Ритм для мёртвых звёзд

Тэхён лежал на кровати и сжимал в кармане пижамы горсть таблеток, которые собирал последние недели. Он не считал их, примерно понимая, что всего набралось около сотни. Да, врачи были очень оригинальны, пичкая его белыми колёсиками самых разных назначений и видов. Больше всего, конечно, было снотворного, потому что им было выгоднее, когда Тэхён спал, а не буянил или, чего похуже, не пытался бы сбежать. Как они не заметили, что он перестал принимать эту дрянь, Тэхён так и не понял. Последние дни он даже не скрывался особо и в принципе их не пил. Если раньше таскал и прятал понемногу, по одной или две, то сейчас всё уходило в карман, под подушку. Везде, где можно было бы найти щель. Прямо как белка запасает орехи перед зимой. Только вот его зима уже не кончится никогда. Она поселилась у него под рёбрами и с каждым днём только разрасталась сильнее, захватывая всё новые и новые участки его тела и души. Он чувствовал её холод даже под одеялом, даже когда в комнате было жарко до ужаса. Холод не имел ничего общего с температурой воздуха вокруг — это был холод изнутри, холод сдавшегося сердца. Таблетки, впрочем, были не только белые. Иронично, но разноцветные шарики, пилюли и колёсики были единственными яркими пятнами в его жизни последнее время. Белые, розовые, зеленоватые. Он не сортировал их по цветам или по форме, просто сбрасывая в общую кучу, как ссыпают в банку мелочь, не считая. Когда он шевелил пальцами в кармане, таблетки тихо шуршали, перекатывались, стукались друг о друга. Звук казался Тэхёну успокаивающим, прямо как шум моря в большой ракушке, которую прикладываешь к уху, или как дыхание Чонгука за стенкой, которое он отчаянно старался вспомнить, восстановить в своей памяти. Он хотел бы съездить с Чонгуком к морю, сидеть вместе на берегу и слушать, как тот опять о чём-то ворчит. Он бы считал такую поездку самой лучшей в своей жизни. Сохи въехала без стука, как и в прошлый раз. Коляска бесшумно скользнула по паркету — новая, с мягкими шинами, которые не оставляли никаких следов на дорогом дереве. На коленях у девушки был небольшой рюкзак. Старый и потёртый, который он таскал с собой ещё в далёком детстве в школу. Когда-то они складывали в такие рюкзаки бутерброды и сбегали в сад, прятались в кустах от нянек и рассказывали друг другу страшные истории. Теперь в рюкзаке лежали не бутерброды, а деньги, телефон и адрес. Этот адрес Тэхён и так помнил наизусть, и помнил бы всегда, даже если бы ему стёрли память целиком. Она подъехала ближе и остановилась у самой кровати. Рука медленно поднялась выше и коснулась его щеки. Пальцы у неё были прохладные, как всегда, но прикосновение — тёплое, родное, единственное настоящее и важное в этом «доме». — Ты готов? — голос звучал тихо, на всякий случай шёпотом, чтобы их точно не заметили, но в голосе не было дрожи, которая точно бы сейчас сорвалась с собственных губ Тэхёна. Сохи всегда была сильнее него. Даже когда отец кричал. Даже когда мать плакала, даже когда лишилась способности жить полноценной жизни. Со стороны девушка казалась сломанной, хрупкой куклой, которую неумело пытались склеить, но Ким Сохи не так-то просто разбить. Тэхён кивнул, не в силах сказать что-то в ответ. Если бы раскрыл рот, то точно не сдержал бы всхлипа. Да и голос сел от того, что он почти не говорил последние дни. Врачи думали, что он уже сдался и прекратил спорить, и радовались, делая «положительные» прогнозы, обещая, что немного — и будет Тэхён ходить как шёлковый, послушный и тихий. В какой-то степени они были правы, но глубоко внутри у Тэ теплился едва заметный уголёк. И уголёк этот носил имя Чонгука. Он никуда не уйдёт, не увидев его. — В рюкзаке деньги. Мой старый телефон с зарядкой, немного чистых вещей и твои документы, — сказала Сохи, буквально впихивая вещь в руки Тэхёна, заставляя его хвататься за ткань, как за спасительную соломинку, — и адрес. Ты помнишь, куда ехать? — Помню, — голос прозвучал хрипло, словно он не использовал его не пару дней, а целую вечность. Может быть, так и было. Он правда помнил адрес наизусть. Чонгук дал ему его давно, ещё в первые недели, когда Тэхён только начинал выходить из подвала. Они тогда поехали в город, в забегаловку, где продавали рамён, и Тэхён впервые за долгое время перестал чувствовать себя куском дерьма. Он тогда спросил просто из любопытства, что ему делать, если он потеряется и не сможет найти дорогу назад. Как сейчас помнил, что Чонгук закатил глаза с усмешкой, достал откуда-то ручку и написал на салфетке адрес.

«Не думаю, что ты настолько дурак, чтобы потеряться. Но если и правда такое случится, то номер я тебе уже давал. Позвонишь, я, так уж и быть, заберу».

Он выучил и номер, и адрес в тот же день. Разбуди его посреди ночи и спроси — он ответит без запинки. Ему было очень-очень страшно потеряться. Так страшно, что он старался не уходить из дома один или не отходил по крайней мере далеко. Так осторожничал, а всё равно это случилось. Всё равно потерялся, а позвонить так и не смог. Если бы был чуть-чуть смелее, чуть-чуть решительнее, то нашёл бы и телефон, и способ позвонить, набрать номер, который отпечатался в сознании намертво. Чонгук бы забрал. Правда забрал бы, Тэхён в это верил. Но не позвонил. — Охрана сменится через двадцать минут, — сказала Сохи, возвращая его в реальность. — Я отвлеку их. Выйдешь через чёрный ход, там будет стоять такси. Я вызвала его, сказала, что это для меня. Водитель довезёт тебя до адреса. За деньги не переживай, он уже получил оплату. Я заплатила вдвое больше, так что он не будет задавать вопросов. Тэхён наконец обернулся к ней, осмелившись посмотреть в глаза. Она сидела в коляске — бледная и хрупкая на вид, но в зрачках плясали огоньки. Он видел их всё детство и помнил, что они означают. Сохи продумала план до мелочей и знала, что у неё всё получится. Воспринимала всю ситуацию не как побег брата из дома, а как интересную авантюру, которую ей удаётся провернуть. Давно она не выглядела так... — А ты? — он кое-как встал, тело было слабее, чем обычно, из-за долгого лежания и лекарств. — Что будет с тобой? Когда они узнают... — Они ничего не узнают, — она перебила его вместе с щелчком по носу. Всегда так делала, когда маленький Тэ грустил и не улыбался. — По крайней мере, не сразу. А когда узнают, я скажу, что ничего не знала. Что ты сам сбежал, через окно выпрыгнул. Придумаю что-нибудь. — Усмешка на её губах вышла горькой, хотя она и пыталась это скрыть, подбодрить. — Ты же знаешь, я хорошо вру. Наследственное. Тэхён слушал и чувствовал, как в груди расцветает что-то огромное и горячее, на мгновение вытесняя пронзающий холод. Любовь, чувство вины, благодарность, страх. — Я так не хочу оставлять тебя одну. С ними, в этом доме. — Я не одна. — Рука Сохи скользнула к нему, и он вложил в неё свою собственную ладонь. — У меня есть мои книги, мои фильмы и моя музыка. У меня есть интернет, в конце концов, и я же не сижу взаперти двадцать четыре на семь. Я могу общаться с людьми, не выходя из комнаты. И с тобой сможем переписываться, Чимин же смог. Да и я придумаю, как нам с тобой видеться. Ты же знаешь меня, братец. У меня новая цель, и я к ней приду. Вот увидишь, и с парнем твоим познакомлюсь ещё. — Улыбка её стала увереннее, ярче. Она правда верила, что всё сможет, что справится. Тэхён хотел обнять её так крепко, как ни обнимал никогда. Хотел сказать что-то очень важное. Хотел пообещать, что останется с ней навсегда, но не мог врать. Слова застряли в горле, превратились в комок, который невозможно проглотить. — Спасибо, — только и смог что прошептать он. — За всё спасибо, Сохи. Правда, я... — Беги, — она не дала ему договорить, и Тэхён не стал спорить, видя, как на глазах у сестры начинают наворачиваться слёзы. Она никогда не любила плакать при нём, желая казаться сильной и всемогущей. — Беги и не останавливайся. Тэхён сглотнул и кивнул. Пока они болтали тут, давно началась пересменка охраны, и пора было начинать осуществление плана. Он быстро накинул на себя одежду, прямо поверх пижамы, и, как только Сохи первая выкатилась из комнаты, быстро собрал все спрятанные таблетки в одну кучу, пряча по карманам. Снизу донёсся громкий, звонкий голос. — Почему здесь так темно? Кто должен был проверить лампы? Я хочу, чтобы вы все сейчас же включили свет в холле, я не могу проехать, здесь ничего не видно! — Она тянула время, давала ему фору. Тэхён выскользнул из комнаты и пробежал к чёрному ходу, стараясь двигаться быстро, но тихо. Эта лестница была узкая, тёмная, ею почти никто не пользовался — только прислуга, да и то редко. Он помнил её с детства, хоть и смутно: крутые ступеньки, стёртые каменные плиты, запах сырости и старого дерева. Когда-то они с Сохи прятались здесь во время игры в прятки, и никто из прислуги почему-то не мог их найти. Он открыл дверь, и холодный воздух ударил его в лицо, смешиваясь с запахом мокрой земли и прелых листьев. Где-то вдалеке лаяла надрывно собака, где-то шумела машина. Мир жил своей жизнью, не подозревающий о том, что происходит в одном из дворов. Тэхён не оглядывался назад, хотя знал, чувствовал спиной, что на него смотрят. Возможно, даже машут на прощание из угловой комнаты первого этажа. Тэхён не оглядывался.

***

Такси и правда ждало у боковых ворот — старая, немного потрёпанная машина неизвестной Тэ марки. Водитель, пожилой мужчина с глубокими залысинами и усталыми, покрасневшими глазами, сидел, откинувшись на спинку сиденья, и негромко слушал радио. Какая-то тихая, старая баллада играла из динамиков. Когда Тэхён открыл заднюю дверь и сел, водитель даже не обернулся. Только кинул взгляд в зеркало заднего вида и кивнул. — Куда едем? — спросил он, заводя мотор. Тэхён назвал адрес, но на мгновение, только на мгновение, пожалел об этом. Может быть, не надо? Может быть, Чонгук уже отпустил эту ситуацию и самого Тэхёна, решив, что богатый мальчишка вернулся к золотой жизни? Но называть другой адрес не стал. Возможно, это эгоистично, но он ничего не мог поделать со своим желанием увидеть его. Убедиться самостоятельно, что он ничего не придумал себе. Водитель кивнул и нажал на газ. Машина тронулась мягко, почти бесшумно. Особняк остался позади — огромный, тёмный, похожий на спящего зверя. Тэхён смотрел на него через заднее стекло, пока тот не скрылся за поворотом. Потом всё-таки отвернулся. Не хотел больше видеть его верхушку, что ещё была видна. Город проплывал за окном — мокрые улицы, жёлтые фонари, витрины закрытых магазинов. Тэхён смотрел на всё это и не узнавал. Или, наоборот же наоборот, узнавал слишком хорошо и слишком много. Вот здесь они с Чимином когда-то ели мороженое после школы. Вот здесь он впервые сел на автобус один, без охраны, и чувствовал себя взрослым и свободным. Вот здесь он стоял под дождём и думал, что его жизнь кончена. Тогда он ещё не знал, что настоящий конец будет выглядеть совсем иначе. В кармане куртки тяжелели таблетки. Они оттягивали ткань, бились друг о друга при каждом повороте, напоминали о себе. Тэхён сунул руку в карман, сжал горсть. Почувствовал, как они перекатываются между пальцами — гладкие, маленькие, безобидные на вид. Как конфеты или как витаминки. Только в таком количестве вместо здоровья они несли смерть. Он знал и был уверен в том, что это его последняя поездка на такси. Он думал об этом всю дорогу. Не о том, как доберётся до Чонгука, как увидит его лицо, как услышит его голос. А о том, что будет после. Нет, не после смерти — после того, как он вернётся. Его найдут. Это было неизбежно, как восход солнца, как смена времён года. Отец найдёт его везде, куда бы он ни спрятался, — в подвале, в другом городе, в другой стране. У отца были деньги, связи, люди, готовые выполнить любой приказ за хорошую плату. Он не остановится. Уже точно не остановится после того, как какой-то мальчишка ещё облапошил его второй раз и смог сбежать. Это будет для господина Кима как личное оскорбление. И когда его найдут — а его найдут, — всё начнётся снова. Снова охранники в чёрных костюмах. Снова комната с бежевыми обоями и цветочками, которые расплываются перед глазами. Снова уколы, от которых тело становится чужим. Снова таблетки, которые заставляют забывать. Снова голос врача: «Это всё ваш мозг придумал, Тэхён. Это защитный механизм». Он не хотел снова забывать или сомневаться в собственных воспоминаниях. Не хотел просыпаться по ночам и гадать, было ли это всё на самом деле или он и правда сумасшедший. Он просто хотел уйти туда, где его больше никто-никто не сможет достать. Даже Чонгук не сможет достать, со своим равнодушием и раздражением. Вообще никто. Он хотел просто умереть. Эта мысль больше не пугала его. Она стала привычной, уютной, как старая, заношенная вещь, которую носишь каждый день и уже не замечаешь. Он думал о смерти не как о чём-то страшном, а как о единственном выходе. Единственном способе сохранить себя. Способе остаться с Чонгуком — не в этом мире, где его могут отнять в любой момент, а в том, где никто не сможет их разлучить. Он знал, прекрасно знал, что его желание эгоистично. Если Чонгук хоть немного к нему привязался, он будет страдать, и ему будет ужасно плохо. Он всё ещё помнил его рассказ про Юнги и чувствовал своим собственным телом всю боль, что была тогда в его голосе. Он говорил, что не смог спасти Юнги, смотрел, как он уходит, и ничего не мог сделать. Тэхён тогда пообещал сам себе, что никогда не заставит Чонгука пройти через это снова. Нельзя давать обещания, которые не можешь сдержать. Даже самому себе нельзя их давать. Потому что при всей своей решимости это обещание тянуло его в обратную сторону, заставляло задуматься о том, чтобы просто выкинуть таблетки, взять Чонгука и сбежать на другой край земли.

Нельзя.

Нельзя, нельзя, нельзя.

Нельзя об этом думать.

Другого выхода не было. Он не мог вернуться в ту клетку. Он не мог прожить жизнь без Чонгука — жизнь, в которой Чонгука не существует, потому что так сказали врачи. И дело даже не столько в Чонгуке, сколько в том, что его пытались выставить сумасшедшим, свихнувшимся, неадекватным психом. Хотели заставить его подумать, что у него просто очень богатая фантазия и не более. Он и раньше знал, что его родители, а в особенности отец, не ангелы и придают большое значение репутации, но сейчас он видел в них только тех же помешанных на имидже сумасшедших. Забавно, они хотели сделать сумасшедшим его, не замечая, что сами давно слетели с катушек. Он был молод, и он хотел жить. Ту жизнь, которую сам хотел. Он не желал существовать в том мире, который для него приготовили. Но так же не хотел жить в постоянном страхе, что его найдут, что его вернут назад, снова отберут у него Чонгука или сделают с ним что-нибудь. Знать, что Чонгук может просто взять и «исчезнуть», и продолжать дышать с этим осознанием было для него невыполнимой задачей. Оставалось только одно. Такси остановилось. Тэхён вздрогнул, выныривая из своих мыслей, как из толщи воды. Они наконец-то приехали. Он посмотрел в окно и увидел знакомую, обшарпанную дверь. Когда-то он вошёл в эту дверь, дрожа от страха и холода, ещё не зная, что скоро она станет для него входом в то место, которое он сможет назвать домом. — Приехали, — сказал водитель, снова вытаскивая его за шкирку из задумчивости. — С вами всё в порядке? Тэхён не стал отвечать. Он вышел из машины, захлопнул дверцу и остался стоять на тротуаре. Такси постояло ещё несколько секунд, а потом тронулось, скрываясь за поворотом. Красные габаритные огни растворились в темноте. Он остался один на один с дверью, как бы глупо это ни звучало. За дверью лестница вниз, а за ней уже Чонгук. Тэхён не знал, там ли он сейчас. Может, уехал по делам, а может, в принципе бросил всё и переехал, и теперь он никогда его не найдёт. Он сделал шаг, второй, третий. Ноги словно вросли в землю перед самым входом. Ладонь поднялась вверх, чтобы постучать, и так и застыла в воздухе. Тэхён вспомнил про то, что хотел сделать с самого начала, и колени подкосились. Он медленно, словно во сне, опустился на небольшое подобие крылечка и судорожно зашарил по карманам. И только когда нащупал в кофте таблетки, выдохнул облегчённо. Ладонь сжалась, и он вытащил руку на свет. В кулаке была зажата целая горсть самых разных таблеток. Маленькие, гладкие, ничем не примечательные и совершенно безобидные. Они не выглядели как смерть. Смерть вообще редко выглядит так, как мы ожидаем. Она приходит не в чёрном плаще с косой, а в маленьких баночках с белыми крышечками, в шприцах с прозрачной жидкостью, в улыбках врачей, которые говорят: «Это для вашего же блага». Тэхён не считал количество таблеток, просто надеясь, что этого достаточно. Просто смотрел на них и думал о Чонгуке. Вспоминал всё, что ещё сохранилось в его голове и душе. Каждый момент, который он смог выцепить из своего разума, он прокручивал по несколько раз. Эти мысли были последним, что он хотел унести за собой. Только насытившись этими воспоминаниями, он решился. Поднёс ладонь ко рту, запрокинул голову и высыпал таблетки на язык. Почувствовал, как они растекаются по нёбу, как застревают в горле. Какие-то из них были горькими, какие-то сладкими. Но все были сухими — царапали горло, не хотели проглатываться. Он давился, тихо кашлял, но продолжал глотать. Одну за одной. Десятую, двадцатую, сотую. Просто глотал, пока не почувствовал, что горло отказывается работать, что внутри растекается тяжесть, которая тянет его вниз, к земле. Но кроме этого ничего не происходило. Сначала он испугался — вдруг таблетки на самом деле были пустышками, вдруг они не подействуют и он останется сидеть здесь, живой, и придётся искать другой способ. Но спустя время он почувствовал, как в животе начинает растекаться странное тепло, словно вязкая патока. Оно поднималось вверх, к груди, к горлу и растекалось по конечностям. Руки стали тяжёлыми, ноги ватными, голова закружилась. А перед глазами поплыли тёмные пятна. Ему стоило огромных усилий подняться на шатающиеся ноги и устоять, цепляясь за трубу около двери. Чонгук не увидит его на коленях. Он постучал. Сначала тихо, костяшками по железу. Тук-тук. Потом громче. Тук-тук-тук. Так, как всегда стучал Чонгук. — Чонгук, — шёпот сам сорвался с губ. Язык заплетался, но он продолжал стараться. — Чонгук, открой. Тишина. Только гул вентиляции где-то внутри и собственный пульс в ушах — уже неровный, сбитый, как удары по барабанам. — Чонгук! — Громче, ещё громче. — Открой, пожалуйста. За дверью что-то зашуршало. Тяжёлые и быстрые шаги долетели до слуха Тэхёна. Щёлкнул замок. Дверь распахнулась, и Тэхён завалился вперёд, не удержавшись в вертикальном положении. Только он не упал, как ожидал, — его подхватили. Сильные руки сомкнулись на плечах, удержали, рванули ближе к себе. Чонгук стоял на пороге. Небритый, с красными, воспалёнными глазами, с тёмными кругами, которые пролегли под ними так глубоко, что казались синяками. На нём была старая, выцветшая майка с дырой на плече, и треники, которые он, наверное, не снимал уже несколько дней. Он похудел — скулы заострились, плечи как будто стали уже. Он выглядел так, будто не спал с того самого дня, как Тэхён исчез. Будто тоже умирал. Медленно, мучительно, день за днём вместе с Тэхёном. — Мотылёк? — голос надломился, как ветка под тяжестью снега. — Что ты тут... Тэхён не дал ему договорить. Он шагнул вперёд — вернее, попытался шагнуть, но ноги уже не держали, и он просто рухнул вперёд, врезавшись в Чонгука всем телом. Вцепился в его майку, сжал ткань в кулаках, прижался лицом к груди. Почувствовал, как бьётся чужое сердце — быстро, загнанно, как у зверька, который попал в капкан. Почувствовал запах — краски, табака, пота, металла. Запах, который он пытался удержать в памяти все эти недели. — Я вернулся, — прошептал он в ткань майки. — Я вернулся, Чонгук. — Тэхён... — Чонгук обнял его в ответ. Крепко, настолько, что казалось, сейчас сломает рёбра. — Ты пропал на несколько месяцев! Ушёл, а теперь... — Я не уходил, — Тэхён перебил, не хотел слушать обвинения в том, чего не делал. — Я не уходил, клянусь тебе. Меня забрали. Отец, он... Чимина... они скрутили меня, они... — Он запинался, чувствуя, как слёзы начинают жечь глаза. — Они заперли меня в комнате, и я не мог выйти. Они хотели, чтобы я забыл тебя. Они говорили, что... — первый всхлип всё же сорвался в тишину подвала. Как бы сильно он ни старался его сдержать. — Что тебя не существует. — Но записка... — Я не писал никакой записки, — Тэхён покачал головой, и движение отозвалось в затылке тупой болью. — Скорее всего, это был Чимин. Чтобы ты не искал меня и... — Я всё равно искал, — голос Чонгука сорвался, и Тэхён вздрогнул, чувствуя, как его сжимают крепче. Ветер подул прямо ему в спину, и он съёжился. Они всё ещё стояли на верхней ступени лестницы. — Я ходил по городу, я спрашивал в районе у всех, видели ли тебя. Не верил сначала, что ты правда вернулся домой. — Этот подвал — мой дом, — новый всхлип, пальцы только сильнее сжались на ткани чужой одежды, когда Чонгук сам почувствовал ветер и аккуратно подхватил Тэхёна на руки. Пара секунд — и они уже стоят посреди подвала. Тэхён почувствовал, как тяжесть внутри него растёт. Как тепло, которое разливалось по животу, становится горячее, настойчивее. Как ноги начинают подкашиваться. Как перед глазами сгущается темнота. Он ощутимо пошатнулся, несмотря на то, что чужие руки держали его крепко. — Тэхён? — Чонгук напрягся. — Тэхён, что с тобой? Что ты принял? Опять какую-то дрянь нашёл? Ты же понимаешь, что... — Таблетки, — сказал Тэхён. Слова давались с трудом. Язык стал ещё тяжелее и непослушнее, как чужая конечность. — Я принял таблетки. Много. Я собирал их каждый день. Они давали мне их, а я не пил. Прятал. Копил. — Он лепетал всё это как в бреду. Негромко и проглатывая окончания слов, просто шептал и шептал, и с каждым словом голос становился всё тише. Лицо Чонгука изменилось в одно мгновение. Боль и злость, что были там ещё секунду назад при мысли о наркотиках, сменились ужасом. Таким, который Тэхён ещё никогда не видел в этих глазах. Чонгук же не боится ничего — ни гонок, ни драк — сейчас смотрел на него и боялся. Он уже очень-очень давно так не боялся. — Сколько? — голос охрип от шока и неверия. — Сколько ты принял? — Много. — Когда ты их принял? Тэхён не ответил сразу. Не смог разобрать слов, которые говорил Чонгук, поэтому просто смотрел на Чона, медленно моргая. — Когда ты их, чёрт побери, принял? — чужие руки с силой тряхнули его за плечи, стараясь достучаться до затуманенного сознания. — Только что. Перед тем, как постучать, — Чонгуку пришлось прислушаться, чтобы расслышать тихие слова. — Зачем, блять? — Тэхёна тряхнули в очередной раз. — Ты же снова здесь, ты мог просто остаться! — Меня найдут, — не сосчитать, сколько раз Тэхён его перебил за сегодня. — Мой отец найдёт меня везде. Нашёл один раз, найдёт снова. — Я бы тебя спрятал! — Чонгук уже сорвался на крик, прекращая Тэхёна трясти из-за страха сделать хуже. — Я бы тебя увёз, тебе нужно было только сказать! — Я устал, — голос Тэхёна стал совсем слабым, почти беззвучным. — Я так устал, Чонгук. Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Чонгук смотрел на него и не мог поверить. Не мог принять. Всё это — возвращение, признание, таблетки — обрушилось на него как лавина, и он не успевал, не мог удержаться на ногах. Он рухнул на колени прямо там, увлекая Тэхёна за собой. Они сидели на холодном бетоне, прижимаясь друг к другу, и вокруг была только темнота и тишина холодного подвала. — Я вызову скорую, — Чонгук уже тянулся к карману, но Тэхён перехватил его руку. Слабо, едва удерживая пальцы. — Не надо. Не отнимай у меня хотя бы этот выбор. — Это не твой выбор! — Чонгук вырвал руку, схватил телефон, начал набирать номер. Пальцы дрожали так, что он дважды промахивался мимо кнопок. — Ты не в себе! Ты не соображаешь! Тебя накачали какой-то дрянью, и ты не понимаешь, что делаешь! — Я понимаю, — последние слова Чонгук уже читал по губам. — Я всё понимаю. Я никогда не был так уверен ни в чём. Пожалуйста. Просто побудь со мной. Чонгук замер. В трубке телефона послышался женский высокий голос, спрашивающий, что случилось. Он ничего не слышал, смотрел только на бледное лицо Тэхёна и ощущал, как внутри него с треском ломается всё то, что он успел починить за эти месяцы. Он опустил руку с телефоном и бросил смартфон на пол. Экран погас, и голос в трубке затих. — Ты дурак, — проговорил он, тоже переходя на шёпот. — Ты самый большой дурак из тех, что я знаю. — Я знаю, — слабая, очень слабая улыбка коснулась губ Тэхёна. — Зато твой дурак. Персональный. Чонгук прижал его к себе. Так крепко и отчаянно, как не прижимал никогда и никого после... Он обхватил тело Тэхёна обеими руками, зарылся лицом в его волосы и вдохнул запах незнакомого ему шампуня. Тэхён чувствовал всем телом, как Чон дрожит. Чувствовал, как его пальцы впиваются в кофту, сжимают ткань так, будто он мог удержать его и не дать уйти. Чувствовал, как что-то горячее капнуло на его лицо всего один раз. Его собственное сердце сжалось ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. Чонгук, который никогда не плакал и всегда был «скалой», сейчас разваливался на куски. — Не уходи, — горячий шёпот опалил затылок. — Не уходи, мотылёк. — Ты справишься, — стало ещё больнее от собственных слов. На одно глупое мгновение он пожалел, что сделал это, но понимал, что он уже ничего не сможет исправить или изменить. На одно дурацкое мгновение он захотел подняться, сказать, что это розыгрыш, и услышать от Чонгука, что он идиот, и, возможно, получить очень сильный подзатыльник. На одно грёбаное мгновение он захотел побыть рядом подольше, съездить к берегу моря, чтобы, стоя голыми ногами на песке, сказать, что он, кажется, влюбился. На одно невозможное мгновение он захотел снова жить, чтобы самому услышать от Чонгука всего три слова. Он чувствовал, как тяжесть внутри становится невыносимой. Как сердце начинает биться медленнее — тук... тук... тук... — с паузами, с перебоями. Как дыхание становится поверхностным, неглубоким, как будто лёгкие забыли, как работать. Как холод — внутренний холод, который он носил в себе все эти недели, — начинает отступать. Потому что он наконец-то согрелся. — Чонгук, — позвал он, но его не услышали. Он и не заметил, что не издал ни звука. — Чонгук! — он приложил все силы, чтобы позвать его и снова увидеть его лицо. — Посмотри на меня. Чонгук поднял голову, придерживая рукой Тэхёна за шею, потому что ему самому стало трудно удерживать её прямо. — Кажется, я влюбился в тебя. Представляешь? Он закашлялся. Грудь сжало спазмом, перед глазами поплыли тёмные круги. Чонгук встряхнул его — не сильно, но достаточно, чтобы вернуть. — Не смей говорить так, словно прощаешься. Тэхён уже не слышал и половины слов, что говорил ему Чон. Он чувствовал, как силы уходят. Как темнота подступает со всех сторон — мягкая, тёплая, ласковая. Она не была страшной. Она была похожа на сон. На тот самый сон, который он так ждал каждую ночь в особняке. Сон без сновидений. Сон без боли. — Чонгук... — Да, мотылёк? — Пожалуйста... — слёзы уже не катились из глаз, полностью высохнув. Он выплакал всё, что можно. — Пожалуйста, не отпускай меня. Наверное, немного мне всё-таки страшно. Чонгук прижал его крепче. Так крепко, как только мог. Он обхватил его обеими руками, прижал к своей груди, к сердцу, которое колотилось так быстро, что, казалось, готово было разорваться. Он держал его и чувствовал, как тело Тэхёна становится всё тяжелее. Как оно расслабляется. Как уходит напряжение, которое держало его все эти недели. Как дыхание становится всё медленнее. Вдох. Пауза. Выдох. Пауза. Вдох. Пауза... — Не отпускаю. Никогда не отпущу, — шептал он словно в бреду, стараясь вобрать Тэхёна в себя, словно так мог его спасти. Тэхён не ответил. Его губы шевельнулись — может, он хотел сказать что-то ещё. Может, просто пытался вдохнуть. Но воздуха не хватило. Грудь поднялась в последний раз. И опустилась. Тишина. Чонгук ждал. Секунду. Две. Три. Он прислушивался, надеясь услышать следующий вдох. Следующий удар сердца. Следующее движение. Ничего. — Тэхён? — его голос прозвучал глухо, сипло. — Тэхён, открой глаза. Слышишь? Открой глаза. Это не смешно. Перестань. Хватит. Тишина. — Тэхён! Он тряхнул его — сначала осторожно, потом сильнее. Голова Тэхёна безвольно мотнулась, откинулась назад. Глаза были закрыты. Ресницы — мокрые, слипшиеся от слёз. На губах застыла слабая, едва заметная улыбка. Улыбка, которая всегда появлялась у него, когда Чонгук называл его мотыльком. — Нет, нет, нет... — как безумец продолжал трясти его Чонгук. Он повторял это снова, снова и снова. Будто заклинание, которое, если он скажет достаточное количество раз, реальность изменится. Время повернётся вспять, Тэхён откроет глаза, и всё будет по-другому. Всё будет хорошо. Но реальность такова, что волшебства и заклинаний не существует, а время течёт только в одну сторону. Чонгук сидел на бетонном полу, в дверном проёме своего подвала, и держал в руках тело человека, которого... Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? Вечность? Время потеряло смысл. Оно остановилось в тот момент, когда Тэхён перестал дышать. Он смотрел на его лицо, разглядывая каждую чёрточку. Рассматривал ресницы, тень от которых падала на щёки, и потрескавшиеся губы, которые только что шептали слова любви. Рассматривал кусочек татуировки на чужой шее — мотылька с кривоватыми крыльями. Он набил его когда-то своими руками. Давно-давно, казалось, ещё в другой жизни.

Теперь этот мотылёк никогда не взлетит.

Чонгук прижал Тэхёна к себе ещё крепче и закричал. Он кричал в темноту подвала, и стены отражали его голос, возвращали обратно, как будто подвал тоже плакал, вместе с ним. О нём. — Не снова! — кричал он. — Не снова, сука! За что?! За что ты забираешь всех, кого я подпустил к себе?! Что я сделал не так?! Он прижимал Тэхёна к груди, раскачиваясь из стороны в сторону, как ребёнка. Гладил по волосам — спутанным, отросшим, пахнущим каким-то чужим шампунем. Целовал в лоб — холодный, гладкий, неподвижный. Шептал что-то — бессвязное, бессмысленное, слова, которые ничего не могли изменить. Он вспомнил то утро, когда Тэхён стоял перед ним босой и просил остаться, а он только отстранил его от себя и просто ушёл. Он вспомнил, как вернулся в пустой подвал с дурацкой запиской, которой спустя время поверил. Он вспомнил Юнги. То же самое. Почти то же самое. Только когда он держал на руках Юнги, он кричал в телефон: «Пожалуйста, быстрее, он умирает!» Тогда он ещё надеялся. Скорая не успела. Врачи не спасли. Юнги умер на операционном столе, пока Чонгук сидел в коридоре больницы и смотрел на свои руки. На свои руки, которые так и не смогли его удержать. Теперь он снова смотрел на свои руки. На эти проклятые руки, которые снова не смогли удержать. Которые снова не смогли спасти. — Прости меня, — прошептал Чонгук. — Прости, что не спас тебя. Прости. — Он гладил Тэхёна по голове — медленно, осторожно, как будто тот всё ещё мог чувствовать. — Мотылёк. Я, кажется, тоже влюблён. — Чонгук качал его в своих руках, словно прикосновения и слова ещё доходили до него. Словно любовь могла воскресить мёртвого.

Как жаль, что все мы живём не в сказке и никакой поцелуй принца не разбудит спящую принцессу.

Чонгук сидел на полу, прижимая к себе Тэхёна, и смотрел, как закат окрашивает пространство подвала сквозь малюсенькое окошко под потолком. Закат перед новой ночью, которая ему была не нужна. Закат ночи, в которой Тэхёна больше нет.

Тук-тук-тук.

Тук-тук.

Тук.

...