Красным по черному

      Я стою неподвижно так долго, что на моих губах высыхает яд, оставленный Циарой. Впитывается в нежную кожу. Проникает внутрь, растворяясь в пустоте. Коридор перед глазами размыт, как сквозь стекло, покрытое конденсатом.       По щеке стекает что-то мокрое. Я наконец отмираю, смахиваю каплю тыльной стороной ладони и долго смотрю на мокрое пятно на костяшке, как если бы рука мне не принадлежала. Та самая рука. Ее уже не жжет. Жжет глаза.       Нет-нет-нет. Нельзя этого делать. Только не из-за нее.       Я шмыгаю носом и обхватываю саму себя руками, вновь ощутив неизменный сквозняк. Хочется в тепло, но я, кажется, давно разучилась его чувствовать. Только если оно не сносит меня жаром.       Нужно идти. Не потому что она сказала, а потому что правда нужно. Отрываю от пола ногу, словно заново учусь ходить. Иду. Надеюсь, в свою комнату.       Скоро передо мной возникает дверь, но от нее тоже веет жутким замогильным холодом, каким-то чужим, неправильным, неожиданным. Но это тупик. Оборачиваюсь и вижу позади себя кромешную темноту, в которую заходить совершенно не хочу. Дергаю на себя ручку двери.       Это не моя комната.       Меня встречают свечи, много разных свечей и много их отражений во многих зеркалах. Дверь захлопывается, ударяя меня ручкой в спину. Я отскакиваю и в зеркале напротив мелькает темный силуэт — это ведь я? Мне нужно уйти, но… Господи, я сейчас совсем не готова. Я хочу к себе. Я хочу домой.       Толкаю дверь спиной. Не поддается. Пытаюсь не глядя опустить ручку, но она тоже сопротивляется моим попыткам выбраться из этого места.       Вопреки душащему страху, медленно поворачиваюсь по кругу. Осматриваюсь. Силуэт движется вместе со мной, возникает в других зеркалах по мере приближения. Значит, это я, значит, мне некого бояться. Но лучше бы я была не одна.       Наконец подхожу так близко, что вижу более подробные очертания своего отражения — как же убито я выгляжу. Что у меня на голове? Наклоняюсь, и оно наклоняется вместе со мной, выставляя на свет русую макушку и… И торчащий из нее нож.       Отступаю резко. Судорожно выдыхаю. С осторожностью и внутренней мольбой ощупываю голову, но ничего инородного не обнаруживаю.       Обессиленно опускаюсь на колени, пытаясь проглотить ком в горле. Держу руку у груди, словно это облегчает напряжение. Не облегчает. Спутанные волосы валятся вперед, прячут меня от зеркал, от моих же многочисленных взглядов со всех сторон. Не моих, но почти моих.       Случайно ловлю один, проникающий между склеенными прядями. И исчезаю. Не я. Все исчезает, а я словно перемещаюсь в какое-то ужасное, но родное место. Домой.       — Он плохой человек? — слышу собственный детский голос откуда-то издалека. — Почему все говорят, что он хороший?       — Потому что для них я — плохая, — хрипло отвечает Джейн, и я вижу ее смазанную, растекшуюся по всему лицу тушь. Уже сухие дорожки с налипшими на кожу черными кусочками, мокрые пятна на растянутой футболке. — Я все придумала.       — Но ты не придумала? Он тебя обижает?       Ее глаза встречаются с моими. Бледно-голубые, словно слезы вымыли из них яркость — в моих ее никогда и не было. Ее лицо уже ничего не выражает, хотя совсем недавно было изуродовано истерикой.       — Я не могу тебе сказать, Рут. Ты еще маленькая. Ты не должна была узнать. Я заберу тебя отсюда раньше, чем ты станешь взрослой, и все будет хорошо, обещаю. Мне бы только… Самой вырваться. Немного подождать, и…       Картинка плывет, как расплавленное олово, обжигает что-то более чувствительное и глубокое, чем кожа. Что-то более чистое. Не покрытое невидимыми отпечатками. Не испачканное мерзостью.       — Ты уже взрослая, Рут, ты все понимаешь.       — Ты встречалась с мальчиками, Рут?       — Ты гораздо умнее своих сверстниц, Рут.       — Ты выглядишь старше, Рут.       Рут. Рут. Рут.       Я не хочу смотреть дальше. Меня там уже нет. И его нет — я постаралась, чтобы его больше нигде и никогда не было. Не хотела, но постаралась.       Меня бьет крупная дрожь. Я снова здесь, на полу в окружении зеркал. Мои ладони упираются в ковер, и в кожу впивается жесткий ворс, наверняка оставляя красные следы. Я зачем-то снова бросаю взгляд туда, куда меня недавно — хотя по ощущениям очень давно — буквально затянуло.       Вижу девочку пятнадцати лет и то, как ее нога толкает бутылку. Как водка льется на пол. Как падает окурок. Слышу как пес скулит, когда его поднимают на руки и выносят из дома. Что бы с ними было, если бы… Если бы этого не произошло? Что бы было с ней?       Отворачиваюсь. Откидываю от лица волосы, цепляясь глазами уже за центральное зеркало. В нем нет отражения. В нем ничего нет. И меня. Или всего.       Темнота густая и липкая. Кажется, если я открою глаза, она просочится мне под веки, лишая зрения так же, как лишила дыхания и возможности двигаться. Я не шевелюсь, потому что она не позволяет или потому что мне страшно? Она вообще есть на самом деле?       Моей ладони касаются холодные пальцы. Я почти отдергиваю руку, но ее вдруг бережно обхватывают и тянут, вытаскивая меня из черного кокона, как из куска желе. Это не она. Она так не умеет. Я бы хотела, чтобы… Нет.       Свет бьет в глаза, а потом медленно рассеивается.       Я знаю это место. Здесь было хорошо. Всегда. Когда здесь стало плохо, я перестала сюда приходить.       Окна открыты настежь, ветер треплет постеры на стенах, лепестки многочисленных сухих и самодельных цветов различных видов и ловец снов над кроватью. Высокий фикус в углу медленно, но верно желтеет. Мой смазанный взгляд бегает по комнате, цепляясь за знакомые, но будто ускользающие из-под носа детали. Плед, сшитый из лоскутов, открытая вешалка с многослойными юбками, потертыми джинсами и яркими рубашками, огромная надпись «Мир» на стене. Все такое… Ненастоящее. Ненадежное, словно вот-вот рассыпется на мелкие частицы, впивающиеся в босые пятки.       Люди. Они то появляются, то исчезают, то говорят, то молчат. На краю кровати, на подлокотниках горчичного кресла, на круглом ковре с бахромой. Я не могу их сосчитать. Не могу назвать по именам. Но они шумные и пахнут кислым дымом, разъедающим мне глаза. Я не чувствую себя своей, но они кажутся родными.       Солнечный луч рисует полосы на полу. А потом вдруг исчезает, сменяясь синим лунным светом. Так быстро. Так странно. Люди пропадают. Остается только Рене.       Рене. Я помню.       — Рут, — звучит ее голос.       Так сладко, что у меня кружится голова. В сердце, на самом дне, как осадок, теплится нежность, почти забытая под грузом бескрайней пустоты. Ее ладони находят мое лицо, а губы встречаются с моими губами. Я помню эту ночь. Я помню, как было хорошо. Но я… Не чувствую.       — Самозванка, — вдруг холодно говорит Рене, и этот голос ей не принадлежит. Ее дыхание обдает кожу северным ветром.       Когда я открываю глаза, она смотрит на меня с нескрываемым разочарованием. Ветер треплет ее волосы и безжалостно играет тонкими косичками, янтарные глаза темнеют, словно грозясь снова погрузить меня в липкий удушающий мрак.       Я удивительным образом понимаю, почему она изменилась. Это странно. Ведь она не могла успеть узнать об этом. Я не рассказывала. Хотела, но у меня никак не получалось, я ведь уже провозгласила себя частью их компании, они приняли меня, как свою, а я… Все время была волком в овечьей шкуре. В их понимании я должна была передавить каждого. Не собиралась, но должна была.       Мою спину вдруг обдает жаром, и я в страхе отскакиваю от стены. Рыжие языки пламени тянутся ко мне, вынуждая отступать дальше и дальше до тех пор, пока перед глазами не возникает комната.       По телевизору идет юмористическая передача со второсортными шутками, этот человек курит, и едкий дым от сигареты забивает мне глаза и горло. Я не вижу или не хочу видеть? Не могу или не хочу дышать в этом месте? Огромное серое облако поглощает и комнату, и телевизор, и этого человека, а потом обращается огнем.       Откуда-то доносится собачий скулеж, вводящий меня в еще больший ужас. Лаки. Я забрала Лаки, почему он здесь? Почему я здесь? И где конкретно это «здесь»?       Хруст дерева, отвратительно обыденный храп, вдруг сменяющийся криком адской боли, жар огня и ощущение злого взгляда, сверлящего мою спину — все смешивается в единую паническую картину с растекшейся по ободку краской. Я не могу дышать, я ничего не вижу, но я должна найти собаку. Он где-то…       «После моей смерти пусть земля смешается с огнем.»       Живое пламя нахально обхватывает мое тело. И я вдруг чувствую чужую улыбку своими губами. Не поцелуй — акт власти, вызывающий во мне больше эмоций, чем все ночи с Рене вместе взятые. Я чувствую, и мне от этого так мучительно хорошо.       Удар. Давай, теперь скажи, что ты меня утопишь, напомни, что я жива исключительно благодаря тебе и оставь меня наедине с этими всепоглощающими чувствами. Я хочу ненавидеть тебя, Циара.       Мои веки размыкаются. На меня смотрит Рене. Что?       Я не знаю, как это вышло. Этого не было. Я не могла. Она смотрит на меня, и ее глаза в полутьме поблескивают от слез. Она держится за щеку, и след от моей пощечины светится красным. Я хочу что-то сделать. Извиниться. Объяснить. Обнять. Но слова не идут, а тело не слушается.       — Рут, — повторяет Рене уже расстроенно. Ветер покачивает ее волосы, но не может поднять тонкие косички с кольцами. — Что с тобой?       Она поднимает руку. На коже хной нарисовано солнце. Солнце. Мир. Пацифизм. Моя — моя ли? — идеология. Мое предательство. Я с самого начала не была достойна этого общества. И в отеле «Мор» я это доказала.       — Прости, — мои губы шевелятся, но голоса почти нет.       — И ты.       Рене берет со стола оранжевый бутылек, открывает и переворачивает. Таблетки ударяются друг о друга и о пластиковые стенки с характерным звуком, похожим на перекатывание бусин. Ее многочисленные украшения так же шуршат между собой. В тишине это кажется таким хрупким и нежным звуком. Таким же, как Рене. Таким же, как жизнь.       Рене никогда не торопилась. Таблетки одна за другой перемещаются на ее язык и пропадают в горле.       Она вновь показывает мне солнце на своей опустевшей ладони. Ее лицо озаряется счастливой улыбкой, глаза закатываются, и мы одновременно падаем в разные стороны. Она исчезает.       А я возвращаюсь, словно зеркало меня выплевывает. Меня отчаянно душит до боли знакомое чувство, которому я не могу дать названия, потому что его или слишком много или недостаточно.       Сколько времени прошло? Сколько мне еще здесь быть? Я вообще выйду или буду проводить вечность наедине с зеркалами и прошлым? Это странно, что мне хочется вернуться в отель? Будто это место находятся где-то за его пределами и за пределами моего понимания тоже.       Поднимаюсь, унизительно опустив глаза в пол. Иду медленно, будто так зеркала не заметят моих движений. Кажется, если посмею ускорить шаг или сделать что-то слишком резко, то буду вынуждена вернуться обратно. Я же хотела домой. Я была дома. И теперь я не хочу никуда. Особенно домой.       У самой двери замечаю металлический отблеск на полу. Наклоняюсь. Трогаю. Чувствую гладкость металла, остроту, шероховатость рукояти. Нож. Спасибо, что не в голову. Просто лежит и ждет, видимо, меня — кроме меня тут больше никого нет.       Смиренно поднимаю, и толкаю дверь. В этот раз она легко поддается, но на радость я сил не нахожу. В глаза ударяет свет, а в желудок — голод. Я бы хотела сразу пойти спать, но коридор приводит меня в ресторан, и я понимаю почему.       За первым же столиком сидит Лотте и подзывает меня к себе быстрее, чем мою вымученную фигуру заметит Циара, за что я ему премного благодарна. Осторожно прячу нож в рукав и сажусь напротив.       — Я испугался, — говорит он, и его глаза за стеклами очков выражают именно это. — Тебя не было, не знаю, дня три по ощущениям, хотя тут с этим сложно. Бывает такое, знаешь, нет человека пару дней, а потом он появляется в холле, но уже не… живой? И не совсем… Целый. В общем, да. Это которые в лес уходят, Лесники, вот я и подумал, что ты тоже. Прости, ты, наверное, есть хочешь, а я тут с этими ужасами.       Вместо ответа я киваю, а потом заказываю у официанта явно больше еды, чем смогу съесть, но сейчас мне все равно. Да и всегда все равно, какая к черту разница, если еда здесь безлимитная?       Чувствую на себе цепкий взгляд ярко-зеленых глаз. Лотте продолжает о чем-то болтать, невзирая на мою незаинтересованность, зато создавая звуковой фон. Мне приносят заказ, и я впервые следую совету Циары — наслаждаюсь. Потому что других вариантов у меня нет.