Ритм для мёртвых звёзд

Дни слились в одну бесконечную вереницу. Чонгук и Тэхён почти не касались друг друга и не вспоминали произошедшее. Не то чтобы избегали — просто не было повода. Чонгук работал с клиентами, Тэхён мыл инструменты, подавал краску, ставил кофе. Всё было как обычно, словно ничего и не случилось. Но по ночам, когда клиенты расходились, а подвал затихал, Тэхён лежал на диване и смотрел в потолок. В голове кружилось чужое имя. Юнги. Юнги, который спал на диване в первой мастерской и который верил Чонгуку как никто другой. Тэхён не знал, что чувствовать. Ревность к мёртвому? Жалость к живому? Страх, что он сам — просто замена. Просто такой же хрупкий и глупый, как кто-то, кто больше никогда не сможет улыбнуться. Тэхён пытался представить эту улыбку по тому, как описал её Чонгук, но почему-то никак не получалось. Лицо получалось расплывчатым, а губы неизменно складывались в искривлённую гримасу, окроплённую кровью. После такого спать совершенно не хотелось, поэтому на утро он всегда вставал отёкший и с синяками под глазами. В голове постоянно крутилась мысль, что пора прекращать забивать себе голову всякой ерундой. Чонгук же не мучается каждую ночь от глупых мыслей. И совершенно не замечал, что Чонгук выходил из своей каморки ещё более помятым, чем он. Чон тоже не спал ночами. После того, как пришлось окунуться в болезненные воспоминания, которые, как он думал, уже давно перестали приносить в сердце смятение, покой совсем его покинул. Он вспоминал Юнги, вспоминал данные ими обещания и думал о том, что, наверное, Мин очень разочарован им, если загробная жизнь существует и он может видеть, чем сейчас занимается Чонгук. И параллельно с этим он невольно сравнивал. Сравнивал Юнги с Тэхёном. Сравнивал глаза, которые смотрели на него с таким восхищением и одновременно странной привязанностью, которую он бы не хотел в них видеть. Как он пропустил поворотный момент, после которого стало поздно выгонять мотылька из клетки? Наверное, так же, как пропустил момент, после которого стало поздно замуровываться в стену безразличия. Хотя имитировать её у него получалось превосходно. Сравнивал движения. У Юнги они всегда были по-кошачьи ленивыми и одновременно полными энергии. Он даже ходил как очень-очень ленивый кот, но стоило опасности замаячить на периферии, как он срывался на бег. Даже Чонгук часто не мог за ним успеть и постоянно удивлялся, как в этом парнишке столько скорости и выносливости скрывается. Тэхён же двигался иначе. Его движения были какими угодно, но не плавными. Дёргаными, если он был перевозбуждён, злился или боялся. Заторможенными, когда он был расслаблен или чувствовал себя в безопасности. Про последнее даже думать было странно — как можно чувствовать себя в безопасности с таким, как Чон?

Сравнивал улыбки.

Он хотел бы не помнить улыбку Юнги, но она отпечаталась в его сознании настолько чётко, что он никогда не сможет выкинуть её из головы. Она была в глазах. Сначала они сужались — чуть-чуть, едва заметно, как будто Юнги прищурился от яркого света, даже если вокруг была темень. Потом в уголках глаз собирались крошечные морщинки, которые появляются у людей, которые часто искренне смеются. А потом уже сами губы — они расползались в стороны, но неторопливо, а как будто нехотя, позволяя Чонгуку разглядеть этот процесс от начала до конца. Верхняя губа чуть приподнималась, обнажая ровный ряд зубов. Нижняя губа тоже тянулась следом, и вся эта «конструкция» складывалась в нечто невообразимо тёплое, даже немного детское. Юнги улыбался, когда говорил глупости. Когда пил остывший кофе и морщился, но всё равно продолжал пить, потому что не хотел обидеть Чонгука, который его сварил. Когда проигрывал в карты и делал вид, что так и задумано. Спустя годы Чонгук перестал вспоминать его лицо. Он прятал Юнги в самый дальний угол памяти, запирал на ключ, закидывал сверху другими воспоминаниями. Но улыбку не смог забыть. Она всплывала сама — в самые неподходящие моменты. Когда он видел, как кто-то щурится от яркого света, или когда кто-то пил холодный кофе и жаловался. В такие моменты он чувствовал себя предателем. Потому что улыбка Юнги была перед глазами, а лицо — нет. Он пытался вспомнить, как выглядят его брови, его нос, его скулы — и не мог чётко их представить. Только улыбку. А у Тэхёна улыбка была другой. Чонгук даже не сразу научился её замечать. Первые недели Тэхён вообще не улыбался, только кривил губы, когда было больно, или сжимал их в тонкую нитку, когда злился. А злился он часто, если не постоянно. На Чонгука, на себя, на весь мир, который умудрился сделать из него такое сломанное, колючее, вечно недовольное существо. Чонгуку это даже нравилось. Он не любил улыбчивых людей, потому что они казались ему ненастоящими, фальшивыми. Тэхён же не казался таким. Он виделся Чонгуку настоящим, и как бы парадоксально ни звучало — искренним. Настолько, что хотелось приложить его головой об стенку иногда, лишь бы он перестал истерить. Чонгук, конечно, так не делал. Мог иногда рявкнуть что-то, чтобы этот бесконечный поток истерик наконец-то прекратился. Тогда Тэхён замолкал, смотрел и дышал тяжело. И в этом взгляде и дыхании, в том, как он сжимал кулаки и разжимал, была своя странная красота. Чонгук к ней привык довольно быстро и не ждал ничего другого. А потом Тэхён пригрелся, привык к его обществу, и на его лице стали мелькать отголоски не только страха, обиды и злости, но и редкие проявления... чего? Чонгук не берётся утверждать, что это такое. Но с тех пор он начал замечать их — эти редкие, короткие, почти неуловимые улыбки Тэхёна. Он улыбался, когда злился, и это была кривая, злая усмешка, от которой хотелось врезать ему, чтобы стереть это выражение с его лица. Улыбался, когда ему было больно, и тогда это выглядело как оскал и попытка сделать вид, что он не чувствует, что по его щекам текут слёзы, а губы дрожат. Улыбался, когда хотел казаться сильным, и тогда она выходила вымученной, натянутой, похожей на маску, которую он надевал перед выходом на сцену. Но иногда — очень-очень редко, в те моменты, когда Тэхён забывал, что за ним наблюдают, — его лицо теряло привычную маску раздражения и усталости. Оставалось только расслабленное лицо и она — искренняя улыбка. Она не была похожа на улыбку Юнги. Она не была доверчивой, не была тёплой, не была той, от которой хотелось улыбнуться в ответ. Она была потерянной. Как будто Тэхён улыбался чему-то, что было только у него внутри. Воспоминанию, которое никто не мог увидеть. Или надежде, в которую он сам не верил, но всё равно держался за неё как за соломинку. Уголки губ поднимались неровно — правый чуть выше левого, создавая лёгкую асимметрию. Губы не размыкались — так, лёгкий намёк на улыбку, который можно было бы принять за случайность, игру света, усталость. Чонгук никогда не отвечал на эту улыбку, просто потому что не знал как. С Юнги всё было проще: тот улыбался, и Чонгук улыбался в ответ, и это было естественно, как дышать. А Тэхён улыбался так, будто делал что-то запрещённое и боялся, что его поймают. Чон всегда делал вид, что не замечает. Потому что знал: если он посмотрит на эту улыбку дольше положенного, она исчезнет, и Тэхён снова станет колючим, злым, неуязвимым. А Чонгук хотел видеть её снова, снова и снова. Поэтому молчал, смотрел украдкой и ждал, когда она появится снова. Чонгук не знал, замечает ли Тэхён эти взгляды. Наверное, нет. Или делал вид, что не замечает, как и сам Чонгук делал вид, что не замечает его улыбок. Они оба были искусны в этом — в умении смотреть и не видеть, касаться и не чувствовать, говорить и не слышать. Чонгук часто сравнивал по ночам Юнги и Тэхёна. Особенно в том, что оба верили в Чонгука. В то, что всё будет хорошо. Он не оправдал этой веры у Юнги и боялся не оправдать у Тэхёна. Боялся, что мотылёк тоже улыбнётся ему в последний раз. Поэтому Чонгук не мог спать больше пары часов. Потому что постоянно прислушивался к чужому дыханию за стеной, точно так же как делал Тэхён. И оба чувствовали себя ужасно одинокими и брошенными, хотя стоило лишь протянуть руку, чтобы коснуться, чтобы услышать друг друга. Но никто не решался сделать шаг, потому что страх всегда сильнее, чем надежда. Поэтому Тэхён в одну ночь не выдержал. Сумка стояла под шкафом, припорошенная пылью. Тэхён достал её, когда Чонгук уже ушёл в каморку и затих. Осторожно, стараясь не шуметь, он вытащил её, и молния вжикнула в тишине подвала. За стенкой скрипнула кровать, и сердце ухнуло в пятки, но спустя пару секунд всё снова затихло. Из сумки показался телефон, который он так и не смог выбросить, даже если старался навсегда сбежать от старой жизни. Экран загорелся, и Тэхён зажмурился от яркого света — глаза отвыкли от него в полумраке подвала. Когда он их открыл, телефон уже загрузился. Сообщения. Сотни сообщений и пропущенных вызовов от отца, от матери, от сестры, от знакомых, от тех, кому он был должен, и тех, кто был должен ему. Он не стал их всех читать. Палец скользнул вниз, проматывая список контактов, пока не дошёл до имени, которое искал. Чимин. Последнее сообщение было отправлено через месяц после того, как он сбежал. Короткое: «Я надеюсь, что ты в порядке». Он не отвечал тогда, не включал телефон, не давал о себе знать, и никто не знал, жив ли он вообще. Сейчас — не знал зачем — открыл диалог. Пальцы дрожали, когда он печатал. THV: «Ты как?» Он не особо надеялся на ответ, потому что время всё-таки было позднее. Ночное, если быть точнее. Вряд ли его друг сидит и ждёт от него весточки, как преданный пёс. Но к его удивлению ответ пришёл через минуту. Будто Чимин всё это время и правда ждал. JM: «я жив, а ты? Просто взял и пропал куда-то, не отвечал, не звонил. Я сильно волновался.» Ладонь сама сжала телефон. Чимин волновался. Хоть кто-то в этом чёртовом, несправедливом мире правда волновался о нём. Он упрямо игнорировал в своей голове тот факт, что сейчас за стенкой лежит человек, который волнуется о нём больше, чем о самом себе. Сейчас мысли заполняла только детская радость, что о нём волновался кто-то из его той, «старой», как он её называл, жизни.

***

Чимин, сколько Тэхён себя помнит, всегда был рядом. С самого детства он крутился где-то поблизости: в коридорах их огромного дома, в саду, куда Тэхён сбегал от навязчивой заботы прислуги, на семейных ужинах, где Чимин сидел с краю, потому что его родители были «всего лишь» друзьями семьи, недостаточно богатыми, чтобы претендовать на место рядом с отцом. Они не были друзьями в привычном смысле этого слова. Тэхён был «наследником», а Чимин — тем, кто всегда оставался в тени, но при этом умудрялся быть незаменимым. Он знал, какие конфеты любит Тэхён, чтобы принести их ему, если он был в плохом настроении. Знал, как отвлечь его, когда отец в очередной раз кричал и ругался из-за оценки хоть немного ниже идеала. Знал, как заставить его улыбнуться. Чимин был язвительным и дерзким. Всегда. С самого детства его язык был острее бритвы, и он никогда не лез за словом в карман. Тэхён помнил, как лет в десять Чимин сказал какой-то очень важной тёте, что она похожа на фламинго, которого переехали катком. Она, разумеется, ужасно обиделась, родители Чимина были в ужасе, а он сам стоял с непроницаемым лицом. Потом, когда все разошлись, Тэхён нашёл его в саду, где тот качался на качелях и довольно улыбался — ни капли не жалел о сказанном. — Ты зачем так с ней? — спросил тогда Тэхён. — Она заслужила, — фыркнул Чимин. — Она сказала, что твоя мама плохо выглядит после болезни. А твоя мама — единственная, кто не смотрит на меня как на пакет с мусором. Тэхён понял, о чём Чимин говорил, только спустя годы. Чимин всегда был на его стороне. Даже когда это было невыгодно. Даже когда это вредило самому Паку. Даже когда случилось... то, что случилось.

***

Из воспоминаний Тэхёна вырвал звук уведомления. JM: «Тэхён? Ты тут?» Он и сам не заметил, как ушёл вглубь себя, забыв ответить на сообщения Чимина. THV: «да, да, я здесь. У меня всё хорошо. Я просто... спрятался от всех.» JM: «надолго?» THV: «наверное, навсегда. Как там Сохи?» Вопрос повис в воздухе, уткнувшись в бетонный потолок подвала. Тэхён смотрел на экран, на три точки, которые загорелись в ответ — Чимин печатал. Стирал. Печатал снова. Подбирал слова, которыми лучше описать состояние сестры. Три точки мигали слишком долго. Тэхёну даже стало на мгновение страшно. JM: «Жива. насколько это можно назвать жизнью. Она по тебе скучает. Все скучают. Твоя мать плачет каждый день» Тэхён стиснул телефон в руке так, что пластик жалобно скрипнул. Мать. Он старался не думать о ней. О том, как она смотрела на него после случившегося. Она не обвиняла его, не кричала и не проклинала. Она просто молча смотрела, и в её глазах отражалось что-то намного хуже открытой ненависти. Разочарование и боль. И бесконечно повторяющийся вопрос: «зачем?» JM: «а твой отец, он ищет тебя. Не потому что хочет тебя наказать, просто..» THV: «просто что?» JM: «Просто он не знает, как жить дальше. Вы же оба этого не знаете. Оба делаете вид, что ничего не произошло. Только вот он не может сбежать куда подальше от своих воспоминаний.» Тэхён закрыл глаза, а телефон отлетел в сторону на диван. В ушах зашумело. Перед глазами встало лицо сестры, но не то, которым она посмотрела бы на него сейчас, из своего кресла, с пустыми глазами и бледными, тонкими губами. А то, старое. Живое, смеющееся, счастливое. Сохи, которая швыряла в него подушки, Сохи с разрисованными акварелью ладонями, Сохи, которая учила его танцевать и смеялась так заливисто, что эхо разносилось по всему дому.

Flashback

Она старше на два года, но никогда не давала ему это почувствовать. Не была той занудной сестрой, которая тыкает своим превосходством, показывая, кто тут главный. Сохи была... Сохи. Солнечным зайчиком, который прыгал по стенам их мрачного, пропитанного деньгами и правилами дома. Они делили одну комнату, когда были маленькими. Сохи настояла, потому что Тэхён боялся спать один, а родителям было не до него в то время. Она бывало ворчала на него и жаловалась, но каждую ночь, когда ему снились кошмары, она перелезала к нему на кровать, обнимала и гладила по голове, пока шептала: «Не бойся, я здесь, я тебя никогда-никогда не оставлю, слышишь?» Она первая показала ему, что такое свобода. — Пойдём, — сказала она однажды, когда Тэхёну было четырнадцать, а ей шестнадцать. — Я покажу тебе кое-что. Они сбежали через чёрный ход, перелезли через забор, прошли всего три квартала до заброшенной стройки, где собирались такие же детишки из богатых семей, которым надоело, что родители контролируют каждый их шаг и заставляют быть до ужаса правильными. Там была громкая музыка, алкоголь, сигареты и первые поцелуи. — Не бойся, — сказала Сохи, протягивая ему банку с газировкой, в которую кто-то уже добавил виски. — Я за тобой присмотрю. Тэхён тогда выпил, закашлялся, а Сохи смеялась над ним. Потом были другие ночи, другие стройки и другие компании. Но Сохи всегда и везде была в центре — яркая, громкая и бесшабашная. Она первая пробовала всякую дрянь, хотя Тэхёну не давала ничего кроме алкоголя, первая могла полезть в драку или поцеловать мальчика, который ей нравился, не думая о том, что о ней подумают. — Ты слишком много на себя берёшь, — говорил ей иногда Тэхён. — А кто ещё? Я хочу жить, Тэтэ, а не быть фарфоровой куклой в руках своих родителей. И ты тоже должен жить. Ты ещё успеешь побывать взрослым и скучным дядькой. И Тэхён верил ей. Всегда верил. Потому что Сохи была той, кто никогда не врал, даже если правда была очень горькой. Она была первой, кто узнал, что Тэхён предпочитает парней. Они сидели на крыше их дома, пили холодный чай и смотрели, как медленно солнце опускается за горизонт. Тэхён позвал сестру поговорить, но молчал. Нервно сжимал стакан в руках, мялся, не знал как начать, но Сохи его и не торопила. — Я, кажется, влюбился, — послышалось наконец тихо. — В парня. Тэхён сразу зажмурился и втянул шею в плечи. Сохи была единственной, в чьих глазах он не хотел увидеть осуждение и разочарование. — И в кого же? — голос привычно нежный и тёплый. Сохи говорила так, когда укладывала спать в детстве, когда дула на ссадины на коленях, когда отец снова слишком сильно накричал. — Не важно, — Тэхён сжал губы, не решаясь поднять на неё взгляд. — Он даже не знает, что я существую. — Тогда тем более расскажи ему, — пожала та плечами. — Или просто забей. Но главное — не мучай себя. Мой любимый братишка заслуживает быть счастливым. Даже если счастье это выглядит не так, как все привыкли. Она обняла его тогда. Так сильно, как не обнимал его после никто и никогда. — Я всегда буду на твоей стороне. Что бы ни случилось. Тэхён верил ей. Всегда верил, потому что Сохи не врёт.

***

Это случилось через полтора года после разговора на крыше. Тэхёну было шестнадцать, Сохи — восемнадцать. Они снова сбежали на стройку. Только в этот раз что-то было не так. Тэхён не знал, что именно, но отчётливо чувствовал: воздух слишком тяжёлый, музыка слишком громкая, а глаза сестры кажутся чужими. — Сохи, может, пойдём домой? — спросил он, когда она в третий раз отказалась от предложенной кем-то таблетки. — Ты какая-то... — Да нормальная я, — отмахнулась девушка. — Просто хочу хоть немного забыться. Тэхён не понял, от чего именно она хотела забыться. Отец снова устроил скандал по поводу её оценок? Мать снова прочитала лекцию о том, как должна себя вести «девушка из приличной семьи»? Или что-то другое, о чём Сохи не хотела с ним делиться, потому что привыкла всё решать сама? Он не спросил и потом пожалел об этом. Он много о чём жалел, но об этом — больше всего на свете. В какой-то момент она исчезла. Тэхён искал её в толпе, среди танцующих тел, среди кучкующейся толпы, в темноте за строительными лесами. Нашёл в маленькой комнатке на втором этаже недостроенного здания. Сохи сидела на корточках, обхватив колени руками, и тряслась. — Сохи! — он подбежал к ней, опустился рядом. — Что случилось? Что ты приняла? — Всё нормально, — её голос дрожал, но она улыбалась. В глазах расширенные зрачки и бешеный блеск. — Всё просто замечательно, Тэ! Я лечу! — Ты бледная, — он коснулся её лба. Он был холодным и липким от пота. — Поехали домой. — Не хочу домой. Хочу ещё немного... полетать... Тэхён не знал, что делать. Он был младше, глупее и испуганнее. Он не понимал, что происходит и как он может помочь сестре. Просто сидел рядом и обнимал её за плечи, дожидаясь, когда всё пройдёт. Ждал, когда она снова станет его сестрой — живой, громкой, любимой. Ждал слишком долго. Очнулась она только под утро. Бледная, осунувшаяся, с синяками под глазами. Посмотрела на Тэхёна, и тот не узнал её. — Прости, — прошептала она. — Не хотела, чтобы ты это видел. — Всё нормально, — попытался он уверить её, но ничего нормально не было. — Главное, что ты жива. Она кивнула и так вымученно улыбнулась, как не улыбалась никогда. — Никому не рассказывай. Пожалуйста. Папа... он не поймёт. И отправит меня далеко-далеко. Тэхён не рассказал никому. Даже когда Сохи стала пропадать чаще. Даже когда иногда перестала ночевать дома. Даже когда отец начал что-то подозревать, он всегда прикрывал её. Он молчал. Думал, что так правильно, и думал, что защищает её. Что это просто такой этап и скоро Сохи надоест и вернётся та любимая Сохи. Она не возвращалась. Тот вечер Тэхён будет помнить в деталях всегда. Каждую секунду. Каждый звук. Каждый вздох.

***

Они снова поругались, и Тэхён даже не осознавал до конца, из-за чего конкретно. Но точно из-за наркотиков. В тот день Сохи была особо не в духе. Её ломало, ей нужна была доза, а дилер как назло куда-то запропастился. А у Тэхёна кончалось терпение. Он не мог видеть, как его сестра медленно разрушает себя изнутри. Как с каждой таблеткой и каждым уколом частица той Сохи растворяется в воздухе. — Ты вечно делаешь вид, что всё нормально, — кричал он. — Что тебе всё равно, что происходит с тобой! А мне не всё равно. Я волнуюсь! Я хочу, чтобы ты... — Чтобы я что? — она развернулась на пятках, так и не спустившись по лестнице. — Чтобы я была такой, как ты и все вокруг хотят? Послушной куклой? Идеальной дочкой, сестрой и будущей женой? — Я просто хочу, чтобы ты была жива! — выкрикнул он и толкнул её. Не сильно — так, как толкают в плечо, когда хотят привлечь внимание. Когда не могут подобрать слов, чтобы описать, что творится внутри. Она пошатнулась. Тэхён не понял, что произошло. Может, её тело слишком ослабло под воздействием наркотиков. Может, пол был слишком скользкий. Она упала спиной вперёд. Тэхён услышал хруст. Сухой, отчётливый хруст. Так хрустят сухие ветки, когда на них наступаешь ногой. Сохи не кричала. Она просто лежала на ступеньках, неестественно выгнувшись, и смотрела в потолок широко раскрытыми глазами. — Сохи? — он подбежал к ней, не заметив, как преодолел расстояние между ними. Опустился на колени. — Сохи, не шути так. Встань, пожалуйста. Я не хотел. Я просто... Сохи, ну встань, пожалуйста. Я так больше не буду. Она открыла рот, губы шевельнулись, но звука не было. Только тихий, беспомощный хрип. — Кто-нибудь, вызовите врача! — крик потонул в пустоте коридора. — Кто-нибудь! — ещё громче. Он кричал, пока не послышался топот слуг. Врачи приехали через двадцать минут, которые показались Тэхёну вечностью. Он сидел на полу, держал сестру за руку и слушал, как она дышит — хрипло, тяжело, с каждым вздохом всё тише. В больнице он провёл три дня. Он не ел, не спал и не разговаривал ни с кем. Просто сидел на пластиковом стуле в коридоре и смотрел на дверь реанимации. Отец приезжал пару раз — злой, растерянный, с красными глазами. Не сказал ему ни слова. А мать не приехала вообще. Врач вышел на третьи сутки. Снял маску и посмотрел на Тэхёна усталыми глазами. — Позвоночник повреждён. Она не будет ходить. Тэхён не плакал, не кричал, не упал в обморок. Он вышел на улицу и уже на скамейке попытался переварить происходящее. «Не будет». Не будет смеяться, не будет бегать по крыше. Не будет танцевать, не будет обнимать, когда страшно. Не будет больше жить полноценную жизнь. Из-за его неосторожного толчка. Он ждал, что его накажут. Что отец ударит его, а мать проклянёт. Что приедет полиция и его заберут за то, что он сделал. Ничего не случилось. Отец замял дело, купил лучшее кресло и нанял лучших врачей. Мать просто перестала с ним разговаривать. Сестра же, когда очнулась и сразу всё поняла, не обвиняла его. Просто молча смотрела в потолок и иногда по её вискам скатывались слёзы. Это было страшно. Очень страшно. Потому что теперь Тэхён наказывал себя сам. Он не знал, как жить с этим. Как дышать в доме, где всё пропахло антисептиком и другими медикаментами. Где единственный звук — жужжание мотора инвалидного кресла. Где Сохи, когда его видела, просто отворачивалась или закрывала глаза. Он сбежал через четыре года. Продержался долго, очень долго. Но не мог больше. Не мог слушать, как мать плачет по ночам, думая, что он не слышит. Не мог видеть, как отец стареет в пару раз быстрее. Не мог чувствовать запах стерильной чистоты, который выедал глаза и въедался в лёгкие. В те моменты ему хотелось только забыться и почувствовать боль, настоящее наказание за то, что он натворил. Клуб, наркотики, алкоголь. Не важно, что он использовал после побега. Ему хотелось лишь на мгновение заглушить голос, который шептал «чудовище». А потом появился Чонгук и всё перевернулось с ног на голову.

Flashback end

Тэхён вышел из памяти рывком, как из ледяной воды. Рядом лежал телефон с новым сообщением от Чимина. JM: «эй, ты опять пропал. Тэхён, где ты сейчас? Может быть, я смогу помочь. Только скажи, я сделаю всё, что в моих силах». И Тэхён не знал, что ответить. «Я в подвале»? «Я с татуировщиком»? «Я влюбился»? Он решил, что не будет писать вообще ничего. Отключил телефон и засунул его обратно в сумку, вообще пожалев о том, что он сделал. Воспоминания о сестре заставили к горлу подкатить противный ком. Воспоминания о сестре. Которую он фактически убил. Тэхён лёг на бок, лицом к стенке дивана, и прижал колени к груди. В такой позе он казался совсем маленьким. Таким крохотным, что никто во всём мире не мог бы найти его, если бы не могли слышать. Слёзы снова покатились по его щекам — в который раз за последние несколько месяцев. По подвалу разнеслись тихие всхлипы, которые Тэхён пытался подавить, но ничего не получилось. Его понемногу, медленно, но верно накрывало истерикой. Перед глазами то вспыхивал, то угасал образ сестры, который постепенно сменился образом Чонгука.

— Что ты чувствуешь?

— Ничего.

— Кто я для тебя?

— Не знаю.

Тоже больно. Кажется, впервые за всю его жизнь сердце Тэхёна в самом деле разбито. Неужели оно не могло выбрать кого-то менее мрачного, менее злого и менее сухого? Неужели оно не могло... Мысли прервались в одно мгновение. Когда чужая ладонь легла ему на спину и стала медленно двигаться, поглаживая. Прямо как Сохи когда-то в детстве. Только сейчас ладонь была больше и гладила неуверенно, неловко. Тэхён замер, перестал дышать, а всхлипы оборвались, застряв где-то в горле. Он чувствовал тепло чужой ладони через ткань тонкой футболки, и эти прикосновения пускали по телу мурашки. Чонгук сидел на краю дивана за его спиной, и Тэхён не знал, сколько он уже здесь. Может, минуту, а может, всё время. Слушал, как он плачет, как давится собственными слезами, как пытается сжаться в комок и быть тихим и незаметным, даже когда внутри всё разрывается на куски. — Не надо, — голос у Чона хриплый ото сна. Только встал, видимо сквозь чуткий сон услышал, как за стенкой плачут. — Не надо реветь. — А что мне делать? — голос Тэхёна дрожал, срывался. Он не повернулся. Не стал сбрасывать ладонь со спины, потому что она странным образом успокаивала. Лежал, прижимая колени к груди, и чувствовал, как чужие пальцы гуляют по его позвоночнику. Прямо по позвонкам, выступающим костям, которые легко прощупывались под кожей. — Что мне делать, Чонгук? Чонгук молчал. Просто не знал, что сказать. Сам не знал, что делать не только Тэхёну, но и ему самому. Он вообще не понимал, зачем пришёл и сейчас сидит и пытается успокоить ревущего Тэхёна. Ему же это совсем не нужно. Просто... просто сердце на осколки мелкие разбивалось, когда он сквозь сон услышал чужие надрывные всхлипы. Просто руки мелко задрожали, когда он вышел и увидел, в какой позе лежит Тэхён, как он хочет спрятаться от всего мира, чтобы его никогда никто не нашёл. Просто. Ничего, блять, не было «просто». — Главное, прекрати плакать, — единственное, что мог выдавить из себя Чонгук. Прозвучало сухо, но Тэхён даже не смог обидеться. — Чонгук? — М-м? — Кого бы ты хотел сейчас видеть? — новый всхлип. Тэхён не понимал, зачем хочет себя сейчас добить. Просто хотел услышать ответ на вопрос. — Меня или Юнги? Чонгуку не понадобилось много времени на ответ. Он даже не задумывался особо, потому что каждая секунда заминки ещё сильнее накрутила бы Тэхёна. — Юнги мёртв, мотылёк. А ты жив. И я хочу, чтобы так и оставалось, — и он нисколько не лукавил. Потому что, кажется, этот мотылёк пробрался гораздо глубже, чем можно было подумать. Чон скучал по Юнги. Очень скучал по нему. Но мёртвые должны оставаться мёртвыми. Ведь даже если Чонгук будет очень-очень сильно хотеть видеть на месте Тэхёна другого, от этого ничего не изменится. Поэтому даже хотеть не нужно было. Это было бессмысленно, потому что с потерей Юнги он свыкся, а терять Тэхена означало заново раскрошить в пыль сердце, которое и так на соплях держалось. — Ты останешься? — голос Тэхёна прозвучал очень тихо. Настолько, что он боялся, что его не услышат. — Посиди здесь, пока я не усну... Пожалуйста. — Ладно, — и от этого короткого слова внутри Тэхёна что-то оттаяло. Чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы снова дышать безболезненно. — Обещаешь, что не уйдёшь? — глупый, детский вопрос. Он ведь пообещал себе повзрослеть, не реветь больше и не надеяться. — Обещаю. Тэхён выдохнул судорожно, как будто задерживал дыхание на целую вечность. Чужая рука всё ещё невесомо исследовала его спину, и это правда успокаивало. — Спокойной ночи, мотылёк, — услышал он перед тем, как провалиться в темноту. И впервые за долгое время одному взрослому Тэхёну не снились кошмары. Прямо как в детстве, в объятиях сестры.