Ритм для мёртвых звёзд

      Пробуждение было похоже на удар железной арматурой по затылку. Таким резким и неожиданным, что желудок Тэхёна скрутило спазмом, а в голову словно ввинтили раскалённый шуруп, который после этого стал крутиться в его черепе сам по себе, вызывая сильнейшую головную боль. Он не сразу открыл глаза. Сначала почувствовал боль, потом головокружение, да такое, что мир вокруг него начал вращаться с бешеной скоростью, хотя сам он лежал неподвижно на чём-то жёстком, колючем и не очень приятно пахнущем.       Во рту стоял отчётливый, тошнотворный вкус жжёной резины, запёкшейся крови и химии. Язык распух и едва ворочался, прилипая к нёбу, слюна стала вязкой, как патока. Каждый вдох давался парню с огромным трудом. Лёгкие будто были наполнены битым стеклом и мелким песком, и каждое расширение грудной клетки отзывалось такой тяжестью и жжением в груди, что хотелось просто вырвать доставляющий дискомфорт орган. Тэхён пытался было пошевелиться, но его тело отозвалось такой резкой, выкручивающей кости судорогой, что он мог только хрипло вскрикнуть, тут же захлёбываясь собственной вязкой слюной, которая потекла по щеке, оставляя липкий след на колючем пледе.       — Очнулся, принцесса? — голос Чонгука прозвучал откуда-то сверху. Тяжёлый и пропитанный нескрываемым раздражением. — Я уже думал, что мне придётся тебя в ковёр заворачивать и в реку скидывать, чтобы ты не вонял, как труп на жаре. — парень почти не различал смысла фраз, только распознавал недовольные интонации, которые врезались в воспалённый мозг как зазубренное лезвие. Чужой голос бил по ушам, как молоток по наковальне.       Тэхён наконец-то разлепил веки. Свет ламп в железных сетках выжигал глаза ядовитым белым светом, проникая, казалось, прямо в черепную коробку и расплавляя изнутри последние остатки извилин. Изображение потолка, со всеми его трещинками и пятнами, двоилось и ему пришлось промаргаться, чтобы отогнать наваждение. Он лежал на промятом диване в позе эмбриона, как можно ближе и сильнее прижимая колени к своей груди, пытаясь защитить внутренности от этой раздирающей боли. Его колотило так, что зубы выстукивали частую дробь, а пальцы с силой сжимали плед, подрагивая в такт ознобу.       Шея горела. Хотя это было ещё мягко сказано. Её словно зажали в раскалённые металлические тиски и медленно проворачивали там железный, рваный и ржавый штырь. Повязка, которую Чонгук наложил ночью, съехала, присохнув к краям воспалённой, сочащейся сукровицей кожи. От любого движения головы по позвоночнику простреливал электрический ток, выбивая искры из глаз и заставляя мышцы шеи сводиться болезненной судорогой. Каждый позвонок превратился в отдельный очаг боли, и они все дружно пульсировали в едином, мучительном ритме.       — Пить... — выдавил Тэхён. Его голос был больше похож на хрип существа, которому в глотку затолкали раскалённый свинец, нежели на речь человека. Связки отказывались работать, выдавая только сиплые, рваные звуки.       — Перебьёшься пока, — Чонгук подошёл ближе, схватил его за шкирку и рывком, как мешок с мусором, поднял на ноги. Пальцы Чонгука впились в худую шею сбоку, чудом обходя повреждённое место, но всё равно причиняя боль одним только давлением.       Он не церемонился, буквально выдёргивая тело Тэхёна с дивана, пытаясь поставить его на твёрдый пол. Не получалось. Его ноги, обтянутые только в носки сейчас, подкосились на бетонной поверхности пола и он рухнул бы лицом вниз, если бы Чон не перехватил его под руки, встряхивая так, что голова Тэхёна мотнулась, вызывая новый приступ боли в шее. Перед глазами поплыли багровые круги, смешиваясь с белым светом ламп в адскую какофонию цвета.       Его тут же вывернуло от резкой смены положения. Желудок был пуст, потому что за вчерашний день он вливал в себя только алкоголь и химию, поэтому наружу вышла только едкая желчь вперемешку с водой, которую он пил ночью. Горло обожгло кислотой, нос забился и Тэхён закашлялся. Рвота потекла по подбородку, закапала на майку Тэхёна и на ботинки Чонгука, смешиваясь с грязью на полу в вонючую лужу.       — Твою ж мать, — выдохнул Чон, закатывая глаза и до белых костяшек сжимая плечи Тэхёна. — Серьёзно? — вопрос был скорее обращён к вселенной и высшим силам, которые подкинули ему такую проблему в лице богатенького папенькиного сынка.       Понимая прекрасно, что ему никто не ответит, Чонгук мог только выдохнуть сквозь сжатые зубы и перехватить Тэхёна поудобнее, игнорируя желчь на своих ботинках, и потащить в сторону душевой ниши.       В душе было холодно. Всё что было внутри небольшого и очень тесного «ящика» само источало холод и объективно отвратительные ароматы. Бетонные стены, покрытые налётом плесени в углах, ржавый слив, забитый клочками волос и омертвевшей кожи, старая лейка над головой, из которой капала вода, оставляя на полу тёмное, мокрое пятно. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пахло сыростью, застоявшейся водой и химическими средствами, которые Чон использовал обычно для уборки.       Чонгук толкнул Тэхёна к стене под кран так, что тот больно ударился лопатками о бетонную поверхность и тихо зашипел, чувствуя, как холод проникает сквозь мокрую, липкую майку, заставляя кожу покрыться мурашками.       — Снимай своё тряпьё, — сам Чон потянул вниз его джинсы, вместе с боксерами, не спрашивая разрешения. Ему сейчас было абсолютно не до приватности и личного пространства. Его надо было поскорее отмыть и избавиться от отвратительного запаха, исходящего буквально от каждой клетки чужого тела. Джинсы сползли вниз, обнажая бледные, худые ноги с острыми коленями. Взгляд невольно задержался на выступающих костях таза — похоже парень давно нормально не ел, хотя в клуб приехал в дорогих шмотках.       Сам же Тэхён стоял, пошатываясь. Его не переставало колотить крупной, неуправляемой дрожью. Его накрывало состоянием, когда серотонин в мозгу уже закончился, вместе с эффектом от экстази и в черепе вместо серого вещества оставались только неконтролируемые, перепутанные мысли и желание снова закинуться. Сопровождалось всё это физической агонией — его кости ломало и выворачивало, суставы ныли так, будто их выкручивали с невероятной силой, желудок то и дело норовил вытолкнуть из себя скудные остатки выпитой ночью воды, и всё это подавалось под соусом адского жжения в области шеи. Он пытался стянуть свою майку, но пальцы его не слушались, они просто скребли по ткани, безуспешно стараясь подцепить её и потянуть вверх, соскальзывая с мокрого хлопка.       Чонгук не выдержал. Он схватил край тонкой, пропитанной потом майки и рванул вверх. Ткань зацепилась за свежую татуировку на шее, которая уже успела присохнуть к материалу застывшей кровью там, где наложенная ранее повязка съехала в сторону. Тэхён взвыл — надрывно, громко, срываясь на очередной хрип — когда Чонгук без лишних сантиментов отодрал прилипший хлопок от воспалённого куска мяса. Звук был отвратительным — влажным, липким, с лёгким треском отрываемых корочек. Кровь тут же потекла по бледной спине тонкими струйками, смешиваясь с холодным потом и рисуя на коже причудливые багровые узоры.       — Стой смирно, — рявкнул Чон, включая воду.       Ледяная струя ударила в грудь, вышибая дыхание. Тэхён забился в тесном пространстве, попытался увернуться или выскочить, но Чонгук придавил его ладонью к стене не давая двинуться и не обращая внимания на шипение и проклятия, льющиеся из чужого рта.       — Мойся, придурок. Мыло бери, — Чонгук вдавил ему в ладонь кусок вонючего хозяйственного мыла, от запаха которого Тэхёну снова скрутило желудок. — Три сильнее, от тебя воняет как с помойки перегаром и дрянными таблетками.       Тэхён стоял, согнувшись под ледяными брызгами в три погибели. Его не переставало трясти с момента пробуждения, но под холодной водой дрожь усилилась раза в два, не давая даже нормально удержать в руках кусок мыла. Он то и дело выпадал из тонких пальцев на мокрый пол и Чонгуку приходилось самому наклоняться и поднимать его, чувствуя, как спина затекает от постоянного напряжения.       Терпение словно лопнуло и Чон сам принялся тереть плечи и грудь парня. Мыло щипало мелкие царапины и следы от иглы на шее, попадая на голое мясо, и это было настолько больно, что перед глазами Тэхёна прыгали искры. Мыльная пена с головы попадала в глаза и рот, но эти мелкие неудобства терялись на фоне боли, поступающей абсолютно отовсюду. Чонгук тёр его кожу с раздражением, работал грубо, словно оттирал грязь с байка, а не с человеческой кожи. Его пальцы впивались в худые бока Тэхёна, оставляя на них багровые пятна, которые скоро начнут темнеть, превращаясь в полноценные синяки. Тэхён мычал и поскуливал от каждого прикосновения, но стоял смирно, понимая, что каждое движение будет причинять ещё больше боли.       — Ты хоть помнишь как тебя зовут? — струя воды направилась прямо в лицо парню, заставляя его захлёбываться и откашливаться. Вода затекала в нос, в горло, вынуждая Тэхёна судорожно глотать воздух ртом, давясь при этом ледяными каплями. В ответ на вопрос Чонгук получил судорожные кивки. Помнит, хоть это хорошо. — А где ты сейчас, помнишь? — снова струя воды в лицо, и в ответ новые кивки, более осознанные. Удивительно, как этот мажор умудрился под экстази сохранить остатки разума и памяти, но тем лучше, не придётся объяснять ничего.       Тэхён перестал сопротивляться окончательно. Он просто обмяк, повиснув на руке Чонгука, периодически дёргаясь, но делая это скорее рефлекторно, чем осознанно. Холод и порционная боль постепенно вытесняли вату из головы, стало яснее и немного легче, хотя тело продолжало потряхивать и выкручивать. Он посмотрел на свои руки — бледные, дрожащие, с обкусанными в кровь ногтями.       — Где мои вещи? — голос звучал ещё глуше, чем было, но он не собирался с этим ничего делать, Чонгук находился слишком близко к нему, оттирая теперь спину, поэтому услышит.       — Если не отстираешь, то окажутся в мусорке, — сам Чонгук уже давно промок полностью, начиная футболкой и заканчивая носками. Холодная вода пропитала одежду насквозь, затекла за шиворот, и теперь сам Чон чувствовал, как начинают неметь пальцы на ногах. Взгляд сам по себе скользнул к полу, где около их ног валялись обрывки ткани. Одежда Тэхёна выглядела ужасно и он сильно сомневался, что её получится привести в подобающий вид. Джинсы ещё может быть, но майку он, кажется, порвал, пока сдирал её с худого тела в приступе раздражения. — Куртка твоя в углу где-то валяется. Не дай бог наденешь её. Пришибу. Глаза режет.       Шум воды стих и тишина подвала тут же накрыла обоих, наваливаясь на уши и возвращая Тэхёну низкий гул, от которого он бежал всё время. Этот гул казался уже даже почти привычным, въевшимся в барабанные перепонки за эту бесконечную ночь. Он наконец-то смог хоть немного выпрямиться и ровно стоять, поэтому из душа вышел сам, оставляя за собой мокрые, розоватые следы от воды, смешанной с остатками крови. Которые тут же впитывались в серый бетон, делая его пятнистым. Чонгук кинул ему старое полотенце и сухие вещи — чистые боксеры, обычную растянутую футболку и спортивные штаны на завязках, кое-где запачканные чернилами, которые не удавалось отстирать.       — Вытирайся и одевайся. И за собой убери, — он указал подбородком на лужу рвоты у дивана, которая уже начала подсыхать, превращаясь в корку, и потом на мокрые следы около душевой ниши, — тряпка в углу, ведро там же. Я тебе не горничная.       Тэхён послушно кивнул, морщась от ломоты в костях, обтёр своё тело полотенцем, чувствуя как грубая ткань дерёт и без того раздражённую кожу, и начал мучительно медленно одеваться. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли и отказывались слушаться. Натянул боксеры, которые естественно оказались немного великоваты, но не критично, потом штаны, посильнее завязывая их на бёдрах, чтобы не спадали. Когда потянулся к футболке, Чонгук, который всё это время наблюдал за ним, не стесняясь рассматривать со всех сторон, забрал ткань у него из рук.       — Не надевай пока. Приберись, потом шею обработаю, — футболка полетела обратно на диван, а сам Чонгук направился к столу, чтобы достать из ящичков всё необходимое для наложения новой повязки. Металлически звенели инструменты, шуршали упаковки и всё это перемешивалось с глухими ругательствами под нос самому себе.       Тэхён спорить не стал. Едва переставляя голые ноги побрёл к углу, где уже видел тряпку и ведро, наполненное водой. Его штормило, мышцы ныли так, словно его полночи пинали ногами, поэтому спорить не оставалось сил. Он опустился на колени, чувствуя ими холод бетона сквозь тонкую ткань штанов, и начал возить неумело тряпкой по полу. Естественно ему никогда не удавалось прочувствовать на себе все прелести уборки, поэтому можно сказать, что благодаря Чонгуку у него случился первый раз в этом чудесном деле. Он тёр лужу, размазывая её по полу ещё больше, не понимая, как правильно это делается, и чувствуя, как от каждого движения начинает кружиться голова всё больше.       Провозившись с небольшой лужей минут пять он наконец-то закончил, кое-как вставая и моментально хватаясь руками за всё, что было рядом, чтобы не рухнуть от головокружения. Стена, край стола, спинка стула — в ход пошло всё, лишь бы удержать равновесие. Колени ощутимо затекли и подмёрзли, но он не жаловался, подходя к татуировочному креслу.       Чонгук уже привычными движениями натягивал новые перчатки. Он не смотрел на Тэхёна, которого всё ещё мелко потряхивало после ледяного душа. Для Чонгука сейчас это было не человеческое тело, а объект с повреждённым кожным покровом, который нужно было привести в порядок. Чтобы не началось воспаление и ему реально не пришлось выносить труп в ковре тёмной ночью.       — Повернись спиной. Ровно сиди, не горбься, — скомандовал он раздражённым тоном, подкатывая на стуле поближе. Колёсики противно скрипнули по бетону и этот звук резанул по напряжённым нервам обоих.       Тэхён послушно развернулся. Его кожа под светом ламп казалась серой, почти прозрачной. На шее, там где ночью бесновалась игла, красовалось кровавое месиво. Мотылёк за несколько часов успел превратиться в багровый, опухший рельеф. Кровь уже не текла ручьём, но лимфа — липкая, прозрачная жидкость — продолжала сочиться, выталкивая лишний пигмент наружу. Из-за этого рисунок казался мутным и грязным.       Чонгук взял флакон с зелёным мылом — специальным концентратом для очистки тату — и обильно смочил безворсовую салфетку.       — Сейчас будет щипать. Не дёргайся, — предупредил он, но не дал и секунды собраться с мыслями, моментально прикладывая мокрую ткань к воспалённой шее.       Тэхён судорожно втянул воздух сквозь зубы. Мыло выедало остатки запёкшейся крови и сукровицу. Чонгук не тёр кожу — это было бы слишком травматично для размозжённого куска шеи. Он действовал промакивающими движениями, постепенно убирая липкий слой, но даже так у Тэхёна перед глазами плясали искры. С каждым касанием салфетка становилась чёрно-розовой с причудливым узором.       — У тебя сильный отёк, — констатировал Чонгук, рассматривая как кожа вокруг контура поднялась горячим валиком. — Кровь жидкая, пигмент плохо сел. Если хочешь нормальный рисунок, придётся корректировать, когда заживёт. Если ты сам, конечно, доживёшь.       После очистки в ход пошёл антисептик. Чтобы парень меньше дёргался и чтобы не сжечь повреждённую дерму спиртом, Чонгук взял на водной основе и распылил его на всю поверхность татуировки. Тэхён вздрогнул, его плечи напряглись, но он не издал ни звука. Словно чувствовал, что сейчас лучше помалкивать в тряпочку, пока руки раздражённого мастера находятся в опасной близости к шее и он в любой момент может сделать адски больно. Чонгук подождал пару минут, давая коже «подышать» и немного подсохнуть, а затем взял тубу с вазелином.       Он выдавил густую горошину на шпатель — никогда не лез в банку пальцами, чтобы не занести заразу — и начал распределять мазь по рисунку. Звук был неприятным: липкое, хлюпающее скольжение по израненной плоти. Тэхён сжал кулаки, чувствуя каждой клеткой, как мазь забивает поры, создавая защитную плёнку.       — Теперь повязка. — Чонгук комментировал каждое своё действие. Как бы сильно его не раздражало глупое поведение этого мажора, он всё равно был его клиентом, который оплатил тату. Да, перевязка не совсем входила в обычный спектр его услуг, но то, что он набил прошлой ночью, перевязать самому Тэхёну было бы очень проблематично, если даже не невозможно. И сам Чон чувствовал отголоски совести за то, что сделал с чужой шеей. Он до сих пор не мог поверить, что этот ужас набил именно он. — На пелёнку перейдём, пластырь тебя сейчас не спасёт — всё вытечет, — Чонгук говорил и одновременно отрезал кусок стерильной впитывающей плёнки нужного размера. Он не был уверен, что Тэхён вообще его слышит, потому что должен был сейчас испытывать ужасное жжение и щиплющее ощущение, поэтому ему должно было быть вообще не до звука чужого голоса, объясняющего нудные нюансы процесса перевязки.       Тэхён же на самом деле слушал, как можно крепче хватаясь за льющиеся в уши слова. Ему хотелось, чтобы Чонгук вообще не замолкал. У него не только шею щипало, но и все кости выкручивало, голова гудела и во рту разразилась атомная война, поэтому за посторонние звуки он цеплялся как за спасательную ниточку, чтобы не утонуть в водовороте ощущений.       Чонгук этого не замечал, слишком сосредоточившись на рисунке мотылька, а не на живом человеке. Он приложил мягкую сторону пелёнки к шее Тэхёна. Та моментально стала прилипать к мази, нанесённой на кожу.       — Держи здесь пальцем, — он самостоятельно потянулся к чужой руке и положил её туда, где нужно было зафиксировать край.       Сам он быстро отмотал адгезивный бинт. Отрезав четыре длинные полоски, он начал методично запечатывать пелёнку по периметру. Пластырь с натяжением ложился на кожу, неприятно стягивая её. Тэхён чувствовал, как шею сковывает плотный, неподвижный панцирь.       — Всё. Не трогай её руками. Поднимется температура — скажешь. Повязку менять через четыре часа. — Чонгук сорвал перчатки и бросил их в мусорный бак. — А теперь иди на диван и пропадай. Мне нужно дезинфицировать рабочее место. И чтобы от тебя ни звука. Скоро клиент придёт. — Чонгуку даже мысль в голову не ударила о том, чтобы выгнать парня из салона. Он сам удивится этому позже, но спишет всё на не до конца сдохшее внутри него сочувствие и глухое чувство вины за плохо проделанную работу.       Тэхён тоже даже не подумал уйти. Он медленно поднялся и побрёл к дивану, стараясь не шататься и не задевать по пути мебель. Шею тянуло, повязка ощущалась как чужеродный нарост, но это была даже приятная медицинская боль, которая разливалась от шеи по всему телу и гудела где-то на фоне, не притягивая к себе сильного внимания. Он посмотрел на столик Чонгука: там лежали окровавленные салфетки, пустые колпачки от краски и использованная игла. Картина должна была бы вызвать отвращение, потому что выглядело это всё достаточно мерзко, но Тэхён лишь задержался на каждом предмете взглядом на пару секунд и дальше побрёл к дивану, чтобы постараться аккуратно лечь, не тревожа повязку.       Ему хотелось ещё поспать, но методичное позвякивание металлических инструментов то и дело привлекали к себе его рассеянное внимание. Он полулежал на колючем пледе и одним приоткрытым глазом следил за тем, как Чонгук двигается. Как убирает грязные салфетки в наполовину забитую мусорку, как оттирает пятна крови с кресла и столика. Для него это было обычной рутиной, которой он занимался почти после каждого клиента, а Тэхён следил за этим как за тайным ритуалом. Для него это было интересной диковинкой — весь процесс татуировки от начала до конца. Конечно, он ведь ни разу не был в подобных местах и не видел, как на коже появляется рисунок. Было даже немного обидно от того, что набивание собственной первой татуировки он провёл в агонии и не помнил из процесса ничего, кроме режущей боли.       В голову стрельнула мысль набить ещё одну, но он отогнал её подальше. Во-первых, деньги у него хоть ещё и были, но их нужно было сначала забрать оттуда, где он их оставил. Старая спортивная сумка из садовника сейчас покоилась в трубе канализации недалеко от клуба. Он не помнил, как именно додумался до такого гениального места, но факт оставался фактом — когда-то придётся снова лезть в эту вонь. И желательно как можно скорее. Ему почему-то казалось, что скудный запас вещей и деньги лучше либо припрятать где-то поближе, либо и вовсе оставить валяться тут около этого дивана. Тэхён свято верил, что Чонгуку будет просто похер и он не будет лазать по его вещам. А если и будет, то это всяко лучше, чем находиться за километры от тайника.       Стоило бы подумать, что он будет делать и куда пойдёт, когда тату немного подживёт и Чон вышвырнет его из своего салона сильным и болючим пинком под зад, но гениальным мозгом было принято решение разгребать проблемы по мере их поступления.       Пока Тэхён погружался в пучины своего разума, Чонгук успел закончить с дезинфекцией. Запах спирта и едкой химии медленно заполнил подвал, вытесняя вонь пота и застоявшейся крови. Он методично заканчивал протирать виниловую обивку кресла, вбивая салфеткой дезинфектор в складки, пока поверхность не заблестела в свете ламп как чёрное зеркало.       Тишина в подвале казалась почти умиротворённой. Её нарушало только гудение холодильника и поскрипывание салфетки по винилу. А потом её разрушил предательский, утробный звук. Желудок Тэхёна выдал длинную, голодную трель, которая прозвучала как гром в замкнутом пространстве.       Чонгук замер. Он медленно повернул голову, глядя на Тэхёна поверх плеча. Взгляд был тяжёлым, уставшим и раздражённым, но в уголке губ промелькнула тень насмешки, когда он заметил, как Тэхён резко зажмурил глаза, якобы не наблюдал всё это время за работой Чона.       — Понятно, — коротко бросил он, кидая грязную салфетку в ведро. — Живой всё-таки.       Тэхён отчего-то покраснел, так и не открывая глаз, продолжая притворяться задремавшим. К слову, очень плохо притворяться. Он надеялся, что это была разовая акция караоке от желудка, но сразу после этой мысли в животе снова заурчало, ещё громче.       Чонгук молча подошёл к стеллажу около холодильника, который был завален коробками с иглами и пустыми банками. Щёлкнул кнопкой чайника, стоявшего тут же рядом на низкой столешнице. Гул закипающей воды заполнил подвал. Чон достал из-под стола красный пенопластовый стакан с рамёном, содрал крышку наполовину и высыпал туда пакет с оранжевым порошком. Когда чайник щёлкнул, выключаясь, он залил всё это кипятком и придавил крышку одноразовыми палочками, что валялись тут же на стеллаже в потрёпанной упаковке.       По помещению поплыл едкий запах специй, который ударял в рецепторы.       — На, травись, — Чонгук подошёл и просто сунул стакан Тэхёну в руки. Тот сначала сжал, а потом чуть не выпустил из рук горячий пластик. Дно стакана опустилось на коленку, а стенки придерживались одними пальцами, чтобы не жгло ладони. — Смотри не облейся, на тебе и так живого места нет. Прибираться сам будешь потом, отмывать тебя я снова не буду.       Когда прошло пару минут и лапша должна была уже завариться, Тэхён аккуратно подцепил крышку, убирая её, и достал из упаковки палочки. Он подцепил немного, подул и засунул в рот. Острота тут же ударила по горлу. Слёзы брызнули из глаз, Тэхён кашлял, но продолжал жевать, потому что ничего лучше он сейчас не мог предложить своему желудку.       Чонгук же в сторону еды даже не смотрел. Он налил себе кофе в кружку со сколотым краем и чиркнул зажигалкой, поджигая сигарету. Горький дым поплыл к потолку. По-хорошему бы выйти на улицу, чтобы не добавлять в водоворот ароматов ещё и жжёный табак, но почему-то захотелось посмотреть, как этот подбитый мотылёк будет переваривать горящую лапшу.       — Ты всегда так? — Тэхён проглотил ещё лапши, вытирая рот тыльной стороной руки. Вообще он спрашивал про странный завтрак Чонгука, но тот, видимо, понял его неправильно.       — Как «так»? — Чон стоял, привалившись плечом к стене, держа кружку в одной руке, а сигарету в другой. — Кормлю всяких неудавшихся наркоманов? Нет, обычно я их оставляю подыхать в канаве.       Тэхён замолчал, сосредоточенно ковыряя в стакане. Острая жижа обжигала губы, но благодаря этому туман в голове потихоньку полностью рассеивался.       — Доедай, — пепел с сигареты посыпался прямо на бетонный пол. Всё равно его ещё мыть. — Вон там в раковине, головки держаков со вчерашнего дня. Будешь мыть. Щётку возьмёшь, каждый канал прочистишь. Чтобы блестели как новенькие. Я тебя на халяву кормить не буду. Понял?       Тэхён кивнул, не поднимая взгляда. Вид у него был мягко говоря паршивый: ещё не высохшие волосы сосульками, красное от перца лицо и повязка на пол-шеи, которая ограничивала движение головы. Футболку он так и не надел, боясь потревожить недавно обработанную татуировку. Она только-только стала жечь немного меньше, поэтому он решил немного помёрзнуть, нежели провоцировать очередные волны боли.       — Я понял, — буркнул он всё-таки вслух для большей убедительности и неизвестно зачем допил остатки острого бульона, тут же зажимая рот ладонью, чтобы не выплюнуть жидкость прямо на пол. Жгло всю ротовую полость, язык, губы, но хотя бы желудок был полон и доволен.       — Ну вот и отлично, мотылёк, добро пожаловать в реальность. Если что, тряпка там же в углу, вместе с ведром. Развёл тут болото, пока я тебя мыл, — Чонгук сделал глоток кофе и тут же поморщился. — Давай, шевелись. Клиент через час придёт, не хватало ещё, чтобы твою рожу кислую видели.       Тэхён поставил пустой стакан на пол и медленно поднялся. Ноги всё ещё были ватными, а пальцы периодически подрагивали, но короткий обед и грубый голос Чонгука действовали лучше любого лекарства. Он снова взял в руки вонючую тряпку и побрёл в этот раз к душевой нише, где и правда было немало розоватой воды. Придётся отрабатывать еду и ночлег, чтобы не быть выкинутым на улицу прямо так, полуголым.       Чонгук проводил его сгорбленную фигуру взглядом, проведя им от замотанной шеи до кромки штанов, затянулся в последний раз и раздавил окурок в пепельнице.       — Посмотрим, на что ты годен, — сказал он больше себе под нос, чем Тэхёну, и вернулся к подготовке рабочего места. Хорошо, что первым сегодня к нему придёт постоянник, который привык к любому дерьму в этом салоне. Хотя кого-то третьего во время их сеансов она вряд ли видела.