Пёс снова хочет стать Волком

Похмелья у Питера Хейла не было никогда. Это был непреложный биологический факт, аксиома, известная любому оборотню. Сверхъестественный метаболизм сжигал спирт быстрее, чем бармен успевал налить следующий бокал. Максимум, на что был способен элитный алкоголь — подарить мимолетное чувство тепла в груди и оставить на языке раздражающий привкус дубовой бочки. Чтобы напиться по-настоящему, волкам приходилось идти на безумство: подмешивать в бутылку жидкий аконит. Но Питер всегда считал это извращением — сознательное, мучительное отравление мало походило на веселое пьянство. Именно поэтому, когда сознание вернулось к нему, Хейл первым делом решил, что окончательно умер. И, судя по всему, попал в ад. Его голова весила не меньше гранитного валуна, а внутри черепной коробки словно поселился безумный ударник, методично бивший в гонг. Во рту пересохло так, будто он неделю блуждал по пустыне, а на языке остался отвратительный привкус — будто там всю ночь безбожно хулиганила стая бродячих кошек. Питер попытался открыть глаза, но веки казались намертво склеенными. Когда ему с третьей попытки удалось приоткрыть одно из них, режущий дневной свет заставил его глухо зарычать. Точнее — попытаться зарычать. Вместо зловещего волчьего рокота из горла вырвался жалкий, хриплый сип. Он замер, боясь пошевелиться, и прислушался к собственному телу. И вот тогда его прошиб настоящий, ледяной пот. Регенерация молчала. Организм не пытался исправить поломку, не выводил токсины и не исцелял раскалывающуюся голову. Этот факт выбил чистокровного беты из колеи сильнее, чем вся физическая боль вместе взятая. Не было привычной звериной ясности. Не было той тихой, хищной тяжести на периферии сознания, которая сопровождала его с самого рождения — его внутреннего волка. Внутренний зверь испарился. Тишина внутри собственной головы казалась оглушительной, почти оскорбительной. И смертельно опасной. — Любопытно… — прохрипел Питер в пустоту спальни, с трудом разлепляя губы. Собственный голос показался ему чужим — низким, наждачно-грубым и совершенно незнакомым. Это Питеру категорически не понравилось. Уж свой-то бархатный, скользящий по нервам баритон он бы узнал из тысячи. А этот хрип принадлежал какому-то прокуренному работяге. Хейл осторожно повернул голову на подушке. В тот же миг в висках взорвалась ослепительная канонада боли. Он судорожно зажмурился, пережидая вспышку — физическое страдание, которого в его личной вселенной просто не должно было существовать. Когда Питер снова рискнул приоткрыть веки, реальность нанесла ему второй удар. Рядом с ним, бесцеремонно заняв большую часть кровати и смяв грязные простыни, спала женщина. Абсолютно голая. Она раскинулась так свободно и вульгарно, будто являлась полноправной хозяйкой этой территории, а не случайной гостьей. При ближайшем рассмотрении незнакомка оказалась… скажем деликатно, бесконечно далека от того, что Хейл счел бы эстетически оправданным. Пережженные гидроперитом волосы, размазанная по лицу дешевая тушь и комплекция, далекая от идеалов классической красоты. Происходящее стремительно превращалось в сюрреалистический кошмар. Во-первых, Питер был рафинированным эстетом с безупречным вкусом. Он бы скорее добровольно прыгнул в костер из аконита, чем разделил ложе с подобной мадмуазель. Во-вторых, он был волком. Вопреки популярным и весьма глупым человеческим фантазиям из дешевых романов, оборотни не скачут по случайным койкам направо и налево. Даже если истинная пара еще не найдена, у каждого рожденного в стае есть врожденное понятие о чистоплотности и собственном достоинстве. Питер несколько секунд гипнотизировал взглядом спящую женщину. Потом перевел глаза на потолок, покрытый желтыми пятнами от сырости, затем снова на женщину. — О, это просто замечательно, — пробормотал он, кривя губы в привычной, но сейчас довольно жалкой усмешке. Тут до его забитого человеческого носа наконец начали доходить запахи, и они окончательно дорисовали эту отвратительную картину. Вместо привычного, кристально чистого волчьего обоняния, различающего нотки хвои и эмоций, ему в лицо ударил густой, липкий коктейль. Воняло пролитым дешевым пивом, застарелым потом, подгоревшей жирной едой и удушливыми женскими духами с ароматом химозной ванили. Десятки чужих, сугубо человеческих испарений перемешались в один удушливый кокон. Питер сделал еще один осторожный вдох и вынес окончательный вердикт: — Бордель, — констатировал он тихим, леденящим шепотом. — Причем совершенно отстойный. Некоторое время он лежал неподвижно, сверля взглядом грязный потолок. Мозг, лишенный волчьей скорости, со скрипом прокручивал шестеренки, пытаясь найти рациональное объяснение. В конце концов Питер задал единственный логичный вопрос, который напрашивался в этой ситуации: — Какого черта? — чужой, утробный бас прозвучал в комнате как гром. Хейл рывком сел на кровати, и именно в этот момент его взгляд упал на собственные руки. Точнее — на то, что сейчас заменяло ему руки. Огромные. Неуклюжие. Совершенно не его. Вместо привычных, изящных пальцев пианиста и ухоженных ногтей перед ним были широкие, лопатообразные ладони с въевшейся под кожу грязью. Сбитые, потемневшие костяшки, мозоли и грубая кожа выдавали человека, который слишком часто и тяжело работал руками. Или держал в них оружие. Оружие куда более примитивное, чем изощренный ум Питера. Это уже выходило за рамки «странного». Происходящее было окончательно, бесповоротно неправильным. Питер медленно, словно боясь сломать хрупкий механизм, поднял чужую конечность к лицу. Осторожно, самыми кончиками толстых пальцев он прикоснулся к щеке. И сразу же наткнулся на неровный, жесткий, стянутый рубец, который тянулся через половину лица, уродуя контур челюсти. — Что за?!.. Он замер, боясь дышать. Это было совершенно, катастрофически невозможно. В его жизни уже был период, когда половину его тела покрывали страшные ожоги — наследие пожара в доме Хейлов. Но те шрамы давно исчезли, когда его волк набрался сил для регенерации. И, главное, этот рубец сидел иначе. Не та сторона лица. Не то расположение. Не та текстура. Преодолевая подступившую к горлу тошноту, Хейл очень медленно повернулся на постели. На колченогой тумбе у кровати стоял помятый металлический таз с застоявшейся водой. Питер подался вперед. Чужие, непривычно тяжелые габариты подвели его: он задел коленом каркас кровати, и поверхность воды подернулась мелкой рябью. Питер ждал, почти не дыша, пока отражение наконец соберется воедино. Из мутной водной глади на него смотрело чужое лицо. Абсолютно незнакомое. Пугающе массивное, с тяжелой челюстью, низким лбом и жутким, багровым шрамом, деформировавшим щеку. Хейл долго, неотрывно смотрел на этого громилу, тщетно пытаясь совместить уродливую картинку с собственным внутренним ощущением безупречного Питера Хейла. Пазл не складывался. Мозг наотрез отказывался признавать это отражение своим. Он снова провел пальцами по рубцу, сильно надавливая, чтобы через боль убедиться — кожа настоящая. Живая. Его нынешняя кожа. Но самым страшным оставалось другое. В груди по-прежнему царила мертвая, звенящая пустота. Никакого волка. И именно это ощущение отрезвляло сильнее всего. Если деформацию лица еще можно было списать на бред, галлюцинацию или изощренную иллюзию какой-нибудь ведьмы, то исчезновение зверя обмануть не могло. Волка внутри не было. Он остался в другом теле. Питер еще раз, медленно и неотрывно, всмотрелся в зыбкое отражение в тазу. Провел тяжелой ладонью по лицу, наблюдая, как чужие толстые пальцы в воде повторяют его движения. Затем он перевел взгляд на свои новые, огромные руки с грязью под ногтями, а после — обвел глазами убогую комнатку борделя с ее засаленными обоями и запахом перегара. Иллюзия не таяла. Мозг, привыкший к безупречному контролю, капитулировал перед фактами. Он больше не был Питером Хейлом — утонченным, опасным, бессмертным волком. Теперь он был куском чужого, грубого мяса. — Какого черта со мной случилось… — тихо произнес он. В чужом, наждачном басе больше не осталось фирменной, скользящей иронии. Только голая, звенящая растерянность. — И где я, к дьяволу? Хейл спустил ноги с кровати. Пол оказался земляным, присыпанным грязной соломой — никаких тебе деревянных половиц лофта или дорогого паркета. Ступни, такие же массивные и мозолистые, утонули в этом мусоре. Холод сырости мгновенно пробрал до костей. Обычный человек на его месте задрожал бы, но Питер лишь крепче сжал чужие челюсти. Мир вокруг решительно отказывался походить на современную Калифорнию. Из узкого, затянутого мутным бычьим пузырем вместо стекла оконца не доносилось шума автомобильных моторов или сирен. Только отдаленное ржание лошадей, крики торговцев и тяжелый, удушливый запах навоза, гари и нечистот, струящийся с улицы. Питер осторожно встал, едва не потеряв равновесие от непривычно высокого центра тяжести. Это тело было огромным, под два метра ростом, и весило как хороший бык. Оглядевшись, он заметил брошенный в углу ворох одежды: грубый кожаный колет, засаленные штаны и тяжелые сапоги, подбитые гвоздями. Питер еще какое-то время посидел на самом краю колченогой кровати. Он замер, позволяя раскалывающейся голове окончательно собраться в нечто похожее на связную мысль. Мир вокруг все еще слегка покачивался, словно палуба корабля в легкий шторм, но уже не так мерзко, как в первые секунды после пробуждения. Хейл опустил взгляд и критически осмотрел свое новое тело. На его губах сама собой проступила ироничная, хищная усмешка, а правая бровь взлетела вверх. Потому что, если отбросить первоначальный шок, это тело было… впечатляющим. Литые, непомерно широкие плечи, мощная, как кузнечный мех, грудная клетка и бугры жестких мышц. Даже в расслабленном состоянии они выглядели так, будто привыкли ломать людям кости и гнуть подковы. Уж кто-кто, а Питер Хейл знал толк в силе. Он побывал в шкуре безжалостного каноничного Альфы и прекрасно помнил, как ощущается настоящее хищное тело. И сейчас он вынужден был признать: этот неизвестный громила был сложен великолепно. Да, грубо. Да, тяжело и монументально. Но чертовски эффективно. Настоящая, безупречно откалиброванная боевая машина. — Что ж, — пробормотал он себе под нос, пробуя на вкус новый низкий бас. — Хоть какой-то утешительный приз в этом свинарнике. Чужая одежда лежала рядом, брошенная на табурет небрежной кучей. Питер брезгливо поднял кожаный жилет двумя пальцами, словно тот мог его укусить или заразить чумой, и некоторое время изучал. Грубая кожа, плотная домотканая ткань, тусклые металлические пряжки — все это выглядело скорее как элементы легкого доспеха, чем нормальное платье цивилизованного человека. Хейл тщетно попытался отыскать хоть какое-то подобие привычного нижнего белья. Не найдя ничего подходящего, он со вздохом натянул тяжелые штаны, затем рубаху, поморщившись от стойкого запаха чужого застарелого пота и пролитого вина. В последнюю очередь он накинул сверху плотный кожаный камзол. К его удивлению, тело двигалось уверенно и плавно. Внутренне Питер уже приготовился к тому, что из-за кардинальной смены роста, веса и комплекции он поначалу будет чувствовать себя неповоротливым мешком с костями. Но, слава тем безвестным силам, что забросили его сюда, адаптация прошла гладко. Чужие мышцы обладали собственной, глубокой мышечной памятью. Они помнили движения, которым сам Питер никогда в жизни не учился. Он сделал несколько пробных, расчетливых шагов по комнате. Пол под его тяжестью предсказуемо и жалобно скрипнул. И вот именно тогда Питер его увидел. Меч. Он стоял в углу у стены, прислоненный так небрежно, будто его просто бросили туда после тяжелого, кровавого дня. Хейл замер на полушаге. Несколько секунд он просто неотрывно смотрел на матово поблескивающую сталь. Меч, казалось, насмешливо и гордо смотрел на него в ответ. И Питер, всегда ценивший изящные инструменты убийства, мысленно усмехнулся: что это, если не чистая, первозданная любовь с первого взгляда? Питер медленно подошел ближе, не сводя завороженного взгляда с этой внушительной железяки. Он обожал холодное оружие. Эта страсть родилась еще в сопливом детстве, когда дед — суровый старый волк — баловал единственного внука ожившими легендами о древних рыцарях и великих битвах. Именно тогда, пожалуй, и зародилась его изысканная домашняя коллекция в Бейкон Хиллс. И прямо сейчас его внутренний ребенок вопил во весь голос: «Хочу! Хочу! Хочу!». А Питер никогда, принципиально не отказывал себе в маленьких слабостях. Жизнь ведь чертовски коротка — глазом моргнуть не успеешь, как тебя уже сожгли в собственном доме или перерезали горло. Меч был колоссальным. Длинный, обоюдоострый, тяжелый, с потертой кожаной оплеткой на рукояти, которую сжимали тысячи раз. В нем не было ни капли парадного лоска, никаких дурацких украшений или символов статуса. Это было чистое, концентрированное орудие убийства, созданное исключительно для того, чтобы с хрустом разрубать человеческую плоть и кости. Питер решительно протянул руку. В то мгновение, когда его новые толстые пальцы намертво сомкнулись на крестовине, окружающий мир словно издал отчетливый ментальный «щелчок». Чужое тело мгновенно, на инстинктах, перестроилось под оружие. Массивные плечи сами собой развернулись, центр тяжести идеально сместился, а ладонь легла на рукоять так естественно, будто он родился с этим куском стали в руках. Питер медленно поднял оружие вверх. Вес этого смертоносного агрегата оказался колоссальным — обычному человеку понадобились бы обе руки, чтобы просто оторвать его от пола. Но широкая ладонь Хейла даже не дрогнула. Мышцы предплечья налились свинцовой силой, удерживая клинок идеально ровно. Он сделал короткое, едва заметное движение кистью, и тяжелое лезвие с тихим, хищным свистом рассекло спертый воздух борделя. Несколько мгновений Питер молча созерцал матовую поверхность стали, ловившую тусклые блики света. И впервые за все это треклятое утро в глазах изуродованного громилы мелькнуло кое-что знакомое. То, чего секунду назад в этом теле не было и в помине. То, что проснулось и ожило вместе с душой Питера Хейла — леденящий, голодный азарт истинного хищника, который внезапно осознал, что его выбросило в совершенно новый, дикий и неизведанный лес. Питер все еще завороженно разглядывал матовую сталь клинка, когда за его спиной послышалось шуршание грязных простыней. Он плавно обернулся, не выпуская оружия из рук. Женщина, которая еще несколько минут назад беспробудно спала, теперь сидела на кровати, отчаянно щурясь и пытаясь сфокусировать мутный взгляд на его массивном силуэте. Волосы растрепаны, помятое лицо хранило следы вчерашнего макияжа, а на лице появилось сугубо деловое, привычное выражение. Она шумно зевнула, почесала голое плечо и бесцеремонно протянула вперед пустую ладонь. — Ну что, здоровяк, — сипло проскрипела она, обдав комнату волной застарелого перегара. — Плати. — Простите? — Питер аж моргнул от неожиданности. С его истинной внешностью женщины обычно просили о продолжении, а не о наличных. Проститутка вздохнула с таким глубоким драматизмом, словно разговаривала с умственно отсталым ребенком. — Деньги. За ночь. Три серебряных… ну, или один дракон, если у тебя завалялся. Питер медленно опустил меч, уперев острие в земляной пол, и во все глаза уставился на ночную бабочку. В его голове со щелчком выстроилась первая логическая цепочка. — Дракон? — переспросил он, пробуя незнакомое слово на вкус. — Золотой дракон, — терпеливо, как для глухих, пояснила она, картинно закатывая глаза. — Монета такая, большая и желтая. Ты вчера вроде не выглядел таким тупым, когда ввалился сюда. Хейл некоторое время молча сканировал ее взглядом, затем снова обвел глазами нищую обстановку притона, после чего вернулся к собеседнице. В глубине его души зашевелился искренний исследовательский интерес. — Любопытно… — констатировал он наконец. — Эй, ты чего? — нахмурилась женщина, подозрительно косясь на тяжелый клинок в его руке. — Я пытаюсь понять одну занимательную вещь, — спокойно произнес Питер, слегка наклонив массивную голову набок. Чужой грубый бас в сочетании с его аристократическими интонациями звучал пугающе. — Вы утверждаете, что провели со мной… ночь любви. — Не «утверждаю», а так оно и было, — буркнула она, посильнее натягивая на грудь одеяло. — И ты, между прочим, совсем не жаловался. Шум на пол-улицы стоял. Питер задумчиво перевел взгляд на измятую постель, затем снова посмотрел на путану и рассудительно заметил: — Это крайне маловероятно. — Чего? — не поняла она, захлопав ресницами. — Видите ли, — продолжил он все тем же ровным, убаюкивающим тоном, который обычно использовал перед тем, как перегрызть кому-нибудь горло. — Я достаточно хорошо знаю себя, чтобы быть абсолютно уверенным в одном фундаментальном обстоятельстве: меня никто и никогда не любил. Бесплатно — уж точно. Женщина на несколько секунд зависла, судорожно подбирая слова под эту странную философию, но в итоге решила брать привычной рыночной наглостью: — Слушай, ты вчера был мертвецки, в сопли пьян! — О, это прискорбное умозаключение я уже и сам сделал, — невозмутимо согласился он. — И ты сам сюда пришел! На своих двоих притопал! — Сюжет становится все более интригующим. Она раздраженно всплеснула руками, окончательно теряя остатки терпения: — Да мне плевать, какой у тебя там сюжет и как ты сюда попал! Просто плати, забирай свой тесак и проваливай к чертям собачьим! Внизу уже новые клиенты стучат! Питер посмотрел на нее очень внимательно, изучая микромимику лица. Затем перевел взгляд на свои новые огромные ручищи, на тяжелый боевой меч, вонзенный в землю, и, наконец, снова зафиксировал глаза на женщине. — Видите ли, мадмуазель, — мягко, почти интимно произнес он. — У нас с вами только что возникла одна небольшая, но крайне досадная техническая проблема. — Какая еще, к лешему, проблема? — насторожилась она, инстинктивно вжимаясь в спинку кровати. Питер едва заметно, сокрушенно развел руками: — Я понятия не имею, кто я такой. И где, черт возьми, нахожусь. Женщина замерла на измятой постели, уставившись на него в упор округлившимися глазами. В ее взгляде боролись раздражение и подступающий страх. — Ты что, издеваешься надо мной, придурок? — выплюнула она. — И, что гораздо тревожнее, — продолжил Питер все тем же бархатным, вкрадчивым голосом, который совершенно не вязался с его нынешней разбойничьей физиономией, — я не имею ни малейшего представления о том, что такое этот ваш «золотой дракон». В полутемной комнатке повисла тяжелая, осязаемая тишина. Было слышно, как на улице под окном скрипит телега и ругаются из-за цены на овес. Женщина медленно моргнула, опасливо перевела взгляд на массивное лезвие меча, острие которого Питер все еще лениво удерживал у носка своего сапога, потом снова на него. — Ты что… головой вчера ударился, наемник? — осторожно спросила она, снижая тон. Питер задумался над ее словами со всей серьезностью, слегка покачивая головой. — Это, — заключил он наконец, оценив свое внутреннее состояние, — одна из самых разумных и научно обоснованных гипотез за последнее время. Путана смотрела на него все внимательнее. Выражение ее лица менялось стремительно, как в калейдоскопе. Сначала на нем читалось банальное бабское раздражение, затем — глубокое подозрение. В конце концов на помятом лице застыло то самое осторожное, граничащее с паникой выражение, которое появляется у примитивных людей, когда они начинают осознавать: перед ними либо буйнопомешанный, либо человек, способный за секунду превратить их жизнь в кровавое месиво. Она медленно, стараясь не делать резких движений, сползла с кровати на земляной пол, судорожно прижимая к голым плечам серую простыню. — Сиди тут, — буркнула она, пятясь к двери. Питер едва заметно приподнял бровь, глядя на нее сверху вниз. — Боюсь, дорогая, это не тот приказ, на который я биологически склонен реагировать. Но женщина уже рванула на себя хлипкую деревянную дверь, вываливаясь в темный коридор. — Гаррик! — истошно заорала она, так что зазвенел металлический таз на тумбе. — Гаррик, мать твою, тащи сюда свою жирную задницу! Тяжелые, подкованные железом шаги раздались почти мгновенно, заставив вздрогнуть гнилые потолочные балки. Судя по звуку, к комнате приближался как минимум небольшой носорог. В дверной проем, едва не задев косяк широкими плечами, ввалился здоровенный, обрюзгший мужик. На его кожаном поясе висела короткая, окованная железом дубинка, а на лице застыло тупое, высокомерное выражение человека, который зарабатывает на жизнь тем, что ломает ребра пьяным клиентам и выбрасывает их за шиворот в сточную канаву. Бычьи глазки Гаррика лениво скользнули по фигуре Питера, оценивая габариты, затем переместились на испуганную путану. — Что тут стряслось? — прогудел вышибала, сплюнув на солому у входа. — Этот урод платить не хочет! — взвизгнула девица, прячась за его широкую спину и тыча грязным пальцем в сторону Хейла. — И несёт какую-то заумную чушь! То ли сбрендил, то ли притворяется, скотина шрамированная! Бычий взгляд Гаррика снова переместился на Питера. На его тупом лице не отразилось ни единой мысли, кроме привычного алгоритма выбивания долгов. — Деньги, — коротко и веско выплюнул вышибала, протягивая мозолистую ладонь. — У меня их нет, — так же лаконично отозвался Питер. Говорить правду в этой ситуации было даже приятно. — Тогда одевайся и проваливай отсюда к чертовой матери. Хейл, который уже успел натянуть чужие пропахшие потом шмотки, иронично оглядел себя. — Я уже одет. И, как видите, вполне готов к выходу. — Он слегка развел руками, удерживая меч в левой ладони. — Но с этим тоже есть одна маленькая проблема. — Какая еще, к лешему, проблема? — Гаррик начал терять терпение. — Видите ли, я не имею ни малейшего представления о том, где именно нахожусь. Охранник некоторое время тупо буравил его глазами, пытаясь переварить услышанное. Наконец на его физиономии расплылась снисходительная, уродливая усмешка. — Да ты просто в сопли пьян, шрамированный, — громыхнул он, обернувшись к девице. — Перебрал вчера нашего эля, вот мозги и вытекли. — К моему глубочайшему сожалению, — спокойно и мягко ответил Питер, — это было бы самым удобным и терапевтическим объяснением для нас обоих. Но увы. Женщина раздраженно фыркнула, посильнее затягивая простыню подмышками: — Гаррик, да он издевается! Он еще утверждал, что вообще не знает, что такое золотой дракон! Охранник хмыкнул, переступив с ноги на ногу. Солома под его тяжелыми сапогами сухо затрещала. — Не знаешь про золото? Ладно. Тогда плати серебром. Три монеты— и катись. — Повторюсь: у меня нет серебра. — Ах, так?.. — Лицо Гаррика мгновенно налилось багровой злобой. — Тогда снимай сапоги. Камзол тоже скидывай. Заберем одеждой в счет долга. Питер медленно перевел взгляд на свои начищенные до глянца, хоть и старые сапоги. В его бытности Альфой за одно такое предложение человека разорвали бы на клочки. — Простите, что вы сказали? — переспросил он, и в его низком голосе впервые зловеще прорезались леденящие, чисто волчьи интонации. — Сапоги, я сказал! Живо! Куртку, меч… все, что есть ценного! Питер задумчиво опустил глаза на свои новые огромные руки, покрытые старыми шрамами от чужих клинков. Затем скользнул взглядом по тяжелой крестовине меча. И наконец снова зафиксировал глаза на перекошенной роже вышибалы. — Мне начинает казаться, — произнес он с искренним, философским сожалением, — что мы с вами так и не придем к консенсусу. Гаррик сделал широкий, агрессивный шаг вперед, сокращая дистанцию. — Ах ты, философ недобитый… Тогда я тебе сейчас помогу определиться! Он резко выкинул вперед правую руку, намереваясь мертвой хваткой сцапать Питера за ворот кожаного камзола и впечатать в стену. Это была катастрофически, феноменально плохая идея. Новая «мясная избушка» Хейла сработала на чистых, врожденных инстинктах боевой машины — быстрее, чем сознание Питера успело отдать четкую команду. Рука громилы взметнулась вверх, словно выпущенная из катапульты пружина. Широкие, жесткие пальцы со свистом перехватили запястье Гаррика прямо в воздухе. Сомкнулись мертвыми тисками. Кости вышибалы жалобно и громко хрустнули под этим диким давлением. Мужик мгновенно взвыл от неожиданной острой боли, его колени подогнулись. — Эй! Пусти, сука! — вскрикнул он, пытаясь дернуться назад. Путана за спиной Гаррика истошно заорала, отскакивая в глубь кровати: — Гаррик! Убей его! Кончай этого психа! Внезапный грохот и крики мгновенно разорвали утреннюю тишину борделя, сработав как магнит. В гнилом полутемном коридоре тут же зашевелились, послышался топот множества ног. Из соседних комнат начали выглядывать заспанные лица. Какой-то полуголый посетитель с кружкой дешевого пойла в руке бесцеремонно заглянул прямо в открытую дверь, явно наслаждаясь бесплатным зрелищем. — Эй, Гарри, что там у вас за сыр-бор? — весело крикнул кто-то из толпы. — Не поделили девку со шрамом? — Этот нищий урод платить не хочет! — визжала путана, тыча пальцем из-за ширмы. — Напал на Гаррика! Вышибала, хрипя от ярости и унижения перед зрителями, уперся свободной рукой в грудь Питера и попытался со всей силы вырвать свое запястье из захвата. Он дергался, как пойманный на кукан сом. Абсолютно безуспешно. Питер держал его с той же ленивой, граничащей с издевательством легкостью, с какой сытый хищник прижимает лапой полуживую мышь. Хейл слегка наклонил голову, и на его изуродованном лице расцвела та самая, фирменная улыбка психопата, которая когда-то заставляла дрожать весь Бейкон Хиллс. Питер слегка нахмурился, не обращая внимания на хрипы зажатого в тиски вышибалы. — Любопытно… — пробормотал он себе под нос, анализируя ощущения. — Значит, даже без волка эта мясная избушка обладает весьма недурственным силовым потенциалом. — Отпусти, сука! — прорычал Гаррик, пытаясь дотянуться до дубинки левой рукой. И в этот момент из толпы, сгрудившейся в дверях, донесся резкий, надтреснутый голос: — Стойте! А ну замрите все! Напряжение в комнате на секунду замерло. Все, включая Питера, повернули головы к дверному проему. Там стоял мужчина лет сорока с багровым, пропитым носом и глиняной кружкой в руке. Он отчаянно щурился, сквозь пелену похмелья разглядывая Питера. Его взгляд скользнул по колоссальной фигуре, зафиксировался на жутком рубце, занимавшем половину лица, и переместился на тяжелый меч. Вдруг выражение его лица резко изменилось. В глазах забулдыги протрезвел первобытный, дикий ужас. Кружка в его руке мелко задрожала. — Ты что, совсем из ума выжил, Гаррик? — сипло, испуганно прошептал он, пятясь назад и вжимаясь в стену коридора. — Чего? — буркнул вышибала, все еще пытаясь освободить запястье. Мужчина дрожащим пальцем ткнул в сторону Питера: — Это же… Пёс. В борделе мгновенно воцарилась гробовая, звенящая тишина. Даже девица на кровати перестала визжать, инстинктивно натягивая простыню до самого носа. — Какой еще, к лешему, пёс? — непонимающе насупился Гаррик. — Королевский… — выдохнул пропитый голос. — Королевский Пёс. Личный телохранитель принца Джоффри. Охранник замер. Его бычьи глазки медленно, с нарастающим ужасом перевели взгляд на Питера. На его страшный ожог. На непомерно огромные плечи. В его тупой голове наконец начали складываться шестеренки. — Подожди… Лорд Клиган?.. Питер еще сильнее нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается новое, странное предчувствие. — Простите, какой, к черту, пес? — высокомерно переспросил он. Это была ошибка. Будучи волком, Хейл контролировал каждый сантиметр пространства вокруг себя на триста шестьдесят градусов. Но сейчас, запертый в тяжелом, неповоротливом человеческом теле и отвлекшийся на секунду на новые вводные, он потерял бдительность. И этой секунды хватило с лихвой. Второй охранник борделя, незаметно зашедший со спины из слепой зоны, бесшумно шагнул вперед. Прячась за массивным силуэтом Питера, он размахнулся и со всей дури обрушил тяжелую, окованную железом рукоять дубинки прямо ему на затылок. Мир перед глазами Хейла с диким звоном вспыхнул ослепительно-белым светом. Питер даже не успел развернуться или выставить блок. Ноги мгновенно превратились в вату. Грязный земляной пол с соломой резко, на полной скорости рванул ему навстречу. И в момент, когда его голова с глухим стуком ударилась о гнилые доски порога, что-то глубоко внутри его сознания с треском раскололось. Огромная плотина, сдерживавшая чужое прошлое, рухнула. Это была не просто физическая боль. Это была чужая, яростная, обжигающая память, лавиной хлынувшая в его ментальное поле. Огонь. Ревущий, невыносимый огонь. Детский, разрывающий легкие крик. Грубый, издевательский хохот старшего брата. Пылающие угли жаровни, к которым с силой прижимают его детское лицо. Запах паленой плоти. Чужое имя, отдающее вкусом железа и пепла: Грегор. Реки крови. Стук копыт. Звон тяжелой турнирной стали. Черные доспехи с тремя собаками на желтом фоне. Грязные, зловонные улицы Королевской Гавани. И, наконец, истинное имя, которое полноправно принадлежало этому могучему, израненному телу: Сандор Клиган. Плотная, липкая тьма стремительно сомкнулась вокруг его угасающего сознания, утягивая на самое дно. Но перед тем как окончательно провалиться в беспамятство, Питер Хейл, истинный интриган и неисправимый авантюрист, успел подумать одну очень простую, кристально чистую мысль. «О…» Короткая ментальная пауза. «А вот теперь всё становится… по-настоящему интересно». Тьма забрала его. Темнота держала его недолго. Чудовищный, бычий метаболизм Клигана выдавливал беспамятство из мозга с эффективностью хорошего пресса. Сначала в сознание ворвался плотный, хаотичный шум. Чьи-то испуганные голоса, шарканье подошв по соломе, тяжелые шаги на грани паники. Кто-то отчаянно и грязно ругался у самого его уха. И лишь затем пришла боль. Она вспыхнула в затылке тупым, пульсирующим ударом, будто внутри черепа ворочался раскаленный булыжник. Питер судорожно, со свистом втянул ноздрями спертый воздух и наконец разлепил веки. Потолок остался прежним — все те же убогие желтые потеки от сырости. Изменения коснулись лишь контингента: теперь вокруг его распростертого на полу тела топталась целая толпа. — Он жив вообще? — нервно, на грани визга спросил один из охранников, испуганно сжимая в руках окровавленную дубинку. — Конечно жив, идиот, — огрызнулся хозяин заведения, суетливо перебирая четки на жирной шее. — Ты видел, какая у этого монстра башка? Ее кобыла копытом не с первого раза прошибет! Но если он сейчас встанет, мы все покойники. — Я говорил, не надо было его бить! Надо было просто серебро простить! — А что, мать твою, мне оставалось делать?! Он Гаррику чуть руку из сустава не вырвал! Питер медленно моргнул, глядя на эту суету сверху вниз — точнее, снизу вверх, пока еще лежа в соломе. Голова гудела, как церковный колокол в праздничный день, но это была лишь поверхностная рябь. Настоящее цунами разворачивалось глубже. Память. Чужая. Монументальная и тяжелая, как лавина в горах, она с грохотом рушила ментальные барьеры Хейла. Осколки чужой жизни вспыхивали перед глазами один за другим, сменяясь с бешеной скоростью. Адское, ревущее пламя. Душераздирающий крик маленького мальчика. Удушливый, тошнотворный запах паленой человеческой кожи. Громоподобный, утробный смех старшего брата, получающего искреннее удовольствие от пытки. И чужое имя, заставившее мышцы Клигана судорожно сжаться от застарелой, непереваренной ярости: Грегор. Гора. Затем декорации воспоминаний резко сменились. На смену детскому кошмару пришел другой, куда более сложный коктейль запахов и образов. Лязг оружейной стали, запах конского пота, свежей крови на турнирном поле и… удушливая, фальшивая роскошь бесконечных дворцовых коридоров. Королевская Гавань. Красный Замок. Помойка в шелках и золоте — как раз то, что Питер всегда обожал. И, наконец, финальный аккорд памяти сфокусировался на конкретном человеке. Мальчишка. Избалованный, порочный подросток с золотыми кудрями ангела и леденящими, порочными глазами прирожденного садиста. Принц. Наследник Железного Трона. Джоффри Баратеон. Чужой мозг помнил этого щенка как капризного хозяина, перед которым нужно преклонять колено и по чьему приказу приходится убивать невинных. Но Питер Хейл, оценив масштаб ментального багажа, лишь мысленно рассмеялся. Перепуганный, психованный подросток с безграничной властью? О, Питер знал этот психотип как свои пять пальцев. Бейкон Хиллс был полон такими малолетними дураками, возомнившими себя пупами земли. Направлять их чужую ярость в нужное русло — это было его главным хобби. Мужчина с красным носом смотрел на застывших охранников с таким выражением лица, словно те только что коллективно плюнули в чашу Верховному Септону. — Придурки, — едва слышно, одними губами прошипел он, и кружка в его руке мелко застучала о зубы. — Да чего ты заладил? — огрызнулся тот, что держал дубинку, хотя по его лбу уже покатился крупный пот. — Ну, вырубили какого-то залетного здорового ублюдка… Трактирный завсегдатай почти застонал от этой дремучей, провинциальной тупости: — Это не просто здоровый ублюдок, кретин. — Он ткнул дрожащим пальцем в распластанного на соломе Питера. — Это Пёс. В убогой комнатушке мгновенно воцарилась такая гробовая, звенящая тишина, что стало слышно, как на потолке скребется мышь. В коридоре, где секунду назад гоготала толпа, тоже все разом притихли. Судя по звукам, пара особо сообразительных постояльцев уже тихонько пятилась к выходу. Один из вышибал стремительно бледнел, его лицо приобретало оттенок грязного холста. — Какой еще… пёс? — выдавил он из пересохшего горла. Красноносый посмотрел на него так, будто перед ним стояла не просто тупая, а неизлечимо больная мебель. — Королевский. — Выдержав тяжелую, драматическую паузу, он выдохнул: — Личная собака принца Джоффри Баратеона. Несколько секунд никто в комнате не смел даже вздохнуть. Перспектива оказаться на плахе или на гниющих городских стенах за нападение на цепного волка Ланнистеров отрезвляла почище ледяной воды. Первым сломался тот, кто наносил удар. С паническим писком он резко грохнулся на колени прямо в грязную солому рядом с Питером. Его руки затряслись, и он принялся лихорадочно, с размаху хлопать Клигана по щекам, надеясь вернуть того в сознание до того, как сюда нагрянут золотые плащи. — Эй! Эй, слышишь?! Просыпайся, милорд! Вставай, ублюдок, ну же! Питер медленно, со скрипом провернул шею и зафиксировал взгляд на несчастном. Массивное, изуродованное ожогом лицо Пса оставалось абсолютно неподвижным, но в глубине зрачков зажегся тот самый, кристально чистый, расчетливый огонек Питера Хейла. Охранник под этим взглядом побледнел настолько, что казалось, сейчас упадет в обморок прямо на него. — Видишь? Живой он! Живой! — истерично зашептал хозяин борделя, суетливо вытирая руки о засаленный фартук. — Боги праведные, Семеро спасите… — испуганно пробормотала путана, намертво забившись в самый дальний угол кровати. — Поднимайте его, живо! — нервно зашипел мужчина с кружкой, отступая к двери. — Если принц или, упаси старые боги, королева Серсея узнают, что вы вырубили их цепного палача в притоне Блошиного Конца, вас всех живьем на крепостной стене вздернут! На корм воронью! Вышибала судорожно сглотнул, чувствуя, как железные пальцы Питера лениво, но крепко ложатся на его собственное колено. — Эй… — максимально ласково, насколько позволял его плебейский голос, пролепетал парень, заглядывая в страшное лицо громилы. — Сэр Клиган… вы меня слышите? Простите дурака, бес попутал… Питер сидел на грязном полу, прислонившись затылком к сырой стене, и позволял событиям течь своим чередом. Голова оставалась свинцовой, мысли ворочались лениво, словно увязая в густой дегтевой смоле. Внутренний зверь молчал, но Хейл явственно ощущал: этот новый человеческий сосуд — тоже хищник. Опасный, загнанный в угол, израненный. И у этого хищника был поводок, который держал в руках капризный, жестокий мальчишка с холодными глазами. — Боги праведные… — испуганно пролепетала девица, кутаясь в простыню на кровати. — Он точно живой? Гляньте на его глаза, они же мертвые! — Конечно живой, — нервно огрызнулся Гаррик, хотя сам не сводил взгляда с массивных пальцев Клигана. — Это же Пёс, дура. Его, небось, и крепостным бревном с первого раза не убьешь. — Тогда поднимайте его, кобыльи дети! — отчаянно зашипел красноносый завсегдатай, пятясь к выходу. — Выкиньте его на улицу, пока сюда не заявился патруль Золотых Плащей или кто-нибудь из людей Ланнистеров! Если они найдут его здесь с проломленной башкой, нам всем выпустят кишки прямо на этом пороге! Вышибалы переглянулись. Общий ужас перед королевским гневом сработал безотказно. — Ладно, — буркнул Гаррик, вытирая липкий пот со лба. — Сэр… э-э-э… Клиган. Вам, это… лучше бы прогуляться. — Очень хорошая, здравая идея, — угодливо поддакнул второй охранник, пряча дубинку за спину. — Свежий воздух. Очень полезно после… столь бурной выпивки. Питер медленно, издевательски приоткрыл один глаз и смерил их ледяным взглядом профессионального манипулятора. — Выпивки… — хрипло повторил он чужим наждачным басом, пробуя слово на вкус. — Какое тонкое, изящное преуменьшение. Охранники дружно сглотнули и осторожно, словно подходили к спящему медведю, подхватили его под огромные подмышки, помогая подняться. Даже учитывая их мнимую услужливость, было заметно, как каждый из них инстинктивно пытается отклячить задницу и держаться на фут дальше, чем положено держать пьяного человека. От Клигана веяло первобытной, удушающей угрозой. Едва Питер обрел устойчивость на своих монументальных ногах, путана торопливо подскочила к нему и сунула в левую руку тяжелую кожаную портупею с мечом. — Вот! Ваше! Все в целости, милорд, никто не трогал! — залепетала она, пятясь назад. Не успел Хейл закрепить перевязь, как Гаррик, суетливо озираясь, вложил в его правую ладонь увесистый кожаный мешочек. Металл внутри отозвался глухим, сытым, невероятно приятным звяканьем. — И… э-э-э… вот это тоже возьмите. Ваша сдача, милорд. Вчера обронили у стойки, да. Забыли, с кем не бывает. Мы чужого не берем! Питер лениво подбросил кошель на ладони, оценивая вес. Судя по звуку, там было далеко не три серебряных сикля, а как минимум несколько увесистых золотых монет — испуганный хозяин притона явно вытряс собственную заначку, лишь бы задобрить опасного гостя. На изуродованном ожогом лице Хейла-Клигана расплылась медленная, жутковатая улыбка. Оперение изысканного сноба исчезло, уступив место практичности волка. Его избили, лишили магии, засунули в чужое обгоревшее тело, но в сухом остатке он получил великолепную боевую машину, тяжелый меч и кошель бесплатного золота. Игра определенно стоила свеч. — Благодарю за гостеприимство, — мягко, почти галантно произнес Питер, отчего у Гаррика дернулся глаз. — Ваш сервис… незабываем. Развернув широкие плечи, Пёс уверенно толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел вон из душной комнаты, оставив перепуганных обывателей борделя медленно сползать по стенам от облегчения. Надвигался полдень, и Королевская Гавань ждала своего нового, куда более изощренного хищника. Дверь борделя за его спиной захлопнулась с такой торопливой поспешностью, будто хозяева заведения забаррикадировались от самого дьявола. Питер остался стоять посреди улицы Блошиного Конца. Несколько секунд он просто неподвижно дышал, позволяя легким Клигана адаптироваться к внешнему миру. Запахи были чудовищными, удушливыми и абсолютно чужими. Ему в нос ударило амбре гниющей грязи, конского навоза, едкого торфяного дыма и сотен немытых человеческих тел. Где-то на периферии этого зловония угадывался солоноватый привкус реки Черноводной и запах тухлой рыбы из гавани. Никакого привычного запаха бензина. Никакого нагретого калифорнийского асфальта. Ни малейшего намека на электрический озон или смог автомобильных моторов. Хейл медленно, с достоинством заправского лорда закинул портупею на плечо и поднял голову. Улица оказалась узкой, извилистой и темной из-за нависающих друг над другом вторых этажей деревянных халуп. Прямо под ногами, между кривыми булыжниками мостовой, лениво текла сточная канава, в которой копошились жирные свиньи. Мимо него испуганным потоком шаркали люди в грубой серой рогожке и засаленной коже. С жутким скрипом проехала телега, нагруженная бочками с элем, а где-то неподалеку надрывно орал торговец протухшей селедкой. Окружающая реальность выглядела так, словно кто-то безжалостно выдернул Питера из цивилизованного двадцать первого века и швырнул в самое дремучее, зловонное Средневековье. Он стоял посреди этого хаоса — колоссальный шрамированный монстр под два метра ростом, с тяжелым кошелем звенящих драконов в одной руке и огромным боевым мечом в другой. Чужая память Сандора Клигана продолжала накатывать короткими, рваными волнами, постепенно склеивая обрывки в единое целое. Красный Замок. Монументальная цитадель из бледно-красного камня на холме Эйгона. Принц Джоффри. Избалованный золотистый щенок, обожающий смотреть на чужую боль. Королевский Пёс. Статус цепного палача Ланнистеров, которого боится и презирает вся столица. Питер медленно, шумно выдохнул сквозь зубы. Посмотрел на копошащуюся внизу грязную толпу, которая инстинктивно обходила его по широкой дуге. Затем тихо произнес, кривя обожженную губу: — Ну что ж… Короткая, зловещая пауза. — Кажется, у меня нарисовалась по-настоящему серьезная геополитическая проблема.