Пёс снова хочет стать Волком

Питер привязал тяжелые ножны к портупее, освобождая руку, и зашагал вверх по улице. Каждый шаг давался с непривычной тяжестью. Это грубое человеческое тело не имело волчьей легкости, зато в нем чувствовался колоссальный, литой вес вестеросского палача. Окружающий хаос продолжал испытывать на прочность эстетическое восприятие Хейла: жирная, серо-коричневая жижа Блошиного Конца хлюпала под коваными сапогами, и Питеру стоило огромных усилий не проклинать этот мир вслух. Люди шарахались от него как от чумы. Мелкий лавочник едва не перевернул лоток с сушеной рыбой, уступая дорогу. Городской стражник в засаленном плаще поспешно отвел глаза и сделал вид, что увлечен разглядыванием кирпичной кладки. Внутренний снобизм Питера требовал немедленно нанять крытые носилки, чтобы не дышать этой вонью, но трезвый расчет Хейла быстро взял верх. Пешая прогулка давала идеальную возможность сориентироваться без лишних свидетелей. Чужая память больше не лавировала — она начала структурироваться, услужливо подбрасывая новые факты: он не просто наемник, он — личный щит наследника престола. Его боятся, потому что за его спиной стоит мощь дома Ланнистеров. Сандор Клиган презирал рыцарей, презирал двор и самого себя. Питер же, напротив, дворцовые интриги обожал. Наличие такого опасного, пусть и дурного инструмента, как Пёс, открывало перед ним колоссальные перспективы. Он остановился у развилки кривого переулка, уперев руку в эфес меча. Над серыми, гнилыми крышами трущоб, далеко впереди, на холме Эйгона величественно высились массивные, бледно-красные башни Красного Замка. Там, в этих стенах, сейчас сидел тот самый белокурый мальчишка Джоффри, чей капризный голос продолжал эхом звучать в затылке Клигана. Питер взвесил в руке кошель с монетами, отобранный у перепуганных вышибал. На губах его нового, изуродованного лица проступила холодная, зловещая улыбка. Хейл всегда умел управляться с трудными подростками, а Джоффри Баратеон, судя по всему, был самым трудным подростком в этой вселенной. — Ну что же, «хозяин», — тихо прохрипел Питер, глядя на далекие красные шпили башен. — Пёс возвращается в замок. Но правила игры мы, пожалуй, немного перепишем. Каждый шаг по битому, скользкому булыжнику Блошиного Конца давался Питеру с монументальной, хищной грацией. Его новое двухметровое тело двигалось с обманчивой неторопливостью сытого медведя, но внутри него работал холодный, аналитический процессор Хейла. Он сканировал это место, впитывал его структуру, словно дикий зверь, метящий границы чужих охотничьих угодий. Единственное, что по-прежнему царапало изнутри — оглушительная, мертвая пустота на периферии сознания. Там, где веками спал и бодрствовал его внутренний волк, теперь свистел сквозняк. Питер на мгновение нахмурился, сильнее сжав кожаный кошель с монетами, но тут же расслабил челюсть. — Найдём, — тихо, как клятву, пообещал он самому себе чужим наждачным басом. — Сначала разберёмся с этим городом. А потом… найдем стаю. Любому волку, даже запертому в человеческом мясе, нужны свои люди. Или те, кем можно управлять. Вокруг него кипел, бурлил и смердел Вестерос. Дома Блошиного Конца теснились так плотно, словно пытались раздавить случайного прохожего. Улицы изгибались как змеи, уводя в темные, пахнущие сыростью тупики. Шум стоял невообразимый, будто весь город непрерывно, до хрипоты спорил сам с собой. Из окон вторых этажей летели помои, торговцы вопили над ухом, ослы ревели от ударов плетей, а деревянные телеги скрипели колесами прямо по костям этой нищей земли. Питер терпеливо пропускал этот первобытный хаос через себя. Наблюдать. Слушать. Запоминать. В Бейкон Хиллс он выжил и вернулся с того света благодаря умению читать детали. Здесь правила были теми же. И именно благодаря этой концентрации он заметил Красный Замок почти сразу, как только переулок вывел его на более широкую дорогу. Цитадель возвышалась над Королевской Гаванью так, словно выросла прямо из отвесной скалы холма Эйгона. Колоссальная, подавляющая масса бледно-красного камня, ощетинившаяся высокими башнями, массивными зубцами стен и тяжелыми знаменами, которые лениво шевелились на морском ветру. На желтых полотнищах угадывались контуры оскаленных львиных морд. Питер остановился, уперев руку в эфес меча. Разум Хейла не знал этих стен. Но тело Сандора Клигана откликнулось мгновенно. Мышцы сами помнили дорогу, изгибы подъемов и тяжесть караульных постов. Спина выровнялась, широкие плечи развернулись, а правая ладонь легла на рукоять клинка так естественно, будто проверяла замок на двери собственного дома. В голове услужливо вспыхнул очередной ментальный маркер — капризный, сочащийся ядом мальчишеский голос, зовущий его по кличке: «Пёс. Сюда, Пёс». Питер тихо, зловеще усмехнулся. Чужой шрам на щеке уродливо натянулся. — Любопытно… Королевская… Гавань, — медленно, смакуя каждый слог, повторил он, ловя забитым человеческим носом едва уловимый, свежий запах близкого моря, пробивающийся сквозь удушливую городскую гарь. — Отлично. Перевесив тяжелую портупею поудобнее, Питер Хейл уверенно зашагал вверх по склону, по направлению к главным воротам цитадели. Если этот безумный, грязный мир действительно принадлежал королю, значит, у него уже был номинальный хозяин. А там, где есть вожак, всегда есть и стая. И Питер собирался занять в этой иерархии самое выгодное место. Поводок, который Сандор Клиган безропотно носил годами, Хейл планировал превратить в тонкую, незаметную удавку. Внутренний двор Красного Замка встретил Питера Хейла атмосферой дорогого, элитного свинарника. Каменный настил здесь подметали усерднее, чем в Блошином Конце, но общая суть не изменилась. В углу у крепостной стены высились тяжелые дубовые бочки с зацветшей водой, возле конюшен отборным матом ругались засаленные конюхи, а на пыльном плацу несколько рыцарей лениво обменивались глухими ударами деревянных мечей. Шум стоял точно такой же, как и в трущобах внизу. Просто здесь, внутри цитадели Ланнистеров и Баратеонов, этот шум стоил гораздо дороже. Питер остановился, оценивая обстановку. Чужая мышечная память снова сработала без его прямого приказа: тяжелый взгляд Клигана сам собой скользнул по парадной лестнице вверх, к монументальным кованым дверям главной башни. В сознании Хейла опять рвано, как старая кинопленка, завертелись обрывки чужого прошлого. Длинный пиршественный стол. Бездонные кубки густого, темного вина. Оглушительный, раскатистый хохот какого-то огромного, бородатого мужчины. Сладковатый запах жареного на вертеле мяса. И прямо посреди этого пира — высокий, сочащийся высокомерием и скрытым ядом голос золотоволосого мальчика. Питер раздраженно нахмурился, потирая пальцами перебитую переносицу. Глубинный смысл этих воспоминаний всё ещё ускользал от него, напоминая утренний сон, который отчаянно пытаешься вспомнить, но никак не можешь ухватить за хвост. — Сэр Клиган! — раздался за спиной запыхавшийся, ломкий голосок. Питер плавно, всем своим колоссальным корпусом обернулся на звук. К нему, едва не путаясь в полах длинного кафтана, спешил молодой слуга в красно-золотой королевской ливрее Ланнистеров. Юнец выглядел классически: глаза испуганно округлены, дыхание сбито, а на лице читалось пополам дикое облегчение и первобытный страх. — Слава Семерым, вы наконец-то вернулись, милорд! — выдохнул парнишка, замирая ровно в двух шагах от Пса. Ближе подходить слуга благоразумно не рискнул — репутация Сандора Клигана надежно защищала его личные границы. Парнишка нервно, дергано поклонился, комкая в руках шелковый платок. Питер спокойно, с холодным высокомерием Хейла смотрел на него сверху вниз, слегка склонив голову набок. Его молчание давило сильнее любого рыка. — Принц Джоффри ищет вас с самого утра, — затараторил слуга, преданно заглядывая в изуродованное ожогом лицо. — Он… он в ярости, сэр Клиган. Требует вас в свои покои немедленно. На губах Питера сама собой расцвела едва заметная, леденящая улыбка. Внутренний волк мог сколько угодно молчать в этой мясной клетке, но изворотливый ум интригана Бейкон Хиллс уже потирал руки. Любой капризный подросток, наделенный безграничной властью — это всего лишь управляемый снаряд. Главное — правильно задать ему траекторию. — В ярости, говоришь? — тихо, с пугающей вежливостью прохрипел Питер, отчего слуга инстинктивно вжал голову в плечи. — Что ж. Веди к нашему дорогому мальчику. Нехорошо заставлять королевскую особу ждать. Питер не спеша развернулся и направился вслед за семенящим слугой обратно во внутренний двор, к огороженному тренировочному ристалищу. Принц Джоффри Баратеон обнаружился именно там. На нем был дорогой, расшитый золотом бархатный дублет, а в руке он лениво сжимал тренировочный деревянный меч. Вокруг него полукругом стояли гвардейцы Ланнистеров в блестящих доспехах, угодливо ловя каждое слово своего малолетнего господина. Едва колоссальная фигура Клигана тенью накрыла плац, Джоффри резко обернулся. Его порочные, капризные губы брезгливо перекосились. — Где ты ходишь, Пёс?! — визгливо, срываясь на фальцет, крикнул мальчишка, всаживая тренировочный клинок острием в землю. — Мы завтра на рассвете уезжаем на Север, а ты придумал исчезнуть?! Или ты трусишь ехать к волкам на Север? Гвардейцы вокруг коротко, приглушенно хмыкнули, демонстрируя преданность принцу. Питер Хейл остановился в трех шагах от королевского щенка. Старый Сандор Клиган на его месте либо угрюмо промолчал бы, либо огрызнулся бы привычной площадной бранью, подтверждая репутацию цепной собаки [🗎]. Но Питер Хейл слишком долго крутился в высшем обществе Бейкон Хиллс, чтобы опускаться до банального лая. Он медленно, с достоинством выпрямил спину. На его изуродованном лице не дрогнул ни один мускул. Он зафиксировал леденящий, расчетливый взгляд прямо на бегающих глазах Джоффри. — Трусить? Перед дикарями из Винтерфелла, ваша милость? — тихо, с обволакивающей, вкрадчивой вежливостью прохрипел Питер. Чужой наждачный бас придал его изысканным интонациям поистине жуткое звучание. — Полноте. Чтобы собака испугалась волков, эти волки должны быть по меньшей мере настоящими хищниками. А Старки… Старки давно превратились в домашних псов на королевской цепи. Джоффри от неожиданности аж моргнул и слегка приоткрыл рот. Он привык, что Пёс рычит, подчиняется или калечит людей по его первому щелчку, но эта плавная, ядовитая речь, сочащаяся тонкой лестью и высокомерием, сбила его с толку. — Я лишь проверял, насколько надежно заперты городские ворота и готовы ли наши люди к долгому переходу, — продолжил Питер, едва заметно наклонив массивную голову и слегка прижимая ладонь к кошелю с золотом на поясе. — Не хотелось бы, чтобы в столь важной поездке вашу королевскую особу отвлекали досадные задержки. Один из старых гвардейцев Ланнистеров на заднем плане подозрительно прищурился, в упор разглядывая Клигана. Манера речи Пса изменилась слишком разительно. Но Джоффри, ослепленный собственным тщеславием, услышал лишь то, что польстило его эго: Пёс назвал Старков «домашними псами», а его самого — «королевской особой». На капризном лице принца медленно расплылась самодовольная, жестокая улыбка. — Псы на цепи, говоришь? — Джоффри взмахнул деревянным мечом, со свистом рассекая воздух перед самым носом Питера. — Верно. Мой отец едет туда, чтобы сделать этого угрюмого Нэда Старка своей новой Десницей. Еще одной служебной собакой в Королевской Гавани. И если эти северные щенки попробуют оскалить на меня зубы… ты перегрызешь им глотки, Пёс. — С величайшим удовольствием, мой принц, — мягко, почти интимно отозвался Питер, а в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый Бейкон Хиллс азарт. Слово «Север» и упоминание «волков» заставили что-то глубоко внутри его новой мясной клетки глухо отозваться. Питер Хейл ехал на Север. Туда, где жили Старки — люди, на чьих гербах красовался лютоволк. И инстинкт подсказывал Питеру, что именно там, среди снегов и древних чардрев, он найдет ответы на вопросы о своей потерянной магии. Или, как минимум, соберет свою новую, куда более опасную стаю. Питер понятия не имел, где находится этот загадочный «Север» и насколько велик этот мир, но из обрывков памяти Клигана следовало одно: впереди их ждал двухмесячный ад на грязных дорогах. Будучи человеком из высокотехнологичного будущего, Хейл прекрасно знал, что в походах людей убивают не мечи, а антисанитария, холод и стертые в кровь ноги. На испуганное золото Гаррика Питер развернул бурную тыловую деятельность, повергнув выделенных ему оруженосцев в глубокий шок. Вместо того чтобы пить эль перед долгой дорогой, Пёс лично явился на королевские склады. Он отобрал лучшие рулоны мягкого льна, приказал пропитать свои тяжелые сапоги воском от сырости и доверху набил седельные сумки чистыми рубахами. На недоуменные взгляды слуг он лишь леденяще щурился — объяснять вестеросским дикарям основы гигиены, профилактики вшей и важность сменного белья в седле Питер не собирался. Напоследок он плеснул в воду своей фляги крепкого спирта для дезинфекции, накинул на плечи тяжелый плащ, подбитый густым мехом, и закрепил на поясе заточенный до бритвенной остроты меч. Рано утром королевский кортеж — огромная, неповоротливая гусеница из сотен гвардейцев, лордов, слуг и тяжелых карет — наконец со скрипом двинулся через ворота Королевской Гавани. Роберт Баратеон ехал в гости к своему старому другу. Питер ехал верхом по правую руку от кареты принца Джоффри. Огромный вороной жеребец Клигана слушался его идеально — мышечная память наездника работала безупречно. Хейл мерно покачивался в седле, вглядываясь в расстилающийся впереди горизонт. Мир без машин и асфальта казался бесконечным. Но пустота в груди Питера требовала заполнения. Он ехал на Север, к Старкам. К людям, которые звали себя волками. Спустя две недели беспрерывной скачки по Королевскому тракту Питер Хейл пришел к одному монументальному выводу: этот мир был филиалом ада, и местное общество ему категорически не нравилось. Больше всего раздражала королевская семья. Королева Серсея оказалась заносчивой, истеричной дурой с манией величия, которая умудрялась смотреть на всех свысока, даже сидя в карете посреди дорожной грязи. Но куда хуже было то, с кем именно она делила ложе. Ее брат, сир Джейми Ланнистер — писаный красавец в позолоченных доспехах — вызывал у Питера глухое раздражение [🗎]. Цареубийца с его самодовольной ухмылкой и показным цинизмом неуловимо напоминал Питеру… его самого. Прежнего. Того Хейла, который когда-то сжег медсестру в больнице и строил из себя великого комбинатора. И это сходство дико бесило. О том, что Серсея наставляет королю ветвистые рога, Питер, обладая наблюдательностью Альфы, догадался на первой же неделе этого чудесного путешествия. Слишком уж красноречивыми были их взгляды, слишком синхронно они дышали, когда стояли рядом, и слишком часто Джейми «охранял» покои сестры во время ночных стоянок. Сам король Роберт Баратеон симпатий тоже не вызывал. Обильно потеющий, вечно пьяный толстяк, который только и делал, что орал, вспоминал былые битвы и лапал каждую служанку у любого придорожного трактира. Но настоящим открытием стала вторая неделя пути. Наблюдая за принцем Джоффри — за его формой черепа, золотыми кудрями, которые ни капли не походили на смоляную шевелюру Роберта, и, главное, за его ублюдочным характером, — Хейл твердо заподозрил: этот мальчик — чистокровный продукт инцеста. У него не было ни капли королевской крови Баратеонов. Только Ланнистеры, помноженные на генетическое безумие. Принц, к слову, Питеру тоже совершенно не нравился. Это было даже забавно. В Бейкон Хиллс Питера Хейла считали безжалостным чудовищем, эгоистом и социопатом. Но оказавшись в Вестеросе, Питер с легким шоком осознал, что он — едва ли не самый моральный и цивилизованный человек во всем этом гребаном королевском кортеже. Здесь аморальность была нормой жизни, а отсутствие элементарных понятий о чистоплотности (как физической, так и ментальной) возводилось в абсолют. — Какая отвратительная семейка, — тихо прохрипел Питер себе под нос, мерно покачиваясь в седле своего вороного жеребца и глядя на проезжающую мимо карету Ланнистеров. — В моем мире за такое лишают родительских прав и сажают в дурдом. А здесь это называется «высшая аристократия». Он поправил тяжелый плащ на плечах и сплюнул в дорожную пыль. Пустота в груди все еще ныла, но теперь к ней примешалось жгучее желание поскорее доехать до этого проклятого Севера. Ему не терпелось увидеть Старков. Если южане оказались настолько прогнившими, возможно, хотя бы северные «волки» окажутся приятнее этой львиной своры. Север укутал его морозной тишиной, и Питер Хейл впервые за всё это треклятое путешествие вздохнул с облегчением. До Винтерфелла оставался еще целый месяц изнурительной, увязающей в сугробах скачки, но Хейл полюбил этот край с первой же мили за границей Перешейка. Здесь было холодно. По-настоящему, до леденящего покалывания в легких и кристально чистого воздуха. Этот мороз действовал на Питера как отрезвляющий душ. Но главным подарком Севера стало то, что королевский кортеж наконец-то заткнулся. Вся изнеженная южная челядь, лорды в шелках и капризные куртизанки моментально растеряли свой спесивый лоск. Как только температура упала ниже нуля, Серсея безвылазно заперлась в своей тяжелой, оббитой мехами карете, укутавшись в соболя. Джейми Ланнистер перестал самодовольно ухмыляться и натянул поверх золоченых доспехов грубый шерстяной плащ. А принц Джоффри — этот малолетний продукт инцеста — только и делал, что хныкал и дрожал от сырости, больше не порываясь размахивать тренировочным мечом. Все поменяли свои изысканные наряды на тяжелые, пахнущие дегтем кожи, укутали носы шарфами и глухо ворчали, мечтая вернуться в теплые публичные дома Королевской Гавани. Питер же, напротив, чувствовал себя превосходно. Его огромная «мясная избушка» Сандора Клигана словно была создана для этих суровых условий. Благодаря своей дальновидности, Хейл заранее пропитал сапоги воском, набил их шерстью и закутался в тяжелый, подбитый густым волчьим мехом плащ. Холод не пугал его, он его бодрил. — Оказывается, чтобы эти павлины закрыли свои рты, нужно было просто вывезти их из зоны комфорта, — мысленно усмехнулся Питер, мерно покачиваясь в седле вороного жеребца. Впервые за месяц пути пустота в его груди перестала так сильно ныть. Местный холод будил в теле Клигана древние, чистокровные инстинкты бойца. Окружающая дикая природа, бесконечные заснеженные леса и суровое молчание тракта напоминали Питеру о том, кем он был на самом деле — хищником. Он посмотрел вперед, туда, где за горизонтом, среди ледяных ветров, высились древние гранитные стены Винтерфелла. Старки звали себя волками, и Питер Хейл, укутанный в волчий мех, ехал прямо к ним в гости. Винтерфелл встречал королевский кортеж с максимальным, на какое только были способны эти суровые люди, радушием. В замковую цитадель со всех концов Севера съехались вассалы Эддарда Старка, чтобы выразить почтение законному государю. Наблюдая за тем, как лорды преклоняют колени перед Робертом Баратеоном, Питер едва сдерживал презрительную усмешку. Местные называли короля «Демоном Трезубца». «Прикиньте, этот боров — демон», — мысленно качал головой Хейл, глядя на тяжело дышащего, заплывшего жиром Роберта, который с трудом сползал с коня. Трудно было поверить, что когда-то это обрюзгшее ничтожество в одиночку сокрушило династию Таргариенов. Впрочем, человеческая история всегда была полна преувеличений. К удивлению Питера, внутри самого Винтерфелла оказалось неожиданно, парадоксально тепло. Хейл, привыкший к благам цивилизации XXI века, поначалу приготовился спать на ледяных камнях, но замок Старков преподнес ему приятный сюрприз. Как он узнал чуть позже из расспросов слуг и обрывков памяти Пса, под крепостью бурлили древние подземные горячие источники. Горячая вода бежала по скрытым внутри гранитных стен трубам, согревая залы почище любого центрального отопления [🗎]. Это инженерное решение заставило утонченного Питера искренне зауважать древних строителей Севера. Но еще больше его удивили сами хозяева замка. Старки — Старки были нормальными. Для Питера Хейла это стало настоящим культурным шоком. После двух месяцев созерцания инцестуозных Ланнистеров, истеричной Серсеи, малолетнего садиста Джоффри и вечно пьяного Баратеона, обитатели Винтерфелла казались инопланетянами. Лорд Эддард Старк — прямой, честный, немного угрюмый, но держащий слово воин. Его вассалы — грубые, пахнущие элем и медведем мужчины, в которых, однако, не было той скользкой, гнилой фальши, которой дышала Королевская Гавань. Они привезли своих дочерей и сыновей, и в этих детях была видна порода, а не генетическое уродство вырождения. Питер поймал себя на мысли, что он впервые в этой жизни кого-то похвалил. Нормальность в этом аморальном мире была самым дефицитным и дорогим товаром. Он стоял у каменной колонны в главном зале, скрестив на груди мощные руки Клигана, и внимательно наблюдал за приветственным пиром. Поводок Джоффри все еще висел на его шее, но здесь, среди гранита и тепла подземных источников, Хейл впервые за долгое время почувствовал себя на своем месте. Эти люди называли себя волками. И хотя они были обычными людьми, их суровая, стайная верность друг другу была Питеру ментально понятна и близка. Питер стоял у каменного корыта во внутреннем дворе Винтерфелла, шумно отдуваясь и смывая ледяной водой пот после изнурительной тренировки с местными гвардейцами. Его новое тело Сандора Клигана требовало постоянной нагрузки, чтобы мышцы не костенели от северной сырости. Вдруг рядом послышался тихий, несмелый шорох тяжелой юбки. Хейл выпрямился, стряхивая капли воды с обожженного лица, и обернулся. Перед ним стояла старшая дочь Нэда Старка — та самая одиннадцатилетняя рыжая принцесса, Санса [🗎]. Девчонка дышать боялась в присутствии грозного Королевского Пса, но воспитание обязывало: она угодливо и трепетно держала в руках чистый льняной отрез и кувшин со свежей водой, чтобы гость мог умыться. Питер взял ткань своими огромными мозолистыми пальцами, мимолетно оценив ее чистую, наивную красоту и идеальные северные манеры. Девочка была прекрасным, неиспорченным ребенком. Нормальным. Как и все в этом замке. И именно в этот момент до его ушей долетел свежий слух из главного зала: Серсея и Роберт вовсю обсуждали помолвку этой рыжей девочки с принцем Джоффри. Питер замер с полотенцем в руках. Его брови медленно поползли вверх, а челюсть Клигана едва не отвисла от масштаба открывшейся глупости. «Вы там совсем дебилы?!» — мысленно заорал Хейл, едва сдерживая дикое желание схватиться за голову. Отдать эту чистую, воспитанную северную девочку, эту маленькую принцессу, за ублюдка Джоффри?! За малолетнего, порочного садиста, рожденного от инцеста, у которого в голове вместо мозгов бурлила гнилая жижа? Да этот золотистый щенок сломает ей жизнь в первую же брачную ночь, замучает до смерти в своих покоях и даже не поморщится! А ее честный, твердолобый отец Эддард Старк еще и радостно кивал королю-борову, считая это великой честью для своего дома. — Вы с ума посходили в своих снегах… — едва слышно, леденящим душу шепотом прохрипел Питер в пространство двора, глядя вслед уходящей Сансе. Чужая память Сандора Клигана внутри него глухо заворочалась, отзываясь застарелой, глухой жалостью к «пташке», но Питер Хейл быстро заглушил эти сопли расчетливым волчьим анализом. Как Альфа, он прекрасно знал цену хорошему человеческому материалу. Санса Старк была идеальным сокровищем для нормальной стаи. А Джоффри Баратеон был бешеной собакой, которую следовало пристрелить еще в детстве. Питер швырнул мокрое полотенце на бочку и хищно прищурился, глядя на высокие шпили Красной Башни Винтерфелла. Снобизм и остатки его личной морали XXI века взбунтовались окончательно. Если эти вестеросские венценосные идиоты твердо решили устроить этот брачный фарс, то у Питера Хейла только что появились новые планы на это путешествие. Он не позволит испортить хорошую девчонку. Придется аккуратно, по-волчьи вмешаться в эти брачные игры слабоумных, пока они все не захлебнулись в собственной крови. Шок от местной брачной дипломатии ещё не успел утихнуть, когда Питер Хейл наткнулся во внутреннем дворе Винтерфелла на обстоятельство, которое окончательно выбило его, чистокровного оборотня, из колеи. Он узнал, что у каждого. Малолетнего. Старкёныша. Есть волк. И не просто какая-то там облезлая лесная дворняга, а настоящие лютоволк_и_. Твари, которые, судя по всему, обещали вырасти размером с хорошую ломовую лошадь. Питер застыл у деревянной балюстрады, когда мимо него лениво трусцой пробежал огромный, белоснежный как свежий сугроб зверь с кроваво-красными глазами. Волк двигался абсолютно бесшумно, не издав ни единого звука, но от его массивных лап и мощного загривка веяло такой первобытной, хищной силой, что у Питера внутри чужого человеческого тела инстинктивно сжались все мышцы [🗎]. Это был питомец бастарда, Призрак. А чуть дальше, у ворот богорощи, глухо зарычал серый исполин Робба Старка. Внутренняя пустота Хейла, оставшаяся после потери его собственного волка, внезапно отозвалась дикой, оглушительной волной зависти, восторга и чистокровного азарта. «Вы издеваетесь?!» — мысленно взвыл Питер, во все глаза глядя на это пушистое кавалерийское чудо. — «У этих детей есть карманные монстры, способные за секунду перекусить хребет взрослому медведю, а их папаша Нэд всё равно собирается везти дочку в Королевскую Гавань, чтобы выдать замуж за золотистого комнатного щенка?! Да они с этими волками могут штурмом брать замки!» Для Хейла, который всю жизнь мерился силой в узких лесах Бейкон Хиллс, наличие шести лютоволков у одной «нормальной» семьи меняло вообще всё. Это была не просто охрана. Это была готовая, идеальная, генетически преданная стая. И то, что Старки использовали этот колоссальный сверхъестественный ресурс просто как домашних собачек для прогулок, вызывало у Питера ментальную боль. Белый волк бастарда вдруг остановился. Он медленно повернул свою массивную голову и уставился на Питера своими жуткими красными глазами. Зверь не зарычал. Он просто смотрел в упор, шумно втягивая ноздрями воздух, словно почуял, что под обгоревшей шкурой Королевского Пса скрывается не обычный двуногий кусок мяса, а древний, хитрый дух Альфы из другого мира. Питер замер, не шевелясь. На его изуродованном лице Клигана медленно, дюйм за дюймом расплылась широкая, по-настоящему безумная улыбка. Впервые с момента пробуждения в борделе Блошиного Конца он почувствовал, что жизнь налаживается. — Ну надо же… — едва слышно, восторженно прохрипел Питер, не отрывая взгляда от лютоволка. — А Север-то оказывается еще прекраснее, чем я думал. У вас тут правильные волки, ребята. Жаль только, что хозяева у вас — клинические идиоты. Придется, видимо, брать шефство над этой стаей.