сменяясь гробовой тишиной, и звук биения трех сердец лишь добавляет ей глубины.       Стоит Лотте потянутся к двери, как она открывается, являя высокую фигуру Циары. От нее веет бодростью и этой уже знакомой детской радостью, и я сразу понимаю — она идет убивать то, от чего мы бежим. Следом каменной тенью движется Эйра.       — Котенок, хочешь с нами? — явно несерьезно предлагает Циара, вытаскивая из-под куртки нож. Я вижу свое размытое отражение в металле.       — Нет. Что там вообще такое? — я указываю в сторону, где снег медленно покрывает собой землю.       — Смерть, — зеленые глаза будто бы становятся ярче, загораются фосфором от этого слова. — А это даже круче, чем секс.