Река и Земля

Долина реки Йеллоустон, ночь 1890 года. Айзея перевел дух, прежде чем продолжить. В его глазах стояла такая глубокая печаль, что Феликс невольно затаил дыхание. — Как я рассказал, я стал залогом за долг родителей семейству Митч, — начал Айзея, глядя на угасающий костер. — С самого детства на мне висели все работы, даже за стройку под наблюдением господина Эллиота. До меня были еще четверо негров, такие же должники, и всем была уготована хлопотная судьба. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась давно застывшая боль. — За стройку дома и за ее присмотром погибли трое из нас пятерых. Каждый был в ответе за свое непокорство и лень, — Айзея горько усмехнулся. — Так говорил господин Эллиот. Одного истерзали собаки. Второго пристрелили за то, что хотел сбежать. А последний... последний умер от тяжелого недуга. Его могли бы вылечить, но господин Эллиот был скупердяем, а до своих ниггеров ему дела не было. Феликс вздрогнул от этого слова, но промолчал. — Вскоре дом и владения Эллиота Митча перешли к его сыну Абрахаму Митчу, — продолжил Айзея. — Тоже гад нередкостный. Как только Абрахам взял в свои руки дело отца, первым делом он позаботился о количестве «сотрудников» для приписания к юрисдикции США. Айзея замолчал, и Феликс увидел, как по его щеке скатилась слеза. — Он взял ружье и прицелился в нас. Я закрыл глаза, дрожа в ожидании смерти. Но все же не я был его мишенью. — Какой ужас, — выдохнул Феликс. — Ты остался один... И притом самым молодым среди пятерых. Айзея сглотнул ком в горле и продолжил, вытирая слезы рукавом. — Как оказалось, смерть была бы лучшей судьбой для меня. Служить господину Абрахаму... дел и груза на плечах стало больше, а боли стали гораздо невыносимее. На меня повесили и присмотр за домом, и за участком, уход за скотами, поле кукурузы. И самое главное — за территориями Йеллоустона вместе с его ценными обитателями для туристов. Бизонами. Он покачал головой. — Уже пять лет я изматывался. И лишь когда Абрахам с семьей уходил в большой город, у меня появлялось время залатать свои раны. Но вскоре один из дней стал бы последним в моей жизни. — Это и есть день вашего знакомства? — дрожащим голосом спросил Феликс. — Да, — кивнул Айзея. — В ту ночь я услышал издалека крики детеныша бизона. Малыш отстал от стаи, а на него нацелилась стая волков. Моим долгом было спасти этого невинного создания. Я кинул камень в сторону волков и привлек внимание вожака. Убегал далеко, чтобы волки ушли подальше от малыша. Он перевел дыхание. — Однако при беге я упал на бревно и сломал ногу. И передо мной уже стояли они — стая разъяренных волков. Двое вцепились в сломанную ногу, и как бы я ни отмахивался рукой — все было бесполезно. Волки окружили меня, каждый кусал со своей стороны, а вожак передо мной был готов напасть. Айзея закрыл глаза, словно вновь переживая тот момент. — Я закрыл глаза, ожидая гибели. Но, как оказалось, меня спасли. На вожака с прыжка вцепилась волчица, а волков отпугнул олень громадных размеров. И среди этих зверей, каждого волка добивал луком и стрелой некто, скрытый тенями деревьев. Выжившие из стаи еле держались на ногах и сбежали. — Волчица и олень стояли передо мной, ожидая тень из леса, — голос Айзеи дрогнул. — Этой тенью оказался паренек. Худощавый, с длинными темными волосами, в головном уборе с черепом оленя, окруженным перьями ворона. Он смотрел на меня холодно своими оливковыми глазами. А за его плечом стоял енот, дрожа и глядя на меня. Феликс слушал, затаив дыхание. — Я слыхал, что в этих землях обитают жители коренных народов с разными племенами. Такая же участь, как и у нашего народа. И все, что он тогда сказал, было: «Встать сможешь?» — Так вот почему он для тебя ангел, — тихо произнес Феликс. — Он поднял меня, и когда я вставал, то почувствовал, как правая нога хрустнула от боли. Видимо, кость сломалась совсем. Он положил меня на оленя и довез до самого амбара. Достал из своего одеяния целебные травы и лоскуты, намазал на раны и следы от волков, обмотал мою ногу и дал мне какую-то траву — обезболивающее. Айзея посмотрел на звезды, и в его глазах блеснули слезы. — Впервые в жизни я получил от кого-то заботу. Это сильно тронуло меня. Но сам он вскоре уснул — от погони и бессилия. Утром, проснувшись, я увидел лишь скотов перед собой. Думал, что все это лишь сон. Но, глянув на ногу, понял: это было правдой. Он улыбнулся сквозь слезы. — С того самого дня я изредка выходил на территорию, когда дом был пуст, чтобы вновь встретиться с ним. Даже позвал в амбар и угостил всем, чем смог. Лишь тогда я услышал его имя — Канте. Как он сказал, это имя означает Сердце Земли. И ведь правда: само сердце матушки-земли почувствовало страдание юноши и послало своих ангелов. — Так значит, он ангел земли, — задумчиво произнес Феликс. — А по мне, так кажется, он падший ангел. — Кем бы он ни был, сердце у него доброе, — твердо сказал Айзея. — Но уже прошло больше месяца, как я перестал его видеть. Да и сам он не приходил в амбар. Видимо, не хотел встречаться с белыми людьми. В последнее время их стало все чаще. Даже собрание землевладельцев было устроено. Видимо, замышляют крупное дело. Феликс нахмурился, вспоминая рассказ Канте. — Боюсь, причина может быть больше, чем просто встреча с белыми людьми. Быть может, что-то тревожит его изнутри. То, чего он боится рассказать кому-то. Или боится даже самому себе признаться. — Видимо... — Айзея вздохнул и поднялся. — Что ж, костер почти потух. Нам надо поспать. Утром немало дел будет. Удачного сна тебе, Феликс. — И тебе, Айзея. --- Утро встретило Феликса мягким светом, проникающим сквозь щели в стенах амбара. Он открыл глаза и увидел перед собой только Канте. Юный индеец сидел у стены, поджав ноги, и смотрел куда-то в пустоту. Айзеи не было. Феликс сел, потянулся. — Как спалось, Канте? — спросил он тихо. — Стало лучше? Канте перевел на него взгляд. В его черных глазах не было вчерашней ледяной настороженности, только усталость. — Феликс, — отозвался он неожиданно мягко. — Уж долго я задремался. Давно так крепко не спал. Дверь амбара скрипнула, и внутрь заглянул Айзея. В руках он держал миску с чем-то дымящимся. — Проснулись оба? — улыбнулся он. — Идите наружу. Я приготовил завтрак. Они вышли и уселись на то же бревно, что и ночью. Айзея подал им яичницу из свежих яиц, собранных в курятнике, и большие кружки с парным молоком. Феликс ел и краем глаза наблюдал за Айзеей. Тот смотрел на Канте с каким-то странным выражением — словно хотел что-то сказать, но боялся. Феликс не выдержал. — Тебя что-то тревожит, Айзея, — сказал он прямо. — Тебе есть что сказать Канте? Айзея замер с кружкой в руках. Перевел взгляд с Феликса на Канте и обратно. — По правде говоря, есть у меня что сказать тебе, мой славный друг, — тихо произнес он, глядя на Канте. — Недавно, перед тем как ушло семейство Митча, я мельком подслушал разговор Абрахама и его жены Беатрис. По их словам, землевладельцы расчистили территории от племен. Тишина повисла в утреннем воздухе, тяжелая и зловещая. — Боюсь, это племя как-то может быть связано с тобой, Канте. Феликс почувствовал, как внутри все оборвалось. А Канте... Канте побледнел так, что даже сквозь смуглую кожу проступила бледность. Он нервно сглотнул, и Феликс увидел, как бешено забилась жилка у него на шее. — О дух земли, — голос Канте дрожал. — Только не это. С какой части земли было это племя? Скажи мне! — В долине реки Йеллоустон, — Айзея побледнел не меньше Канте. — Видимо, на юг. Канте вскочил так резко, что опрокинул кружку с молоком. — Феликс! — крикнул он, и в этом крике было столько отчаяния, что у Феликса сердце ушло в пятки. — Мы должны спешить! Нам необходимо проверить за рекой! Не прошло и минуты, как они уже мчались прочь от амбара. Феликс едва успел запрыгнуть на Шу, Канте был впереди, вцепившись в гриву оленя. Сзади бежала Мира, а за ее спиной, вцепившись в шерсть, примостился Ку. Они даже не успели попрощаться с Айзеей по-человечески. Ветер свистел в ушах, когда Шу нес их через прерию к южной части реки Йеллоустон. Феликс сидел сзади и вдруг заметил, что по щекам Канте текут слезы. Юный индеец плакал молча, не издавая ни звука, только ветер срывал капли с его лица и уносил прочь. — Нам надо спешить! — крикнул Канте, не оборачиваясь. — О небеса, пусть это окажется лишь слухом! — Прости, что спрашиваю, — Феликс сам не знал, зачем задает этот вопрос, но слова сорвались сами. — Неужели только там ваше племя жило? — В этих местах проживали трое племен, — голос Канте срывался от ветра и слез. — Кроу, Вапаха и Вапити. Мое племя — Вапити. Это означает мудрый олень. У каждого племени свои украшения в типи. — Типи? — переспросил Феликс. — Это что-то вроде ваших домов? — Нет времени на объяснения! — Канте пришпорил оленя. — Нам надо спешить! --- Они добрались до места назначения к полудню. И то, что они увидели, заставило сердце Канте замереть, а потом рухнуть куда-то в бездну. Типи — конические палатки из шкур — были разнесены в клочья. Некоторые сгорели дотла, оставив после себя лишь черные круги на выжженной земле. Покровы туземцев валялись в грязи, растоптанные, изорванные. И всюду — следы крови. Темные пятна на траве, на камнях, на обломках деревянных шестов. Канте спрыгнул с оленя и замер, не в силах сделать ни шагу. — Не может быть... — прошептал он. — Это... твое племя? Феликс сполз с оленя и встал рядом, не зная, что сказать. — Нет... — Канте покачал головой, и слезы снова потекли по его лицу. — Это племя Вапаха. Они были близкими для нас соплеменниками... Мы были оленями, а они — нашими рогами. Он рухнул на колени прямо в траву, и его плечи затряслись. — Как несправедливо с ними поступили! — голос его сорвался на крик. — Почему они напали на них?! Что они сделали?! В чем они провинились?! Это наши земли! Не ваши! Феликс стоял рядом, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Мира подошла к Канте и ткнулась носом ему в плечо, тихо скуля. Шу опустил голову, словно скорбя. Ку забился под ближайший куст и дрожал, глядя на разрушения. — Канте... — Феликс шагнул к нему. — Ты в порядке? Канте не ответил. Он сидел на коленях и смотрел на пепелище, и слезы катились по его раскрашенному лицу, оставляя светлые дорожки. Феликс не выдержал. Он подошел и, не спрашивая разрешения, крепко обнял Канте за плечи. На мгновение Канте напрягся всем телом — инстинкт дикого зверя, готового оттолкнуть, ударить, защититься. Но потом... потом он обмяк. Прильнул к Феликсу и уткнулся лицом ему в плечо, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий. Мира подняла голову к небу и завыла. Шу заревел низким, вибрирующим звуком. Даже Ку, забившись под куст, жалобно запищал. Они выли вместе со своим собратом Канте, оплакивая погибших. Феликс гладил Канте по спине и не знал, что говорить. Он просто держал его, давая выплакать всю боль, что скопилась в этом израненном сердце. Наконец Канте отстранился. Вытер лицо рукавом, шмыгнул носом. — Ты как? — тихо спросил Феликс. — Нам надо искать их, — голос Канте охрип от слез, но в нем появилась сталь. — Искать мое племя. Пока не поздно. — Нам даже не известно, живы ли они, — осторожно сказал Феликс. — Прости, если сболтнул лишнего. Но... ты знаешь, как их найти? Канте кивнул, доставая из-за пазухи панфлейту. — Лишь звуки помогут их разыскать. Есть песня. Ее знает только мое племя Вапити. И только так мы поймем, что они близко. Он поднес инструмент к губам и заиграл. Мелодия полилась над пепелищем — печальная, тягучая, полная такой тоски, что у Феликса защемило сердце. Это была не просто музыка. Это был крик души, зов о помощи, молитва, обращенная к небу и земле. Канте играл и плакал, и слезы падали на панфлейту, смешиваясь с музыкой. — Ну же, — шептал он между нотами. — Услышьте. Подайте мне знак. Феликс стоял рядом и думал, что это бессмысленно. Что племя наверняка ушло далеко, спасаясь от расправы. Что никто не ответит. Но вдруг... Из леса, с той стороны, где начиналась густая чаща, донесся звук. Сначала Феликс подумал, что ему показалось. Но звук повторился — и это была та же мелодия. Та же песня. Только исполненная на другом инструменте. И она вплеталась в мелодию Канте, гармонично дополняя ее, словно два голоса, нашедшие друг друга в безмолвии. Канте замер, перестал играть. Поднял голову и уставился в лес. Феликс смотрел туда же. Из тени деревьев вышли трое. --- Конец пятой главы. ---- Мысли автора ---- Песня что играет Канте на своем панфлейте, подарок что когда то было подаренной его же племенем - исполнения что когда-то я слышал ее обрывки из фильма "Убить Билла" от Квентина Тарантино. Названия песни - James Last & Gheorghe Zamfir: The Lonely Shepherd. Само песня особенно часть исполнения на панфлейте глубоко затрагивало чуство при просмотре фильма. Даже по сей день слушая эту песню мое тело покрывает мурашками от голоса панфлейты.Можео сказать что немало характером и идеей я взял из главного персонажа фильма Убить Билла - невесты, она же черная мамба, она же мама. Если ыам любопытно будет послушать песню я оставлю тут ссылку для ролика, дабы глубоко ощутить атмосферу моего произведения Река и Земли : https://youtu.be/nsgHyzwmbnQ?si=Wu_gxe113jCrPaSm