Ритм для мёртвых звёзд

После той ночи Тэхён перестал плакать по ночам. Не то чтобы стало легче, просто внутри всё замерло, притворяясь, что всё нормально. Он вставал, варил кофе, подавал инструменты Чонгуку, мыл их. Делал, в общем-то, всё как и обычно. Как будто ничего не случилось. Как будто он не просыпался в три часа ночи с именем сестры на губах. Или именем Чона. Улыбался потерянно, но на все вопросительные взгляды отвечал, что просто устаёт. Даже Сохи, зайдя к ним в один вечер, отметила: — Что-то твой мальчик странный какой-то. Чонгук и сам прекрасно видел, что с Тэхёном что-то не так. Он что-то скрывает, или, может, его что-то очень сильно беспокоит, но спрашивать он не собирался. Какое ему дело вообще до того, что происходит в голове у Тэхёна? «Да даже если спрошу, — убеждал себя Чонгук ночами, когда не мог заснуть, — разве ж он мне скажет». И в какой-то степени он был прав. Тэхён бы ни за что не рассказал. Поэтому мотылёк днём оттачивал своё актёрское мастерство в попытках сделать вид, что с ним всё в порядке и не происходит ничего странного, а ночью тянулся к свету экрана смартфона. Каждый вечер, когда Чонгук уходил в каморку и оставлял его одного, Тэхён доставал телефон. Телефон, который стал его тайной, слабостью и обратной дорогой в тот мир, откуда он сбежал. Он ненавидел себя за то, что не мог выбросить эту чёртову трубку. И ненавидел себя за то, что каждый раз, как экран загорался, его сердце делало кульбит. С каждым сообщением Чимина он чувствовал себя всё более живым и всё более мёртвым одновременно. Он не хотел возвращаться. Ему, как бы он ни пытался убедить себя в обратном, было хорошо тут. Как бы пафосно это ни звучало, но, кажется, он нашёл смысл жить. Его не тянуло обратно к роскоши, к деньгам и к свету софитов. Ему было хорошо и без всего этого. Но он скучал. Скучал по Чимину, скучал по сестре, пусть та смотрела чаще «сквозь» него, чем «на». Ему думалось, что этими мыслями он предаёт Чонгука, хотя, казалось бы, они всё ещё, по сути, друг другу никто. Не переспали разок — и что с того? У Чонгука наверняка таких, как он, десятки. Мальчишек на один раз. Каждая новая мысль делала больнее предыдущей. Он называл себя предателем, потом пытался оправдывать себя тем, что они друг другу чужаки, и этим делал ещё больнее. Потом думал: «Что плохого в том, что я скучаю?». Он даже сам себе не мог объяснить, почему чувствует себя плохо от того, что делает. Только странное чувство преследовало его теперь каждый день. Тревога разъедала мысли и заставляла нервно поглядывать в сторону дивана, где между спинкой и сиденьем он прятал смартфон. Он понимал, что со стороны, наверняка, выглядит подозрительно и странно. Стал дёрганым, по утрам постоянно невыспавшийся и смотрит на Чонгука глазами, полными вселенской печали. Чонгук не спрашивал. Видел всё, но не задавал вопросов. Пусть будет что будет. Это не его дело и не его жизнь, значит, он не будет лезть туда, куда не просят. Какая ему, опять же, разница? Хотел бы мотылёк, то давно бы сам рассказал, чего он от звуков шарахается. Тэхён благодарил его за это молчание, отсутствие вопросов. И ненавидел его за это же. Потому что Чонгук не спрашивал, а Тэхён не мог рассказать. Чонгук бы не понял, сказал бы что-то вроде «забудь» или «не лезь туда, если тебе страшно». Чонгук бы просто смотрел на него своими чёрными глазами, изучал бы его лицо долго-долго, а потом в его взгляде проскользнуло бы разочарование, и он бы выставил его за порог. Тэхён был, почему-то, в этом глупо уверен. Поэтому только Чимин. Их переписка стала для Тэхёна чем-то вроде наркотика. Страшной зависимости, от которой невозможно отказаться. Которая делала только больнее на душе, но дарила странную эйфорию. Он ловил себя на мысли, что ждёт вечера, ждёт, когда Чонгук уснёт, ждёт, когда экран загорится — «JM печатает». Сердце начинало биться чаще, пальцы даже немели немного от напряжения. Глупо и по-детски? Возможно. Но он ничего не мог с собой поделать. Ему нужно было хоть чем-то отвлечь себя. Хоть с кем-то почувствовать близость и хоть от кого-то получить понимание. И кто подойдёт на роль «кого-то» лучше, чем самый близкий друг? Чонгук бы подошёл. Но Тэхён так сильно поглощён был своими тревогами и страхами, что не замечал очевидного. Что работы у Тэхёна поубавилось, что Чонгук стал чаще брать его с собой даже просто в магазин, что сидел и учил, под каким углом правильнее вбивать краску в кожу. Что дверь в каморку всегда оставалась теперь немного приоткрытой. Так легче расслышать чужие слёзы и... и что? Прийти утешить? Бред, но, кажется, правда. И Тэхён, как самый великий слепой, не видел ничего, кроме своих собственных проблем и глодающих мозг мыслей. И сообщений Чимина. Тот писал о пустяках: о погоде, о новых кафе, о том, как он соскучился по их разговорам на крыше под звёздным небом. Писал даже о сестре — осторожно и не вдаваясь в подробности, но Тэхён читал между строк. Они с Паком всегда понимали друг друга с полуслова, умели читать друг друга как открытые книги, были близки как братья, пусть и не кровные. JM: «Сохи, кстати, перестала рисовать. Стала чаще смотреть в окно на улицу. Думаю, хотела бы прогуляться с тобой по саду.» JM: «Твоя мать перестала выходить из комнаты. А отец стал старше. Знаешь, за эти месяцы он постарел так, будто прожил лет десять. Иногда, когда я захожу проведать Сохи, он смотрит на твоё фото в гостиной, но, заметив меня, уходит.» Слишком много болезненных подробностей для пары сообщений. Слова резали без ножа и заставляли сердце в груди сжаться. Как бы Тэхёну хотелось, чтобы оно сжалось до размеров атома и исчезло вовсе — тогда он не сможет чувствовать всей этой разрывающей его изнутри боли. Чимин, словно почувствовав, попытался разбавить всё, что сказал, сарказмом, шуткой, так как привык. JM: «Знаешь, мне кажется, я ему не нравлюсь! Вечно смотрит на меня, сладкую булочку, как на горелый пряник!» Тэхён сжимал телефон и не знал, что отвечать. Он совершенно отчётливо видел «намёки» Чимина на то, что ему нужно вернуться и перестать доставлять всем неприятности. Но он не мог этого сделать. Просто не мог. Каждый раз, когда он представлял себе тот дом, тот коридор и ту комнату, в которой запах антисептика и мази навечно въелся в стены, его начинало мелко потряхивать. Как в ломке, только в сотни, если не тысячи раз хуже. В его старом мире не было ничего, что заставляло бы его жить дальше. Там не было этого подвала, запаха краски и табака, не было рук, которые гладили его по спине, стараясь успокоить. Не было, в конце концов, Чонгука. THV: «А ты? Как ты?» Попытка перевести тему, чтобы не ворошить старые раны ещё сильнее. Ведь ещё немного, и внутреннее кровотечение затопит всего Тэхёна, проникнет в лёгкие, и он не сможет больше дышать. Чимин печатал долго. Стирал и снова печатал, а Тэхён смотрел на три мелькающие точки, затаив дыхание. JM: «Я? — наконец пришло сообщение. — Я устал, Тэ. От всего устал. От бесконечной лжи, от необходимости делать вид, что я всё ещё твой друг, хотя ты бросил меня». Слова ударили под дых. Тэхён перечитал их три раза, четыре, пять. Больно. Опять, чёрт возьми, больно. THV: «Я не бросал тебя. Я просто не мог больше. Ты же знаешь, почему я ушёл. Ты же всё видел, ты был там. Ты же знал, что я просто больше не мог дышать.» Оправдания. Глупые оправдания своей слабости, но посмотреть правде в глаза было так страшно, что лучше прятаться за привычным. JM: «Знаю. Поэтому и не злюсь. Просто.. я скучаю. Тэ, я так по тебе скучаю. Ты не можешь прятаться вечно. Ты не создан ютиться по углам и торчать в подворотнях.» Тэхён не отвечал. Смотрел в потолок, разглядывая трещины, которые уже знал наизусть и которые Чонгук всё напоминал себе наконец-то замазать. Периодически мигала лампа, когда ей вздумается, а тени плясали по стенам, если ветер задувал в вентиляцию. Чимин, оказывается, тоже не понимал. Он не видел Чонгука. Не чувствовал, как пальцы гуляют по позвоночнику, как руки касаются кожи. Как взгляд заставляет сердце биться о рёбра, как запертую в клетке ласточку. Чимин не знал, каково это — просыпаться и слышать чужое дыхание за стенкой, знать, что ты не один. Что есть кто-то, кто не спрашивает, не требует и не ждёт, что ты станешь идеальной версией себя. Пусть всё это омрачалось болью от придуманного им самим безразличия, но это было единственное, чего Тэхён действительно хотел. Хотел остаться здесь и, возможно, когда-нибудь разглядеть в чужих глазах нежность, а в действиях — заботу. «Хотя Чонгуку, наверное, даже слова эти чужды, не то что эмоции», — мысль всё-таки пробилась через высокую стену в сознании. Чимин не понимал ничего. Подвал стал для него не тюрьмой, а спасением. Хотя он иногда сам не понимал, почему. Здесь тоже часто было больно. Тэхён так и не ответил на сообщение от Чимина. Телефон был выключен полностью и отправился не в диван, а в сумку, которая в свою очередь была затолкана обратно под кровать. Чимин не понимал, но прав был в одном. Тэхён не мог прятаться вечно. В тишине было слышно только собственное дыхание и бормотание Чонгука за стеной, который ворочался и не мог найти удобную позу. Тоже не спал. В голове стрельнула мысль о том, что, наверное, это и есть «сюжетный поворот» его жизни. Не тот, который в книгах самый захватывающий, с экшеном, драмой и признаниями. А тихий и очень сложный. Потому что решение о том, как дальше будет развиваться жизнь Тэхёна, впервые так сильно давило на его плечи. Сейчас он стоял на развилке и смотрел на два совершенно разных пути, не зная, как сделать следующий шаг. Но по крайней мере он знал, в сторону какого указателя он этот шаг будет делать. И указатель этот горел неоновой надписью «Чон Чонгук».

***

Чимин сидел в своей комнате, смотрел на потухший экран телефона, куда уже двадцать минут не приходил ответ, и чувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой узел. Он не врал Тэхёну. Ни в одном грёбаном сообщении не врал. Каждая буква, отправленная в этот диалог, была правдой. Которая на самом деле раздирала его изнутри не меньше, чем Тэхёна. Он действительно скучал и действительно устал. И правда хотел, чтобы Тэхён вернулся. Не для того, чтобы... просто он не мог больше выносить пустоту в груди, которая образовалась в день его побега. Тэхён был самым близким и самым важным человеком в жизни маленького Пак Чимина. Тэхён остаётся самым важным человеком в жизни уже повзрослевшего Пак Чимина. Он помнил их детство, помнил, как они были неразлей вода, и помнил, как Тэхён впервые назвал его лучшим другом. Как они сидели на крыше, смотрели на звёзды, пили холодный чай и болтали о том, о чём молчат с родителями. Как Тэхён плакал у него на плече, когда в очередной раз его отец сказал, что он недостаточно хорош. Как он сам сжимал кулаки и ненавидел весь мир за то, что он делает с его другом. Они правда были братьями. Но братство не оплачивает тебе долги, не даёт тебе место за столом, не делает тебя равным среди тех, кто родился с серебряной ложкой во рту. Чимин не завидовал Тэхёну. Конечно же нет, у него были проблемы иногда и похуже его собственных. Он просто устал быть вечно вторым номером и тенью кого-то. Его каждый раз сбивало с ног осознание, что его мнение ничего не значит. Чимин не хотел жить с мыслью, что его будущее зависит от того, что решит отец Тэхёна. Иногда просто хотелось встать и закричать: «Я тоже чего-то стою. Я тоже могу!» Его родители были друзьями семьи Ким. Всего лишь друзьями. Не особо богатыми и не особо влиятельными. Они не были теми, кто может позволить себе требовать. Чимин до сих пор задаётся вопросом, как они вообще стали так близки к чете Ким. Но никто ему ничего не объяснял, говоря лишь то, что так лучше, а подробности ему знать не нужно. Они дали Чимину всё, что могли: образование, какие-никакие связи, возможность вращаться в определённых кругах. Но они не смогли дать главного — права голоса. Отец Тэхёна по-своему любил Чимина. Как любят полезную вещь, которая всегда под рукой. И будущее которой полностью зависит от одного его слова. Он обещал помочь Чимину с его собственным бизнесом, а не просто оставить на побегушках у Тэхёна, когда тот начнёт управлять империей Ким. В обмен на... лояльность. Чимин не хотел предавать Тэхёна. Не хотел делать ему больно или плохо. Он хотел, чтобы Тэ вернулся. Хотел, чтобы он снова был рядом, смотрел как раньше, говорил как раньше, чтобы Чимин вновь стал самым важным человеком в его жизни. Эгоистично? Плевать. Все люди эгоисты, просто кто-то пытается делать вид, что это не так. И что вообще плохого в том, чтобы желать своему лучшему другу счастья? Ничего. — Тэхёну не место на дне, — говорил мистер Ким, и Чимин был с ним полностью согласен. Чимин не считал себя предателем. Он считал себя тем, кто возвращает заблудшую по глупости овцу в стадо. Даже если овца будет брыкаться и кусаться. Даже если после этого она возненавидит его. Он найдёт способ вернуть это доверие, эту близость. Но он не сможет сделать этого, если овца будет в лесу с никчёмным волком. Чимин был уверен в этом с самого начала. Но когда в первый день ему пришло сообщение от Тэхёна, что с ним всё в порядке и он просто спрятался, Чимин почувствовал укол совести. Тогда он его задавил, задушил в себе, не давая прорасти. Сейчас, когда ответа не последовало и спустя час, под рёбрами снова кольнуло это идиотское чувство стыда. Тэхён же доверял ему. Как в детстве доверял всё самое сокровенное. А Чимин в этот момент отправлял сообщение мистеру Киму: «Тэхён в тату-салоне в неблагополучном районе». И получал в ответ: «Сделайте всё чисто, чтобы никто ничего не видел». Нужно было только дождаться подходящего момента, и всё вернётся на круги своя. Они снова будут вместе, снова будут друг для друга гаванью спокойствия и доверия. Снова будут рядом. Он прекрасно знал, что этот момент настанет скоро. Придёт день, когда вскроется правда, кто именно привёл его отца по следу. Кто воспользовался его доверием. — Прости, Тэ, — прошептал Чимин в пустоту. Голос его дрожал, и он никак не мог это контролировать. — Но ты не можешь оставаться там. Он не знал, кого в этом убеждает — себя или Тэхёна. Факт остаётся в том, что убеждать у него получалось плохо. Он уже сам не верил себе.

***

Чонгук не спал уже которую ночь. Он лежал в своей каморке, в полумраке, и смотрел в потолок. За тонкой стеной было тихо. Тэхён уже достаточно давно не рыдал, не ворочался даже по ночам в основном. Может быть, уже уснул, а может быть, тоже прислушивается к тому, что происходит в салоне. Чонгуку хотелось встать, выйти, проверить. Взглянуть хотя бы из проёма, точно ли всё хорошо. Уже дней пять Тэхён выглядит даже хуже обычного. Вечно в своих мыслях, почти не ест и смотрит на Чона так затравленно, что становится физически больно встречаться с ним взглядом. Выглядит как щенок, который натворил глупостей и теперь ждёт, когда хозяин его накажет. И мастера это начинало не на шутку напрягать. Что могло произойти, если мотылёк без него даже из мастерской практически не выходит, предпочитая оставаться в подвале? А тут особо ничего не сделаешь, за что можно было бы нарваться на неприятности. «Всё-таки нужно спросить», — пронеслось в голове легко, и в этот раз он даже не отогнал эту мысль. И правда стоило бы. Даже если не ответит, даже если огрызнётся и скажет, что не его дело, он хотя бы попытается. Иногда молчание делает только хуже. Он уже закрывал глаза, чтобы попытаться уснуть, когда услышал тихий, едва слышный звук. Скрип пружин дивана, а потом шаги. Босые по бетонному полу, потому что Тэхён ненавидел спать в носках, даже если было очень холодно. Чонгук ему даже тапочки купил, чтобы он голыми ногами по полу не щеголял, но мотылёк постоянно про них забывал, будь он неладен. Послышалось шуршание ткани у самой дверя. Она была, как обычно в последнее время, приоткрыта — лучше слышно, если что. Всего секундная заминка, прежде чем Тэхён вошёл без стука. Обычно он так не делал. Чонгук не запрещал сюда заходить, потому что это просто комната для сна и ничего тут особенного не было, но, видимо, Тэхён считал по-другому. Сегодня же он тихо проскользнул в щель и замер на пороге ещё на несколько секунд. В свете, падающем из подвала, его силуэт казался призрачным. Худой, бледный, весь сотканный из инопланетной ткани, весь какой-то нереальный. Чонгук не двигался. Зачем-то притворялся спящим. Наверное, боялся спугнуть. Тэхён двинулся к постели. Осторожно шёл — так ходят по минному полю: шаг вправо, шаг влево — и взрыв. Снова замер. Каждый шаг давался ему с трудом, а каждое действие он обдумывал по несколько секунд, уговаривая себя мысленно не бояться. Он опустился на самый край матраса и лёг на спину, глядя в потолок невидящим взглядом, но почти сразу, словно не выдержав этого разделяющего их пространства в пару сантиметров, резко повернулся на бок. Он прижался к Чонгуку всем своим телом. От плеча до колен, каждой клеточкой, он вжимался в него, будто пытался врасти, спрятаться в чужой оболочке от того, что терзало его изнутри. Чонгук чувствовал всё. Тонкую ткань их футболок, которая не спасала, а лишь подчёркивала лихорадочный жар от тела напротив. Он чувствовал, как того бьёт крупная, неконтролируемая дрожь на грани, словно внутри него сломался жизненно важный механизм, и теперь внутренности тряслись в агонии, а Тэхён из последних сил, стиснув зубы, пытался это скрыть. Но тело его предавало. Дрожь перекатывалась волнами, накрывала даже Чонгука и отдавалась в его собственных костях. Чон чувствовал, как колотится чужое сердце. Не бьётся, а заходится в настоящей истерике. Быстро, загнанно, со сбивчивым стуком, как у раненого зверька, который угодил в капкан и уже понял, что выхода нет и никогда на самом деле не было. Что он сбежал из одного заточения в другое и не мог определиться, где ему было хуже. Этот стук проходил сквозь спину, через рёбра, прямо в позвоночник Чонгука, отдаваясь гулким эхом в его собственной грудной клетке. Казалось, сердце Тэхёна пытается проломить его кости и вырваться наружу, сбежать, или же, наоборот, достучаться до Чона, вбить в него морзянкой свой немой крик о помощи. Дыхание Тэхёна обжигало шею — прерывистое и влажное, со свистом застревающее где-то в горле. Короткие, рваные вдохи, как будто он захлёбывался воздухом, как утопающий. Горячий воздух касался кожи за ухом, вызывая табун мурашек, и сразу же сменялся прохладой, заставляя Чонгука кожей ощутить, насколько Тэхёну плохо. Он горел изнутри, но весь мир вокруг него промёрз. Тонкие пальцы нащупали край Чоновой футболки. Сначала осторожно, будто пробуя, не растает ли от прикосновения. Будто это Чонгук сейчас разваливался на части, а не наоборот. Тэхён слабо потянул за ткань, но скомкал её в кулаке с такой силой, какая только была в его теле. Костяшки побелели так, что казалось, кожа сейчас лопнет на суставах. Он сжал эту несчастную ткань, как сжимают единственную нить, связывающую с реальностью, как якорь, не дающий окончательно сорваться в бездну. И замер, боясь реакции. Чонгук продолжал лежать неподвижно, но изнутри уже разрывало на части эхо чужой боли. Тишина звенела в ушах, смешиваясь с бешеным стуком сердца Тэхёна, и, кажется, это был самый страшный звук в его жизни. — Мотылёк? — голос Чонгука прозвучал глухо, как со дна глубокого колодца. Он даже не понял, как прозвище само сорвалось с губ раньше, чем он успел его поймать и остановить. Тэхён вздрогнул всем телом. Его пронзило током от макушки до кончиков пальцев, вцепившихся в футболку Чонгука. Вдохнул — судорожно, с присвистом, как будто до этого задерживал дыхание целую вечность, как будто всё время тонул под толщей воды и только теперь получил разрешение всплыть. И выдохнул — так же судорожно, горячим воздухом опаляя шею Чона. — Не гони, — прошептал он. Голос дрожал, срывался на полутонах, ломался о согласные. Мольба, сорвавшаяся с его губ, была настолько беззащитной, что у Чонгука внутри вновь всё болезненно сжалось. В этом «не гони» смешался страх одиночества, ужас перед самим собой и своим поступком и отчаянная нужда в другом человеке. Именно в этом человеке, что уже не раз делал больно, но хоть иногда дарил ощущение важности. — Просто... — подавленный всхлип. Тэхён не будет плакать. — Просто дай полежать. Пожалуйста. Пауза. Крошечная заминка, в которой поместилась целая пропасть. Он набрал воздуха, как перед прыжком в ледяную воду. — Даже если тебе противно. Пожалуйста. Последнее слово беззвучно, одними губами, упало в ткань футболки.

«Противно».

Как Чонгуку может быть противно от этого мальчишки, который без спроса ввалился в его жизнь? Который перевернул всё вверх дном, перепутал все провода в его душе, заставил смотреть на привычные вещи новыми глазами. Который смотрел на него так, что Чонгук впервые за долгое время не мог долго удержать зрительный контакт. Который ничего совсем не понимал в жизни на дне, но который не убегал и не кривил нос. Как Чонгуку может быть противно? От одной мысли об этом в горле подкатил ком, мешая дышать.

«Вот что видит мотылёк».

Чонгук не шевелился. Боялся. Боялся спугнуть, боялся сделать неверное движение, боялся, что этот момент рассыплется как карточный домик, стоит ему только пошевелиться. В то же время отчаяние, с которым Тэхён вжимался в его грудь, заставило его медленно поднять руку. Ладонь зависла над спиной Тэхёна на мгновение, ощущая от неё тепло и дрожание воздуха, а потом так же медленно опустилась. Пальцы коснулись ткани старой, потёртой футболки. Сквозь неё проступали позвонки — острые, выступающие, как горный хребет, под кожей. Чонгук медленно, изучающе провёл по ним сверху вниз, от самой шеи до поясницы. Каждый позвонок — как ступенька лестницы, ведущей глубоко внутрь этого сломленного, но всё ещё целого мотылька. Под пальцами чувствовалось напряжение, скрученное в тугие узлы позвоночника. Тэхён был натянут как струна, готовая в любой момент лопнуть. Он вздрогнул от прикосновения, но не отдёрнулся. Вместо этого только шумно выдохнул, хоть на мгновение выпуская из себя весь страх. И прижался ещё ближе. Уткнулся носом в чужую шею, туда, где на коже расползалась татуировка. Кончик носа был холодным, и он словно согревал его о чужое тело, едва заметно двигая им по чёрному рисунку. Они лежали так долго. Время потеряло смысл, растеклось, превратилось в ничто. Минуту? Час? Чонгук не знал, и ему, в целом, было на самом деле плевать. Он считал не секунды, а удары чужого сердца. Он чувствовал, как тело Тэхёна постепенно перестаёт дрожать, как отпускает этот страшный внутренний тремор, как расслабляются мышцы. Чувствовал, как дыхание выравнивается, становится глубже и спокойнее, входит в новый ритм. Пальцы на его футболке расслабляются, но не отпускают полностью, всё ещё не решаясь остаться без опоры. Тэхён заснул первым. Это случилось незаметно, как заходит солнце — вроде бы только что было светло, и вот уже сумерки. Дыхание стало ровным и глубоким. Тело окончательно расслабилось, перестало быть колючим комком напряжения, стало тяжёлым и тёплым. Во сне он казался младше, беззащитнее, и Чонгук поймал себя на мысли, что боится пошевелиться — чтобы не разбудить, не нарушить этот хрупкий покой. Чонгук же не спал. Смотрел в потолок и думал о том, что этот мотылёк, кажется, сломал в нём что-то важное — стену, которую Чонгук выстраивал годами. Или наоборот починил — заделал трещину, о существовании которой Чон периодически забывал, пока она не начинала кровоточить. Он ещё долго лежал, слушая чужое дыхание и чувствуя, как Тэхён даже во сне прижимается к нему ближе. Потом закрыл глаза. Он не помнил, когда в последний раз спал не один. Кажется, это было в другой жизни, ещё с Юнги. «Прости, Юнги», — всплыло в голове само собой, прежде чем он тоже провалился в сон. За что он извинялся? Кажется, за то, что ему впервые с его смерти становится не так невыносимо жить на этой земле.