Ритм для мёртвых звёзд

Когда Тэхён наконец открыл глаза, комната была залита тусклым вечерним светом. Шторы всё так же были задёрнуты — плотные, тяжёлые, не пропускающие ни единого лучика света, — но сквозь узкую щель между ними пробивался оранжевый луч заката. Он падал на пол длинной, тонкой полоской, перерезал комнату пополам, и в этой полоске медленно кружились пылинки, в каком-то своём, завораживающем танце. Тэхён лежал на кровати, укрытый одеялом до самого подбородка, и чувствовал, как всё тело ноет — от уколов, от напряжения, от того, что он сжимался в комок, пока его держали. Мышцы болели так, будто его избили, хотя никто его не бил намеренно. Просто тело помнило всё само: как его скручивали, как заламывали руки, как прижимали лицом к холодному бетону. Память тела оказалась куда цепче, чем память разума. Рядом с ним никого не было. Это показалось ему странным, потому что разве за больными не следят двадцать четыре на семь? А его вроде как считали больным, если не физически, то на голову точно. Тэхён медленно повернул голову, потому что каждое движение отдавалось тупой болью в затылке и дёргаться он себе пока что позволить не мог. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды и тарелка с чем-то, что должно было изображать еду: каша, уже остывшая и покрывшаяся плёнкой, два ломтика хлеба и кусочек масла, который так и не растаял. Рядом лежал блистер с таблетками. Маленькие, белые, аккуратно упакованные в серебристую фольгу. Названия на них никакого не было, поэтому узнать, от чего они, он не мог. Пить неизвестную дрянь тем более не хотелось, хотя таблетки от боли в голове ему бы сейчас очень и очень сильно пригодились. Только вот рисковать он не планировал, поэтому быстро отвёл от них взгляд, чтобы не соблазняться. Он не был уверен, где он. Не был уверен, что это всё реальность, а не очередной кошмар, который специально выматывает его, чтобы разрушить оборону в его голове. Может быть, он всё ещё спал и сейчас в комнату влетят клоуны на розовых пони и начнут петь гимн Кореи. О, и такое он видел, пока находился на грани реальности и не мог вынырнуть из вязких сновидений. Боль в запястьях, однако, была очень даже настоящей, легко возвращая его в реальность из мыслей, в которых он снова тонул. Когда он пошевелил пальцами, синяки отозвались глухой, ноющей болью, которую придумать не вышло бы, сколько ни старайся. И голод в животе тоже был вполне себе настоящим. Тэхён точно не помнил, когда вообще ел в последний раз, по крайней мере пока был в сознании. Кажется, это было ещё в подвале, вместе с Чонгуком перед его отъездом. Чонгук ворчал, что кофе получился слишком жидким, а сам Тэхён усмехался, напоминая ему, что этот кофе варил сам Чон и что жалуется он в итоге сам на себя. Воспоминание было таким ярким и отчётливым, что от неожиданности у него перехватило дыхание. Он почувствовал запах кофе, услышал скрип старого стула, увидел перед глазами, как Чонгук морщится, делая глоток. А потом всё исчезло. Растворилось, как утренний туман, оставив после себя только пустоту. Тэхён наконец-то нормально сел на кровати, чувствуя, как от каждого движения кружится голова. Комната на мгновение поплыла, стены качнулись, потолок уехал вообще куда-то в сторону, и пришлось зажмуриться, чтобы переждать этот странный приступ. В горле творилось непонятно что, но отчётливо ощущалась сухость, которая не давала даже нормально вдохнуть, не то что сказать хоть слово. Рука сама потянулась к стакану, и он сделал глоток. Только потом подумал о том, что в воде что-то может быть. Что ж, уже поздно думать. Когда силы немного к нему вернулись, он, шатаясь, сумел подняться, чтобы с трудом, но дойти до двери, которая, конечно, оказалась заперта. Чего он ещё ожидал. Это и так было очевидно, он мог даже не вставать. Они снова заперли его, как сумасшедшего в палате психбольницы. А на самом деле они просто не хотели его слушать и слышать, не хотели даже попытаться встать на его место и понять, каково ему находиться в клетке после того, как он уже почувствовал свободу на вкус. Тело само добралось до кровати, а голова откинулась на подушки. Во всём организме ещё чувствовалась отвратительная слабость, и глаза закрывались сами собой, но он старался не проваливаться в дрёму. Наблюдал, как оранжевый луч медленно тускнеет, превращаясь в серый, потом в сизый, пока не исчез совсем.

***

Дни потянулись один за другим — одинаковые, серые, как бетонные стены, которые он уже привык считать своим домом. Только теперь бетон заменили бежевые обои с едва заметным цветочным узором, а холод подвала — стерильной чистотой, от которой хотелось выть. В особняке всегда было слишком чисто, прямо как в музее. Только экспонатами были не кости динозавров или вазы древности, а сами жители этой бездушной махины. Воздух пах не краской и табаком, а полиролью для мебели и каким-то цветочным освежителем, который распыляли каждое утро, стоило только солнцу взойти. От этого запаха у Тэхёна першило в горле и начинала болеть голова, потому что он пробирался сквозь дверь даже после того, как он попросил не распылять его в комнате, где он спал. Он не мог назвать это пространство своей комнатой, да и не хотел в целом. Каждое утро его будили. Не спрашивали, конечно, хочет ли он просыпаться вообще. Просто входили — экономка или кто-то из сиделок, — раздвигали шторы, впуская в комнату холодный утренний свет, и ставили на тумбочку поднос с завтраком. Каша, тосты и чай. Иногда к этому добавлялось что-то сладкое, вроде кекса или чизкейка, в качестве десерта. Постоянно одно и то же, каждое грёбаное утро, как по расписанию. Тэхён почти не притрагивался к еде — его мутило от одного её вида и даже запаха. Он смотрел на тарелку пустыми глазами и думал о том, как Чонгук однажды пожарил ему яичницу на старой, облупленной сковородке, и она подгорела с одной стороны, но была самой вкусной едой, какую он вообще когда-либо пробовал за свою столь короткую жизнь. Он помнил, как Чонгук выругался, переворачивая её лопаткой, и сказал: «Если не нравится — готовь сам». Тэхён только отвечал, что ему всё вполне нравится, хоть и есть это было очень трудно. Чонгук совершенно не был создан для готовки. Даже у Тэхёна получалось лучше, хоть он и держал лопатку в руках дай бог раз третий. Но он никогда не отказывался пробовать и есть то, что для него готовил Чон, и в каком-то смысле ему даже нравилось. Ему в целом нравилось всё, что Чонгук делал для него. Каждое утро приходил врач — тот же самый, какого он видел в первый день своего пребывания здесь на принудительной основе. Он садился постоянно на стул у кровати, ставя его в одно и то же место, доставал блокнот и ручку и начинал задавать вопросы. Одни и те же вопросы, каждый божий день. Он как запрограммированный робот повторял из раза в раз одно и то же, бредово надеясь, что Тэхён начнёт отвечать по-другому. — Как вы себя чувствуете? — спрашивал он, и его ручка зависала над бумагой, готовая записывать каждое слово, вылетающее из рта пациента. — Я хочу к Чонгуку, — неизменно каждый раз слышал доктор в ответ. Врач всегда вздыхал одинаково обречённо и устало, с профессиональной жалостью, но всё равно записывал его ответ. — Вы помните, что случилось в тот вечер, перед вашим падением? — как ни в чём не бывало продолжал он, словно Тэхён ответил на предыдущий вопрос стандартным «всё хорошо». На этот вопрос Тэхён отвечал только первые дни, а потом просто прекратил пытаться донести что-то до мужчины в халате. Теперь просто сидел и смотрел в одну точку на стене, в один конкретный цветочек на обоях, который начинал расплываться перед глазами, как он посчитал, ко второй минуте наблюдения. Если он начинал снова говорить то, что и правда помнил и чувствовал, люди вокруг всё равно находили способы заставить его замолчать. Уколы, успокоительное, ещё уколы. Сон, сон, ещё один сон, который он не сможет контролировать и из которого своими силами ему не выбраться. Он уже выучил наизусть схему их действий и своих реакций. Ему кололи что-то каждый день. Иногда утром, иногда вечером, иногда, если он слишком сильно буянил и вёл себя агрессивно, вкалывали целых два раза в день. На вопрос, что за дрянь в него вводят, ему никогда не отвечали, игнорируя вопрос в целом. Вообще многие его вопросы игнорировались, но отсутствие ответа на этот его волновало больше всего. Потому что иногда, после уколов, тело становилось словно чужим, полностью отказываясь слушаться. Оно наливалось свинцом и становилось просто неподъёмным, как бы сильно он ни старался пошевелить хотя бы пальцем. Он пытался сопротивляться этому действию, пытался заставить мышцы двигаться, но они его просто игнорировали, как и люди вокруг. Он пытался кричать, но язык не поворачивался во рту, и из горла вырывалось только сдавленное, невнятное мычание. Ему оставалось только лежать, глядя в потолок и ждать, когда действие препарата закончится и его тело снова будет ему подвластно. Дождаться этого получалось не часто, потому что большей вероятностью он просто засыпал спустя минут пятнадцать. А когда снова приходил в сознание и его не пичкали всякой мерзостью, приходили сомнения. Они подкрадывались незаметно, как тихий, вкрадчивый шёпот, поначалу. Настойчивый хрип на задворках сознания, который он старался всеми силами не слушать. Потом он становился только громче и настойчивее, пока не начинал звенеть в ушах.

«А что, если они правы? Что, если я правда упал с лестницы и всё себе придумал? Голова же и правда жуть как болит, прямо как от сильного удара. Как он там говорил? Механизм защиты? Что, если Чонгука и правда никогда не существовало? Неужели я никогда не сидел на продавленном диване, не пил холодный кофе и не засыпал под чужое дыхание?»

Мысль была ужасно холодной и такой пустой, что Тэхён просто не мог дышать. Лёгкие сжимались, сердце начинало колотиться прямо в горле, а перед глазами по новой всё плыло. Он хватался за шрамик на шее, расположение которого теперь выучил до миллиметра, надавливал на него и поглаживал, пытаясь вспомнить каждую деталь подвала. Пытался вспомнить чужой голос и взгляд, и привычное «Мотылёк, не мешай». Но с каждым днём детали становились всё тусклее. Расплывались, как старая акварель, на которую случайно попала капля воды. — Нет... — шептал он каждый раз в подушку, и голос его дрожал каждый раз всё сильнее. — Нет, это было. Я точно это помню. Его голос, лицо, дыхание, — повторял он как мантру каждый раз, как в голове формировалась мысль о том, что он забывает. — Я помню каждую чёртову деталь. Только вот память подводила всё чаще и чаще. Он уже не мог вспомнить расположение всех трещин на потолке или в каком порядке висели на стенах эскизы. Потом не мог вспомнить, что именно сказал Чонгук в то утро перед уходом. Только «Мотылёк» и всё. Только грёбаное «Мотылёк». Прозвище, ставшее для него одновременно и благословением, и самым страшным проклятием.

***

Иногда к нему заходила мать. Она всегда появлялась неожиданно, без стука или предупреждения, и каждый раз Тэхён вздрагивал, услышав, как открывается дверь. Она садилась на тот же стул, что и доктор, складывала руки на колени и просто смотрела на него. Молча разглядывала его тёмными, виноватыми глазами, в которых то и дело начинала блестеть влага. Он не чувствовал в этих притворных слезах ни капли искренности. Ему казалось, что она винит себя не за то, что с ним сделали, а за то, что всё вышло именно так. За то, что он оказался недостаточно послушным сыном. За то, что испортил репутацию семьи. Или за то, что он сделал с Сохи. Иногда она пыталась взять его руку, едва касаясь кончиками пальцев. Но Тэхён никогда не давался, одёргивая руку, как от огня. Он не хотел, чтобы она к нему прикасалась, не хотел чувствовать её фальшивую заботу и притворное тепло. Он помнил, как она стояла в стороне, когда отец кричал на него, или как молчала, когда его запирали в комнату. И прекрасно осознавал, что она делает сейчас то же самое, позволяя сводить с ума своего собственного сына. — Ты должен есть, — редко, но всё же говорила она, уговаривая его, как больного маленького мальчика, — ты худеешь на глазах, Тэхён. Посмотри на себя, скоро совсем прозрачным станешь. — Я хочу уйти, — как заевшая пластинка, из раза в раз отвечал Тэхён, не глядя даже на неё. — Ты не можешь уйти. — Она качала головой. И в этом жесте было что-то такое беспомощное, что на одно мгновение Тэхёну становилось её жалко. — Ты болен, Тэхён. — А потом снова становилось плевать, и жалость заменяло презрение. — Ты сам не свой. Не понимаешь, что говоришь и что делаешь. Врачи сказали, что тебе нужен покой и нельзя волноваться. — Я не сумасшедший, мама, — сказал он однажды впервые за долгое время и посмотрел ей прямо в глаза. — Всё, что я говорю, было. Всё, что я помню, существует. Чонгук спас меня, дал мне дом и... — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле, но заставил себя договорить, — я его люблю. Мать поджала губы. Лицо её мгновенно исказилось в отвращении и отчаянии. Она поднялась со стула резко, словно он её током ударил, и вышла, не сказав больше ни слова. Каблуки простучали по паркету, дверь закрылась, замок снова щёлкнул в тишине комнаты. Тэхён в очередной раз остался один в своём заточении. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри после каждого такого визита что-то медленно умирает. С каждым днём по чуть-чуть. С каждым уколом по чуть-чуть. И с каждым вопросом врача, на который он не мог ответить, тоже по чуть-чуть. Он начал сомневаться в себе.

***

Он пытался говорить о Чонгуке даже отцу. Всего один раз он попытался это сделать, решив, что хуже уже всё равно не будет. Отец пришёл к нему в комнату сильно позже матери, спустя неделю или даже больше. У Тэхёна не было календаря или телефона, чтобы он мог спокойно ориентироваться в днях и не путаться. Господин Ким всегда заходил в помещение по-хозяйски, потому что считал себя верхушкой пищевой цепи. Зазнавшийся засранец. На Тэхёна он смотрел, даже не пытаясь изобразить жалость или сочувствие, как это делали все остальные его посетители. Он разглядывал его, как пришедшую в негодность машину, которую нужно было либо починить, либо оставить пылиться на складе для металлолома. — Твой врач говорит, что ты не идёшь на контакт, — не «привет, сын» или «как твои дела?». Всё как и всегда. — Это неразумно, Тэхён. Мы пытаемся тебе помочь. — Я хочу к Чонгуку. — Кажется, он произнёс эту фразу в лицо уже каждому живому существу, что заходило к нему. Будь в этом доме тараканы, он бы поймал одного из них в стеклянную банку и раз в час подходил бы к нему, садился на пол, смотрел и произносил одну и ту же фразу: «Я хочу к Чонгуку». Сейчас он сидел не перед тараканом и не на полу, а на своей кровати, обхватив колени руками, и старался, чтобы голос не дрожал. Отец даже бровью не повёл. — Его не существует, Тэхён. Ты его придумал, — сказал как отрезал. — Твой мозг создал эту нелепую историю, чтобы защитить тебя от боли. Врач тебе объяснял уже сотни или тысячи раз. Ты всё выдумал, Тэхён. — Я не выдумал. — Тэхён сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он боялся отца. Но ещё больше боялся поверить ему и остальным. — Я помню его лицо, я помню его голос, я помню каждый день, проведённый с ним. Я помню боль от иглы, когда он бил мне татуировку. — Ты сделал татуировку в клубе в тот же вечер. — Он говорил медленно, объясняя прописную истину глупому младенцу. — Ты напился, принял какую-то дрянь и решил, что это будет забавно. Твоя мать была в ужасе, когда увидела это безобразие. — Она не могла зажить за четыре дня! — даже на отца Тэхён уже кричал, не выдерживая давления. — Татуировки так не заживают. Вы что, меня совсем за идиота держите? — У тебя хорошая регенерация, — одно и то же. Они все говорят одно и то же. Тэхён уже понял, что у него не получается достучаться до них, как бы сильно он ни хотел и ни старался. Постоянно одни и те же аргументы. Одни и те же ответы и доводы. Он давно осознал, что спорить с ними всеми бесполезно. И что бы Тэхён ни сказал, какие бы доказательства ни привёл, ответ всегда будет один: «Ты ошибаешься, Тэхён». Они уже всё решили за него. Написали сценарий ими же придуманной истории и теперь следовали ему, как актёры театра. И в этом сценарии он — сумасшедший молодой господин, упавший с лестницы, а Чонгук — плод его больного воображения. И они будут следовать этому сценарию до самого конца. Отец воспринял тогда его молчание как согласие. — Я рад, что ты начинаешь понимать это, — и вышел, даже не обернувшись. Даже в этом он решил за него. Тэхён вновь один. Сидит, стараясь сжаться в незаметный комок, и чувствует, как всё медленно рушится. Как старый дом, из которого вытащили одну балку. Сначала трещина идёт по стене, потом она расширяется, потом уже начинает осыпаться штукатурка. А потом в один момент всё рухнет окончательно.

«А что, если они правы? Я действительно всё придумал? Я просто... сошёл с ума?»

Он больше не был уверен вообще ни в чём.

***

Постепенно он перестал спорить. Это случилось не в один момент — никто не щёлкает выключателем, когда сдаётся. Это происходило постепенно, день за днём, слово за словом. Сначала он просто устал повторять одно и то же. Потом устал видеть эти лица — врача с его фальшивым сочувствием, матери с её виноватыми глазами, отца с его ледяным спокойствием. Потом устал от уколов, после которых его тело становилось чужим, а мысли — вязкими, как кисель. А потом он просто понял: они не отпустят его, пока он не перестанет сопротивляться. Пока он не станет таким, каким они хотят его видеть. Если он хочет когда-нибудь хотя бы выбраться из четырёх стен, в которых его заперли, ему нужно притворяться послушной марионеткой в их руках. Когда врач спрашивал, помнит ли он тот вечер, Тэхён просто кивал и говорил: «Да, я упал с лестницы». Голос его звучал ровно, бесцветно. Врач удовлетворённо кивал и делал пометки в блокноте. Когда мать говорила ему есть, он брал ложку и заставлял себя глотать. Еда была безвкусной, как сырой картон, но приходилось подчиняться даже тогда, когда его просто-напросто тошнило от одного вида еды. Ему нужно было делать вид, что он верит им. Ему нужно было притворяться, что он верит в своё сумасшествие. По крайней мере, так он себя убеждал, когда всё чаще начали проскальзывать мысли о том, что они все правы. Побочный эффект от притворства больным, так он это называл. Они не давали ему видеться с сестрой. Он понял это сразу, после того как экономка соврала, что Сохи лечится за границей. Он же видел её мельком в саду и слышал её голос в коридоре. Очень тихий, приглушённый и сразу же замолкающий, но он узнает её голос из тысячи. Он понимал, почему они так делают. Сохи никогда не будет врать ему, она всегда будет за него, и если они его обманывают, она сразу же скажет ему, чтобы прекратить его терзания. А им всем нужно было, чтобы Тэхён чувствовал себя одиноким, чтобы поверил и чтобы сомневался в себе. Нужно было больше всего на свете, чтобы он сдался. Им это почти удалось.

Он начал собирать таблетки, не принимая их, считая, что они как-то влияют на его память. Пусть ему и говорили, что это просто успокоительное.

Это было просто. Со временем врачи стали оставлять на столике уже целые упаковки с препаратами, которые он должен был принимать три раза в день. Тэхён только делал вид, что пьёт их: брал таблетку в рот, запивал водой, а когда надзиратель отворачивался, вытаскивал её из-за щеки и прятал. В карман пижамы, под подушку или в щель между матрасом и спинкой кровати. Он совершенно не знал, что это за таблетки и как они подействуют, но понимал, что, когда их наберётся достаточно, он сможет уйти.

Он больше так не выдержит.

Мысль не свалилась на него как откровение или удар молнии. Она просто просочилась в него медленно, как вода просачивается в трещины в бетоне, и осталась там. Он не хотел больше жить, а вернее существовать, в этом доме, с этими людьми. Не хотел просыпаться каждое утро в этой комнате и видеть один и тот же противный цветочек на обоях. Он не хотел переставать становиться собой из-за какой-то дряни, что ему вкалывали и скармливали.

Он хотел только того, чтобы всё это закончилось и наконец-то стало тихо.

Но он всё ещё глупо и отчаянно надеялся, что Чонгук всё-таки существует. Что он где-то там, в своём подвале, ждёт его возвращения. Что он, может быть, ищет его, и скоро, вот совсем-совсем скоро, найдёт его и заберёт отсюда. Но дни сменялись неделями, а никто так и не спасал его. Тэхён тонул, сгорал, падал, но никто не приходил к нему на помощь даже после слёзных криков и отчаянной мольбы.

«Я умираю, Чонгук, — думал он по ночам, лёжа в темноте и глядя в потолок. — Я умираю, а ты даже не знаешь об этом. Я не хотел уходить, не хотел. Меня забрали. Взяли и утащили силой. Разве это не похищение? А я даже позвонить тебе не могу. Прости меня, прости, прости, прости».

Слёзы текли по его щекам, пока он лежал в темноте, и подушка становилась мокрой. Он даже не вытирал их, позволяя им стекать по щекам.

***

Он перестал считать дни. Это случилось как-то само собой. Сначала он считал — загибал пальцы, делал зарубки в памяти, пытался удержаться за хронологию, за последовательность событий. День первый: он очнулся. День второй: приходил врач. День третий: приходила мать. Но потом дни слились в один бесконечный, серый поток, и он уже не мог отличить вторник от субботы, утро от вечера. Всё было одинаковым.

Завтрак. Врач. Уколы. Обед. Тишина. Ужин. Таблетки. Ночь.

И снова по кругу. Он перестал смотреть в окно. Зачем? Там всё равно ничего не менялось — только кусок неба, серого или тёмного, и ветки дерева, которые качались на ветру. Он перестал ждать. Ждать оказалось слишком больно. Каждый раз, когда он слышал шаги в коридоре, его сердце замирало — а вдруг? — но входила всё та же экономка, всё та же медсестра, всё тот же врач. И надежда, вспыхнувшая на мгновение, гасла, оставляя после себя только усталость.

Ему оставалось только ждать, пока наберётся достаточно таблеток.

Он хотел умереть тихо, чтобы никто не заметил и не успел его спасти. Никакие трубки, никакие уколы не должны были вернуть его обратно в его личный ад. Он считал, что ад на земле, а после смерти будет только темнота, покой и тишина. Жизнь после смерти? Ад, рай, как концепция наказания и поощрения? Нет, он совершенно в это всё не верил. Ведь если бог существует, то он должен видеть, как Тэхёну плохо, правда же? Или он существует, но смотрит и ничего не делает, позволяя всем вокруг мучить бедного Тэ? Если так, то он настоящая скотина. Тэхён старался не вдаваться в философские размышления о подобном, потому что было уже всё равно, что будет после смерти. Главное, что не вот это вот всё. Ему больше удовольствия доставляло думать о Чонгуке. Вспоминать, как было хорошо в подвале, и сравнивать, как плохо здесь. Он получал мазохистское наслаждение от этого и не мог остановиться. Видения про Чона скрашивали его унылое существование, даже если всё, что он помнил, было выдумками больного мозга. Даже если Чонгук существует, ему, наверное, будет лучше остаться снова одному, как он привык. Чонгук же жил один до него, справится и после. Тэхён ему только мешал, постоянно скандаля и впутываясь в неприятности. Чон уже как-то пережил потерю, переживёт и эту. Эти мысли были горькими, но они были единственным, что помогало ему засыпать по ночам и немного притуплять боль.

***

Тэхён не понимал, сколько прошло дней, недель или даже месяцев с того момента, как его похитили. Да, его именно похитили из места, которое он начал считать своим домом, и сейчас насильно удерживали в месте, которое он считал своей клеткой. Он уже совершеннолетний и имеет полное право сам решать и выбирать, где и с кем ему находиться, но разве этих людей остановит хоть что-то, включая закон. Все в этом месте были против него и убеждали его в сумасшествии, и, к сожалению, постепенно у них начало получаться. С каждым днём воспоминания из полноценных превращались в обрывочные и всё больше и больше напоминали сон. Тэхён уже отчаялся поговорить с кем-то, кто сто процентов будет на его стороне и сможет сказать ему, что здесь происходит, бредит он или всё же мир и правда так жесток, что даже самые родные, по идее, люди так могут обманывать своего сына. Он был точно уверен, что Сохи не стала бы ему лгать и убеждать в том, чего не было. Если бы она сказала, что он правда просто упал с лестницы, Тэхён перестал бы сопротивляться. Но её к нему не пускали, хотя периодически он слышал голос сестры, просившей позволить ей войти. Но Сохи не была бы собой, если бы не пыталась снова и снова. Дверь открылась без стука. Только едва слышный скрип дверей оповестил не спящего Тэхёна о том, что у него гости. Посреди ночи к нему обычно не заходили, значит, что-то важное, или просто проверить, не делся ли он куда-нибудь. Знали же, что у него не получится сбежать, но всё равно проверяли постоянно и не верили. — Тэтэ, — тихий шёпот разрезал воздух ещё до того, как он открыл глаза. Тэхён даже подумал сначала, не причудилось ли ему, настолько тихо его позвали, но нет. — Тэхён, это я. Сердце в очередной раз пропустило удар и забилось в столь привычном бешеном ритме. За последнее время оно слишком часто бьётся чаще необходимого. Так и до сердечного приступа недолго осталось! В проёме, куда он повернул голову, слишком резко вскочив, стояла Сохи. Вернее, не стояла, а сидела в новой коляске, которую Тэхён ещё не видел до этого. Видимо, отец опять потратился, чтобы купить для дочери более удобное средство передвижения. Но у Тэхёна не было особого желания разбираться в устройстве новой коляски. Его накрыло таким облегчением, что даже новое кресло он отметил краем сознания и сразу же забыл. — Сохи?.. — голос дрогнул и сорвался моментально на хрип. — Как ты... как ты сюда... — Тсс, — она прижала палец к губам, и знакомый жест заставил Тэхёна прижать ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу выдох. — Тихо, братец, меня не должны видеть. Девушка оглянулась в коридор, проверяя, не заметили ли её, и только потом въехала в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Только тогда она смогла выдохнуть свободнее, её плечи опустились, а до этого напряжённое лицо стало мягче. Тэхён не верил своим глазам, которые в последнее время стали обманывать его слишком часто. Его пальцы дрожали, пока он протягивал руку вперёд, чтобы коснуться чужой кожи. Только так он мог поверить, что перед ним не призрак. Не сосчитать, сколько раз он видел в этой комнате Чонгука, но стоило ему только коснуться его кончиками пальцев, как Чон растворялся в призрачной дымке. — Сохи... это ты? — он уже был готов, что рука пройдёт сквозь сестру, но пальцы наткнулись на тёплую щёку, и с губ сорвался всхлип. — Ты не сумасшедший. — Родные губы наконец-то произнесли то, что он сотни раз хотел услышать. — Я знаю про Чонгука, тебя не было дома несколько месяцев. Всё это существовало. Горячие слёзы покатились по щекам, и Сохи, не в силах это видеть, подкатила коляску ещё ближе, чтобы дотянуться до любимого лица. Её прохладные пальцы аккуратно коснулись кожи, смахивая слезинки, не давая им сорваться с подбородка, но они никак не заканчивались. Плечи Тэхёна мелко подрагивали от обиды и облегчения одновременно. Ему всё это время врали, и он не мог выбрать, радоваться ему или биться в истерике отчаяния. Его действительно чуть не довели до помешательства своими выдумками, действительно заставили поверить, что он псих, который не может отличить воображение от реальности. — Тише, тише, братишка. — Сохи не переставала стирать его слёзы, но у самой глаза уже были им наполнены. Ей было так больно за самого родного на свете человека, что эта боль пересиливала и обиду, и злость, и ревность к кому-то, кто стал для Тэхёна даже ближе, чем она сама. — Ты не сошёл с ума, но нормально, что ты начал так думать. Тебе кололи какую-то дрянь, но я не знаю что. Надеюсь, хоть таблетки ты не принимал? — Они говорили мне... — голос прерывался, срывался на шёпот и вновь перебивался всхлипом, который пришлось сдерживать изо всех сил, потому что он казался слишком громким. — Что я всё это придумал. Что Чонгука не существует. Что это всё проделки моего мозга. Каждый день, Сохи, каждый день. Сохи, я же начал верить... Сохи... — Они врут. — Девушке пришлось совладать со своими эмоциями. Она старше. Она сильнее, хоть по ней так и не скажешь. Но она всегда должна защищать брата, даже от их собственных родителей. — И ты не должен верить им. Ты не должен. — Но я начинаю! — голос его был полон такого отчаяния, что Сохи на мгновение зажмурилась. — Я начинаю забывать. Я уже не помню его лица так чётко, как раньше. Я не помню голос. Всё становится таким... размытым. Что, если они правы? — Тэхён, ты не сумасшедший. — Он никак не хотел прерываться, продолжал лепетать про то, что всё вокруг кажется нереальным и что память его подводит. Слышать это девушке было невыносимо больно. Её пальцы крепко вцепились в плечи брата, и она со всей силы тряхнула его, привлекая его внимание, возвращая сознание на место, заставляя фокусироваться на ней. — Посмотри на меня. Ты же мне веришь? Помнишь, я обещала никогда тебе не врать? Только после этого Тэхён поднял голову, и их взгляды встретились.

Так странно, их глаза были практически идентичными, тёмными, но сейчас казались такими разными. В одних горел огонь, даже если их обладательница была прикована к креслу, а в других застыл ужас и неверие самому себе. В последний раз, когда они так смотрели друг на друга, всё было с точностью наоборот. Тэхён никогда не думал, что сможет ещё хоть раз увидеть сестру такой.

— Я знаю, что Чонгук существует, — сказала она ещё увереннее, видя, что Тэхён смотрит на неё. — Я знаю, что он спас тебя, и знаю, что ты его... любишь. Тэхён считал, что надежда внутри него давно умерла, что он сгниёт в этом месте и сдохнет, так и не поняв, реально ли всё было или это был самообман. Что он уйдёт, так и не увидев больше Чонгука, так и не сказав ему. Но нет. Оказывается, одной лишь фразы от человека, которому он безоговорочно верил, хватило, чтоб разжечь в нём надежду вновь. Да, она была крохотной, как пламя спички, которое может в любой момент погаснуть, но она была.

Даже пламени одной спички может быть достаточно, чтобы сжечь целый лес.

— Но я не могу уйти. Ты же понимаешь. Они не отпустят меня. Для них я проблема, которую нужно... — Я помогу тебе. — Столько уверенности, словно она и правда могла бы. В комнате вдруг стало невыносимо тихо. Только стук сердца Тэхёна разбавлял эту давящую пустоту: тук-тук, тук-тук, тук-тук. — Что? — Я помогу тебе сбежать, — повторила она, — у меня даже план есть. Неужели ты думаешь, что твоей сестрёнке что-то неподвластно? Тэхён не мог в это поверить. Как ему удастся сбежать? Даже если у него получится, его всё равно найдут. Всё равно разыщут, как разыскали в этот раз. Если не при помощи Чимина, то каким-нибудь другим способом. Словно это была их единственная в жизни цель — не дать ему стать счастливым. Если он вернётся к Чонгуку, то и там его найдут. Он не может просить Чонгука сбежать с ним, он не согласится, у него своя жизнь, свой мир. Проще уже вовсе уйти навсегда. Не только из этого дома. Но... — Мы подождём, пока отец уедет, — и вновь эта упрямая уверенность в том, что всё получится. Словно она репетировала эту речь сотни раз перед зеркалом, прежде чем произнести перед Тэхёном и заверить его в том, что у них всё получится. — У него скоро конференция неизвестно где. Он уедет рано утром, ещё до рассвета, и вернётся только через два дня. Охрана, конечно, в доме будет, но её станет меньше, ты же знаешь, он всегда берёт часть с собой. Мама под вечер уходит на свою йогу. Я отвлеку оставшуюся охрану, а ты проберёшься на кухню. Помнишь тот ход, через который мы сбегали детьми? Он всё ещё не заделан. Я приготовлю тебе документы и деньги. Немного, но на первое время хватит. Тэхён слушал и не мог ей поверить. Она правда продумала целый план, чтобы дать ему иллюзорную надежду на счастье. Может быть, не понимала, а может быть, не хотела понимать, что этого шанса у него не было никогда. Судьба у него, что ли, такая, всегда быть несчастным и страдать до самой смерти. Она просто хотела подарить ему хоть какой-то план и попытку. Даже если сам он в это не верил, осознавая, что его найдут в любой точке мира, но всё-таки... лучше быть там, чем здесь. Лучше бояться и готовиться там, а не здесь. Он не хочет видеть перед глазами эти стены ни сейчас, ни во время... — Я не знаю, смогу ли я. — Голос стал ещё тише. Сказать ли ей... — Я так устал, Сохи. Ты даже не представляешь, как я устал. Мои мысли становятся чужими, и они становятся... страшными. Я боюсь, что у меня не хватит сил. — Я знаю. — Рука переместилась ниже, на его ладонь, чтобы крепче сжать, передавая свою уверенность через прикосновение. — Забыл? — Горькая усмешка коснулась её губ, когда взгляд прошёлся по собственным ногам. — Я понимаю, как ты устал. Но ты должен попытаться. Я не могу сбежать из этого тела, но ты можешь сбежать из этого дома. Пожалуйста, ради меня. Я не хочу видеть, как мой брат медленно чахнет и умирает. Тэхён сжал пальцы в ответ. Как утопающий хватается за спасательный круг. Если она не хочет видеть, как он умирает, она не увидит.

Она не узнает, она не будет мучиться ещё и от этого.

— Хорошо. — Только сейчас в его словах проскользнула призрачная решимость. — Хорошо, я попытаюсь. — Я вернусь через пару дней, когда отец уедет. Будь готов. В силах Тэхёна было только кивнуть, чтобы случайно с губ не сорвался новый всхлип. — И, Тэхён, — позвала его Сохи, уже будучи в дверях и пальцами сжав ручку, — не пей таблетки, которые тебе дают. Если раньше пил, больше не пей. Некоторые из них влияют на память. Кажется, врач говорил, что зелёные. Очередной кивок, и пальцы сами собой дёрнулись в сторону изголовья, где пряталась уже достаточно внушительная горстка таблеток самых разных цветов, от белых до розовых. Сохи этого движения не заметила, последний раз подмигнув ему и скрывшись за дверью. Тэхён остался один уже в... сотый раз? Тысячный? Только в этот раз после посещения «гостя» в душе не осталось той пустоты, что была раньше. Там наконец-то разгоралось пламя призрачной надежды, которое подпитывалось решимостью, но пыталось порушиться страхом. Это всё переплеталось так тесно, что невозможно было отделить одно от другого. — Я иду к тебе, Чонгук. Слышишь? — Вопрос утонул в тишине комнаты и, естественно, не дошёл до адресата. — Подожди меня ещё немного. Я обязательно вернусь, хоть и ненадолго. Вернусь. За окном занимался рассвет — серый, робкий. Но всё-таки рассвет. Первый, который Тэхён встретил с открытыми глазами за долгое, долгое время.