Ритм для мёртвых звёзд

      В подвале стоял тяжёлый запах: смесь антисептика, застарелого табака и чего-то сладковато-гнилистого, что всегда исходит от тел, накачанных синтетикой. Кисловато-приторный, с нотками разложения, он висел сейчас в воздухе плотной завесой и оседал на языке.       Мерное, сухое жужжание тату-машинки заполнило подвал, окончательно вытесняя гул старого холодильника. Этот звук — электрический, монотонный, впивающийся в уши — вдалбливался в натянутые нервы Тэхёна не хуже иглы. Он проникал в черепную коробку, вибрировал где-то в затылке, отдавая в зубных корнях тупой ноющей болью.       Чонгук действовал уверенно и буднично. Не первый раз на его кресле клиент, судя по всему, под экстази вперемешку с алкоголем. Чёрные нитриловые перчатки с характерным сухим щелчком облепили его пальцы. Резина плотно обтянула фаланги, и Тэхён наблюдал, как эти чёрные пальцы приближаются к его шее. Несмотря на то, что Тэхён не первый и далеко не последний идиот, внутри у Чонгука всё ещё клокотало глухое раздражение: он ненавидел работать с «плывущими» клиентами, но ощущение скомканных купюр в заднем кармане джинсов заставляло засунуть своё нежелание куда поглубже.       Чон достал из стерильного блистера иглу. На маркировке чётко значилось: 0.35 mm. Стандартная стальная заточка, предназначенная для того, чтобы оставить чёткий, жирный след, вбивая краску глубоко под дерму. Чонгук на мгновение задержал взгляд на остром кончике. Всего треть миллиметра — ничтожная дистанция, отделяющая стерильный холод подвала от живой, пульсирующей, пропитанной экстази крови этого идиота.       — Голову ниже. — Чонгук жёстко, почти грубо надавил ладонью на затылок Тэхёна. — Сказал же, блять, ниже. Вот так. — он уже буквально вжимал его подбородком в грудь, чувствуя, как под пальцами пульсирует чужое горячее тело.       Нужно было максимально натянуть бледную кожу на задней стороне шеи, прямо над выпирающими позвонками. Тэхён сидел в кресле, вцепившись пальцами в потрескавшийся винил подлокотников с такой силой, что ногти едва не прорывали обивку. Без сверкающей куртки на плечах и в таком положении он казался совсем уж прозрачным. Под беспощадным, слепящим светом ламп было видно каждое движение мышц, каждый перекат лопаток, и то, как бешено, в такт сорванному сердцу пульсирует вена на виске, а сквозь тонкую кожу просвечивала голубоватая сетка сосудов.       Чонгук уже выбрал, где и что набьёт этому парню. Раз он сам дал волю его фантазии, то у него как раз завалялся эскиз, который идеально подойдёт для этой бледной шеи. Мотылёк — существо, живущее мало и сгорающее в первом же пламени. Символично до тошноты, но так, возможно, в этой татуировке, набитой в отходняк, будет капля смысла, которая никому не сдалась.       — У меня сейчас мозги вытекут от этого жужжания, — подал голос капризный клиент. Его глаза зажмурились сами собой так сильно, что под веками заскакали разноцветные всполохи и блики. Голос звучал сипло, срываясь на хрип, слова путались, налезали друг на друга.       — Терпи. Ты сам этого захотел, — грубо отрезал Чон. Он не собирался сейчас утешать неудавшегося наркомана, который решил наградить себя татуировкой в состоянии полного отключения от реальности.       Чонгук смочил салфетку антисептиком и грубо, в несколько размашистых движений протёр шею. Ледяной спирт заставил Тэхёна выгнуться: по телу мгновенно прошла волна судорожной дрожи, а кожа покрылась мелкими, колючими пупырышками. Чонгук приложил трансфер — ядовито-фиолетовый отпечаток мотылька. Острые, сложенные крылья спускались по обе стороны от выступающих позвонков, а звезда между ними значилась прямо на одном из них. На фарфоровой коже Тэхёна этот рисунок выглядел чуждо и неуместно — как клеймо на скоте, предназначенном на убой.       Чонгук последний раз проверил вылет иглы и нажал на педаль.       Как только сталь калибра 0.35 рванула верхний слой эпидермиса, Тэхён дёрнулся так, будто через него пропустили высоковольтный разряд. Под действием экстази его рецепторы были выкручены на максимум; обычное жжение превращалось в ощущение, будто шею медленно вскрывают ржавой пилой. Нервы, оголённые химией, передавали в мозг сигнал колоссальной боли. Чонгук даже в моменте подумал, что парень отключится после первых погружений иглы, но на удивление он оказался достаточно стойким, чтобы весь процесс оставаться в сознании.       — Сидеть! — рявкнул Чонгук, стальной хваткой фиксируя челюсть парня. Его пальцы впились в скулы Тэхёна, не давая ему пошевелиться и оставляя на бледной коже белые следы от давления. — Я предупреждал. Если сейчас дёрнешься — игла уйдёт в кость, я тебе всё там нахер разворочу и ты сдохнешь в этом кресле.       Из-за наркотиков и алкоголя сосуды Тэхёна были расширены до предела. Кровь, ставшая жидкой как вода, не заставила себя долго ждать. Как только Чонгук начал выводить верхний контур правого крыла, из-под иглы тут же брызнула тёмная жидкость. Она не выступала каплями, как это обычно бывает на сеансах, а заливала рисунок, мгновенно смешиваясь с угольно-чёрным пигментом и превращая затылок в грязное, хлюпающее месиво. Игла входила в плоть пугающе легко, словно в сырое мясо, не встречая никакого сопротивления со стороны измотанного организма. Каждый прокол сопровождался влажным звуком — чавканьем, от которого у нормальных людей свело бы желудок. Но Чонгук давно к такому привык, а Тэхён был слишком угашен и сконцентрирован на боли, чтобы заметить этот звук, потому что в его ушах сейчас стояло жужжание и звон.       Чонгук не переставал периодически выругиваться, то себе под нос, то на весь салон. Ему приходилось постоянно стирать кровь салфеткой, но та проступала снова и снова, пачкая его руки и стекая за шиворот Тэхёну. Его левая рука постоянно скользила по смеси пота, крови и вазелина, который плохо держался на коже и смешивался со всеми остальными жидкостями, превращаясь в липкую кашицу. Перчатка противно шуршала, пытаясь удержать хватку на мокрой, скользкой шее.       Тэхёна в это время колотила непроизвольная химическая лихорадка, приправленная болью от иглы, входящей в тело. Из-за этих микро-спазмов сталь заходила неравномерно: где-то она проваливалась слишком глубоко, вбивая краску в жировую клетчатку до некротической синевы, а где-то едва царапала поверхность, оставляя рваные, серые штрихи. Кожа вокруг свежих проколов мгновенно краснела, вздуваясь валиками раздражения.       Линии выходили уродливыми. Кончик крыла пошёл ломаным зигзагом, когда Тэхён судорожно, со всхлипом, сглотнул. Звезда в центре, которая должна была быть симметричной, из-за постоянного движения кожи получилась перекошенной, с «покусанными» краями, будто её выгрызали зубами, а не выводили тонкой иглой. Чонгук матерился сквозь зубы, пытаясь хоть как-то выровнять линию, но руки не слушались — слишком сильно приходилось фиксировать дёргающееся тело.       — У тебя кровь как из фонтана хлещет, — процедил Чонгук, комкая и бросая прямо на пол уже десятую салфетку, пропитанную кровью. Они падали на бетонный пол с тихим, влажным шлепком, присоединяясь к растущей куче мусора. — Расслабься. Иначе я просто распорю тебе кожу до мяса и выкину на улицу. — он прекрасно понимал, что Тэхён расслабиться не сможет, и что сейчас в его голове боль смешивается с синтетическим угаром, но он не мог не выплеснуть своё раздражение на парня.       Тэхён на это ничего не отвечал. Он уткнулся лицом в ладони, и Чонгук почувствовал, как на его руки, держащие челюсть парня, капнуло что-то горячее. Слёзы текли по его щекам, сопровождаясь рваными всхлипами, которые он старался подавлять, чтобы от дёрганья плеч не было ещё больнее. Организм не выдерживал: перегруженное сердце, химия в крови и методичная, сводящая с ума боль от иглы слились для Тэхёна в один бесконечный кошмар. Каждое движение машинки вызывало у него в мозгу вспышки — белые, ослепляющие разряды, которые пульсировали в такт бешено колотящемуся сердцу.       Процесс превращался в пытку. Чонгук потел над лампами, его пальцы в перчатках стали склизкими от сукровицы, по лбу стекали капли пота, щипали глаза, но он не мог их вытереть — руки заняты, в одной машинка, другой он держит голову Тэхёна в нужном положении. Ему приходилось в прямом смысле бороться с чужим телом, которое инстинктивно пыталось сжаться и уйти от боли.       Когда Чон начал плотно закрашивать нижнюю часть крыльев, вбивая чёрный пигмент в уже измочаленную кожу, Тэхён не смог сдержать надрывного хриплого звука — утробного стона, переходящего в бессвязный бред.       — Что, кайфуешь, мотылёк? — зло бросил Чонгук, специально сильнее надавливая на машинку и проводя резкую линию. — Нравится, когда тебя насквозь прошивают? — последняя, завершающая точка была поставлена на левом крылышке насекомого. Он вогнал иглу глубже, чем нужно, чтобы поставить жирную точку в этом кошмаре.       Наконец он выключил прибор, и тишина свалилась на их головы, нарушаемая теперь подавляемыми всхлипами парня в кресле. Чонгук щедро, не жалея, залил свежую рану антисептиком. Тэхён выгнулся дугой, издав короткий, захлёбывающийся крик, и его пальцы до хруста впились в винил кресла. Антисептик запузырился на развороченной коже, смешиваясь с остатками крови, стекая по шее грязными ручьями на спину, впитываясь в майку.       — Всё, кончилось кино, — Чон отошёл к столу, срывая с рук испачканные в чёрно-красном месиве перчатки. Они снялись с противным чавкающим звуком, открывая взгляду его собственные пальцы — все в разводах краски и крови, несмотря на то, что перчатки так-то должны были защищать его кожу от этого. Под ногтями запеклась чёрная кайма, которую он будет потом долго вычищать оттуда.       Он подошёл к Тэхёну с зеркалом, когда парень всё же нашёл в себе силы выпрямиться. Он выглядел как утопленник: синие губы, ввалившиеся глаза и липкий пот по всему телу. Майка прилипла к груди и животу, почти насквозь мокрая. На шее у него под слоем вазелина и сочащейся до сих пор крови чернел уродливый, кривоватый мотылёк. Рана саднила, вокруг неё уже начинал наливать отёк — кожа припухла, покраснела, стала горячей на ощупь.       Это и близко не было похоже на работу профессионала, коим Чонгук вообще-то являлся. Скорее смахивало на клеймо, нанесённое в спешке в камере пыток. Из-за того, что Тэхён был перегрет наркотиками, а кровь не сворачивалась, чёрный пигмент «поплыл» под кожей ещё до того, как Чонгук успел закончить. Теперь контуры татуировки размылись, превратив чёткий рисунок в грязное, расползающееся пятно.       Центральная часть — тельце мотылька — превратилось в развороченную, багровую рытвину. Чонгуку пришлось вбивать туда краску несколько раз, потому что она вымывалась кровью, и теперь это место выглядело как перебитое сырое мясо, из которого сочилась липкая сукровица, смешанная с чёрными и красными пятнами. Кожа здесь была повреждена настолько, что невооружённым глазом можно было увидеть микроскопические лоскуты эпидермиса, которые вот-вот должны были отмереть и отвалиться.       Крылья мотылька получились асимметричными. Левое вышло слишком жирным, угольно-чёрным, с грязными краями, потому что игла вошла слишком глубоко и краска растеклась под кожей некрасивым синяком, который расползался за пределы контура, делая крыло похожим на гематому. Правое крыло, наоборот, казалось обглоданным — там линии были тонкими, рваными, местами прерывались, создавая ощущение, что насекомое — калека, неспособное взлететь. Верхние острые концы крыльев из-за дрожи Тэхёна получились зигзагообразными, словно их неумело выцарапали на коже ржавым гвоздём или осколком стекла.       Звезда посередине смотрелась ещё отвратительней. Чонгук пытался вывести чёткие углы, но из-за того, что парень постоянно дёргался, один луч ушёл в сторону, врезаясь в контур крыла. Она выглядела не как красивый символ, а как рваная рана, которую в спешке случайно залили чернилами.       Работа выглядела жутко даже для Чонгука, который не первый раз видит кожу, разорванную в мясо. У него были клиенты, которые умудрялись занести инфекцию в свежие татуировки, были те, кто приходил с келоидными рубцами, но чтобы собственная работа выглядела так — такого не случалось давно. Чувство стыда и омерзения к самому себе поднялось где-то в желудке кислым комом. Хотя головой он и понимал, что сделать лучше было очень проблематично, но это знание не приносило облегчения.       Тэхён осторожно повёл шеей, морщась от резкой, простреливающей боли. Но в его глазах, к удивлению Чонгука, промелькнуло удовлетворение. Хотя чего ещё ожидать от обдолбанного идиота. Ему сейчас точно кажется, что это лучшая ночь в его жизни, а уродство на его шее — произведение искусства.       — Красиво... — выдохнул он, глядя на своё изуродованное отражение.       Чонгук же, смотря на это, почувствовал приступ тошноты, не веря, что это его рук дело. Работа была грязной и отвратительной. Конечно, есть шанс, что после заживления она будет выглядеть менее противно. Но это было маловероятно. Для этого, как минимум, за тату нужно было правильно и нормально ухаживать, а Тэхён скорее всего делать этого не будет.       — Это будет заживать через гной и корки, — буркнул Чон, наклеивая впитывающую повязку и с силой прижимая её пластырем к воспалённой коже, игнорируя болезненное шипение Тэхёна. Пластырь приклеился неровно, кое-где вздулся пузырями, но Чонгуку было плевать. Хуже этой татуировке уже не станет. — И если ты, идиот, не будешь её хотя бы промывать, то она сгниёт вместе с твоими позвонками. Ты меня понял?       Тэхён лишь слабо, почти неощутимо кивнул, сползая с кресла на пол. Ноги его не держали, и он практически пополз к дивану, хватаясь руками за всё подряд: за край кресла, за журнальный столик, за спинку дивана. Его внезапно накрыло удушающей усталостью, которая приходит после передоза, смешанного с адреналином в крови, когда тело уже требует отдыха, но мозг ещё продолжает генерировать обрывки галлюцинаций и странных мыслей.       Он рухнул на диван лицом вниз, видимо считая, что так татуировка болеть будет меньше. Повязка противно хлюпнула, впитывая новую порцию сукровицы, но Тэхён уже не обращал на это внимания. Глаза его закрылись сами собой, дыхание выровнялось, становясь глубже, и он провалился в сон с той же лёгкостью, с которой падают в пропасть.       Чонгук стоял посреди комнаты и смотрел на него. На странного мотылька в пайетках, которого он по дурости подобрал и привёз в салон. Вопросы о том, зачем он вообще ввязался в эту авантюру, не переставали посещать его голову с того момента, как Тэхён сел на его мотоцикл у клуба, но он уже и не пытался найти на них ответы — всё равно не получилось бы рационально объяснить свой поступок. Видимо, эмпатия в нём умерла ещё не совсем до конца.       На полу валялись окровавленные салфетки, пустая бутылка из-под воды, окурки из опрокинутой пепельницы. Руки Чонгука всё ещё мелко дрожали от перенапряжения. Он сам до конца не понимал, с какой силой сжимал чужое тело, фиксируя его в одном положении. Как он не нанёс Тэхёну травму какую-нибудь, оставалось загадкой.       Он подошёл к раковине, пустил воду и долго смотрел, как грязно-розовая жидкость утекает в слив, унося с собой частички чужой кожи и крови. Потом умылся холодной водой, чувствуя, как она стекает по шее на грудь, смешиваясь с потом.       В кармане джинсов приятно тяжелели деньги. Тэхён даже не спросил цену, просто выгреб всё, что было, и сунул Чонгуку. Там оказалось в два раза больше обычной стоимости, но Чонгук, естественно, не станет возвращать. Пусть считает это оплатой морального ущерба. За такую бешеную ночь Тэхён должен был доплатить ему ещё и сверху.       Он смотрел на спящего парня несколько секунд, на его вздымающиеся лопатки, на край повязки, уже пропитавшейся кровью. Потом перевёл взгляд на татуировочное кресло — на виниле остались тёмные разводы, которые нужно будет оттирать. Снова проскочила мысль, что такого в его жизни не было уже достаточно давно.       — Ну и ночка, — сказал он в итоге вслух пустому подвалу. Его голос прозвучал глухо, словно это он надрывался в кресле из-за боли в шее, причиняемой острой иглой.       Чонгук стянул через голову пропитанную потом футболку, бросил её в угол и, достав из небольшого шкафа относительно чистую, натянул на всё ещё влажное тело. Взгляд снова скользнул на спящее тело. Ему самому спать не хотелось от слова совсем. Хотелось выпить и закурить, но осуществить он решил только второе.       Найдя по карманам пачку сигарет и зажигалку, он вышел за металлическую дверь навстречу приближающемуся рассвету и закурил, вытесняя из головы ненужные мысли о бредовости пролетевшего вечера и ночи. Утро, когда Тэхён проснётся, обещает быть ещё более интересным и напряжённым, как минимум для самого Чона. Тот уже морально готовился к крикам и истерикам по поводу новенькой болючей татуировки на бледной шее. Он не верил, что такой парень на трезвую голову будет радоваться месиву на своей шее, которое будет болеть и ныть, а может и вовсе загноиться. Для такого нужно быть либо сумасшедшим, либо больным мазохистом.       Он и сам не заметил, как за этими мыслями пролетели последние ночные часы и целая пачка выкуренных сигарет, от которой остались только окурки, разбросанные по асфальту у входа в салон. Глупый мотылёк занял слишком много пространства в голове этой ночью.