Сезон охоты

Какое, однако, глупое и унизительное положение! Как чудовищно, когда все старания бывают напрасны, а планы не находят отражения в реальности. Но куда хуже, когда занятие не только оказывается неблагодарным, но и выставляет трудящегося полным идиотом. Очень немногие сказали бы, что никогда не чувствовали ничего подобного, и доктор Кемп, к несчастью для него самого, к числу этих людей не относился. План поимки невидимки с треском провалился. Последствия этой неудачи Кемп явственно чувствовал физически: щека ныла от удара, а голова кружилась, он едва мог стоять на ногах. Со стороны он себя, конечно, не видел, но мог представить, как жалок был в тот момент. И это было чудовищно, совершенно глупо и унизительно. Второй раз за последние два дня Гриффин ставит его в такое нелепое положение, что доктор совершенно теряется и после долго ходит из угла в угол с глупым выражением на лице. Хотя в данный момент его внешний вид должен был волновать его в последнюю очередь, это не мешало доктору чувствовать себя ужасно неловко, даже при том, что видел его один только Эдди. Он не выпускал из рук халата, в котором, менее минуты назад был Гриффин. Халат ещё не успел остыть и отдавал лихорадочным теплом Невидимки. Он не выпускал его до тех пор, пока на это не обратил внимания полковник. Более нелепо доктор Кемп никогда ещё себя не ощущал. Самое мерзкое и безобразное было в том, что всё происходящее было наяву, а не во сне. Тем временем всё по-прежнему казалось ему обманом и фикцией, хотя на то чтобы полагать обратным образом, имелись неопровержимые доказательства. Не сошел же он с ума в конце концов? Хотя этого он не мог знать наверняка и был уже ни в чём не уверен. Говоря об этом, он изрядно нервничал в это мгновенье, как раз потому, что стал сомневаться в принятом им прошлой ночью решении. Бессонная ночь, нервное возбуждение и, чего греха таить – страх, побудили его сдать человека, отдавшегося ему на милость, с потрохами, да ещё и тем, от кого тот давеча спасся. Ранее он твёрдо убедил себя, что сделанное им – никакое не предательство, а так, не более чем вынужденная необходимость, на которую на его месте пошел бы любой цивилизованный и порядочный гражданин. Но тем временем, изнутри доносилось убеждение в том, что ничем иным кроме как «предательством» его деяние назвать было нельзя. Он почти слышал, как слово «предатель» раздаётся в воздухе каждый раз, когда он принимает очередные меры отлова невидимки. Никто кроме него этого не слышал, поскольку, очевидно, мучить Кемпа взялась его собственная центральная нервная система. «Муки совести» если так можно выразиться, не относились к проявленному доктором вероломству и неверности. Он не испытывал бы ничего подобного, с лёгким сердцем списав всё на гражданский долг, если бы не одно обстоятельство. Ему было жалко Гриффина. В этом была вся проблема. Хотя жалость эта и осталась на день позади, когда Гриффин ещё не успел посвятить Кемпа в свои планы. Но меж тем, она грызла что-то в Кемпе каждый раз, как он произносил очередные обвинения Невидимки в зверстве. В жалости не было лукавства, тем же утром, Кемп раздумывал не написать ли полковнику, что всё это ему приснилось, почудилось и на самом деле никакого Невидимки в его доме нет. Но тут же мысль эта улетучивалась, будто доктор вовсе никогда Гриффину не сочувствовал, будто тот говорил на неизвестном Кемпу языке, и проживал то, что доктор не мог вообразить. Похожее испытает человек, попытавшийся понять горе селенита. И сам селенит, покажется ему дикарём, и горе его людоедским, а язык его варварским. Человек не может поставить себя на место селенита, различие слишком велико. Никогда один не поймет другого. В основе близости лежит понимание, а в основе понимания родство. Близость, родство, схожесть, подобие, каждый волен избирать слово по своему усмотрению. И, доктор Кемп, мог с уверенностью заявлять, что различие между ним и Гриффином столь же велико, сколько бывает между человеком и зверем. Человек с высоты своего разума и цивилизованности понимает что зверем движет, но с высокомерием отмечает между ними различие. Ведь человеку не нужно идти на людоедство чтобы пропитаться. Человеку чужда зверская привычка к насилию, ведь он выше этого. У человека есть мораль, государство и его законы. А зверь – варвар, хотя его мотивы человеку и понятны, ничего кроме снисходительного сочувствия тот вызвать не может. И в том случае, если зверь будет человеческому обществу опасен, его никто не станет жалеть. В средние века дворянству позволено было бесчеловечно убить хоть сотни плебеев из любой прихоти, будь то даже простая скука, но не мог человек из народа и словом грубым обозвать лорда, не лишившись притом головы. Следовательно, ни о каком сочувствии не могло быть и речи. А все, якобы, жестокие меры были лишь вынужденной необходимостью. Ведь никто же не перестанет ставить медвежьи ловушки, потому что больно медведю? А коли различие было столь велико, Кемп не мог Гриффина понять. А утреннее чувство лишь жалость человека перед раненым. Проявление его лучших качеств и отражение его высоких идеалов. Но теперь, когда Невидимка переступил черту, он просто не мог его жалеть. Разумеется, не мог. Ведь различие столь велико, а слова Гриффина столь ужасны. То был голос разума, к которому Кемп безоговорочно доверял, отворачиваясь от иных приходивших в его голову мыслей ввиду их неудобности и неправильности. Что-то терзало его изнутри, непохожее ни на стыд, ни на вину, ни на жалость. Какой-то никогда ранее не виданный ни перед чем страх. И, пожалуй, именно он, в первую очередь добавлял Кемпу энергии. Его выразительное воззвание возымело необходимый эффект, теперь все знали каков невидимка и какие меры стоит против него предпринимать. Было в его призывах нечто выдававшее его небеспристрастность. Доктор вполне понимал, что действия его со стороны выглядят излишне энергично, работу свою он не делал с тем же усердием, с которым пытался изловить Гриффина. Его энтузиазм замечал не он один, но пугал он лишь его одного. Другие принимали перемены в докторе за его страх перед невидимым маньяком. «Доктор тоже человек, у него свои слабости – он жить хочет». Многие разделяли паранойю и подозрительность, а потому и его особое увлечение охотой, а поскольку чувства эти были взаимны они не могли винить доктора в излишней жестокости. Иные же сочувствующе качали головой из озвученных ранее соображений, о том, что и у доктора Кемпа есть слабости. Но по правде слабость его была отнюдь не в стремлении не умирать раньше положенного. Причина крылась в чём-то ином. Доктор говорил без умолку, и тон его не отличался присущим ему обычно хладнокровием. Он наводил суету, всюду где оказывался, навел такой переполох, какой сам Гриффин едва ли смог бы устроить. В вышеупомянутый момент, когда Кемп приходил в себя после попытки поймать Невидимку, когда думал доктор с большим трудом, и внимание его невольно обращалось на собственный глупый вид, он выдал полковнику целую тираду о том, что Гриффина необходимо изловить во чтобы то не стало. Он утверждал, что тот не человек, а зверь, что тот помешан и, если того не оставить, всех их ждут неизмеримые беды. Верил ли он в это сам? Пожалуй, что да. Беды ждали в особенности его самого. Гриффин открутит ему голову при первой возможности, и стоит им встретиться, Кемп живым с поля брани не выйдет. В этом ему сомневаться не приходилось. Но вот что важно, действительно ли он верил, что Гриффин, один, практически беззащитный и подавленный, действительно реализует свою затею? Ведь это смешно. Смешно всерьез полагать, что человек, который, по всей видимости, затаил на человечество ужасную злобу, но не имеющий под рукой ничего, кроме того, что на улице подвернется, в одиночку, нагишом, подвергнет человечество террору. Ведь террор — это не шутки. Автократию за день не установишь, да и нельзя чтобы авторитарный режим имел лишь автократа. У него всегда есть сообщники и более одного, так что даже в случае если бы Кемп помог Гриффину в его авантюре, трудно вообразить, как можно длительно удерживать такой режим, в котором элита состоит из одного единственного человека, помимо самого правителя. Вся эта идея террора не столько бред сумасшедшего, сколько инфантильная фантазия униженного и оскорбленного. Мало ли как часто студент фантазирует о том, что задушит ненавистного профессора, в конечном итоге фантазия эта не имеет ничего общего с реальностью. Гриффин, быть может и мог бы запугать народ и убить несколько человек (хотя и это трудно представить), но его так называемое «царство террора» не продержалось бы и недели. Кемп мог смело утверждать, что Гриффин наведёт беспорядок, но утверждать то, что Гриффин без сомнений воплотит свою придумку в жизнь если его не остановить, будет большим преувеличением. Кроме того, Кемп называл это «мечтой» Гриффина. Выражение это напрочь стирало всё человеческое с Невидимого лица превращая его в бездушного монстра желающего лишь жестокости. Хотя доктор не был глуп, и понимал, что подобное определение Гриффину не подходит, тем не менее, он продолжал делать вещи, загонявшие Гриффина в могилу, будто само его существование подвергало Кемпа ужасной опасности, которой тот страшился как чумы. При том он и сам до конца не понимал, что за чувство толкает его на принятие живодёрских мер и на высказывание бессердечных суждений. Что толкало его на жёсткость? Страх? Жажда присвоить открытие Гриффина себе, ввиду собственной несостоятельности? Доктор, безусловно, не был в данный момент спокоен и хладнокровен, напротив, им всецело повелевала паранойя, но от чего-то доктор был уверен, что причиной её был не страх перед «невидимкой с манией убийства», причина крылась где-то глубже, незримая от того, как глубоко она была. Ему являлось подсознательное отторжение от Гриффина. В том, во многом была причина поспешности принятых им решений. Объяснить свое теперешнее поведение доктор не умел, и от того нервы его расстраивались пуще прежнего. Что-то глубоко внутри него противилось самому существу Гриффина. В перерывах от своей деятельности ведьмоловца, Кемп пытался найти причину своему поведению, искал понятное и логичное объяснение всем тем странностям его поведения, что замечал ни он один, всему тому что давеча ему не было свойственно. В каком-то смысле он искал себе оправдания. Но этого всё никак не удавалось, не только потому, что на раздумья и рефлексию времени у него не оставалось, от того, что вся эта охота отнимала множество усилий и времени, но и потому, что чувствам своим он не знал названия. Его совсем небольшая врачебная практика, которой ныне он не занимался и вовсе, не позволяла Кемпу определить собственную патологию. Зато позволяла в полной мере назвать и обнародовать недуг которым, как он заключал, страдал безумный Невидимка. Нельзя сказать, что этот результат в полной мере компенсировал его профессиональный крах в отношении самого себя, скорее напротив лишь подчёркивал его полную несостоятельность в области психиатрии. Хотя Кемп не относил себя к числу психиатров, доктор привык иметь определённые успехи в каждой из областей медицины. Но ныне ему стало известно, что в психиатрии он профан и простофиля, не способный понять, что творится в голове у него самого, а другого человека бездумно называя безумным. Вот такой из него был психиатр, просто отвратительный. И Кемп это понимал, от того и злился пуще прежнего, хотя и не имел возможности взглянуть так глубоко в свои чувства, как делаем это мы. И потому же он желал поймать Гриффина, сделав это своим личным достижением, он мог бы компенсировать провал. Но то была не единственная удобная Кемпу возможность. Ему казалось, не без оснований, что причиной его собственного душевного недуга являлся непосредственно Гриффин. И, с одной стороны он надеялся вместе с источником болезни устранить и её саму, а с другой, грызло его людоедское стремление искоренить патологию самого Невидимки, его безумие, то, что толкало его на все те сумасшедшие затеи, участником которых он так хотел сделать Кемпа. Правда возможно было сделать это лишь избавившись от самого носителя, пока инфекция не перекинулась на следующего человека, которого, точно так же следовало уничтожить. Подобно тому как убивали больных чумой, нередко по ошибке лишая жизни людей здоровых. Так поступали из страха заразиться, так и доктор, не успевший понять, что не так с ним самим, боялся заразиться безумием Гриффина, не понимая, что и без того вполовину безумен. И что каждым своим действием он это доказывает. Так обстояли его тогдашние беспорядочные помыслы. В голове у доктора творилось чёрт знает, что, и каждая мысль обязательно вступала в антагонизм с другой. Таким образом разум доктора Кемпа представлял собой полномасштабное поле боевых сражений, на котором ни у одного из участников боя не было союзников, а количество воюющих было огромно. Голова кипела, пока он носился из администрации в управления, от одного военного совета к другому, ему начало казаться, что он и сам помешался, обезумел идеей поимки Гриффина. Он бредил и грезил тем, что Невидимку поймают, при том, что никакими привилегиями Доктор при этом не обзавелся бы, чистая работа на инициативе. И ведь по-прежнему не было понятно зачем всё это доктору было нужно. В какой-то момент, помешательство его достигло того, что целью предприятия в его глазах больше не было «оставить безумного Невидимку, чтобы он не навредил ни себе, ни другим» какая была понятной и логичной, нет, теперь Гриффина нужно было «ранить, захватить живым или мёртвым». Живым или мёртвым! Ведь это бесчеловечно. Ещё более бесчеловечной ему казалась реакция толпы. Вот что было по-настоящему зверски. Удивительно, но на большинство слова эти действовали почти магически, люди даже самые добросердечные и несклонные к насилию были готовы рвать и калечить человека, которого никогда не знали, лишь только потому, что их об этом попросили. И не абы кто, а люди уважаемые и образованные. Ведь они то знают, что делают, не так ли? Таким образом, власть в руках доктора оказывалась огромна, и он был бы дураком если бы не стал бы её пользоваться. Хотя это было и жестоко и во многом негуманно, никогда прежде Кемп не чувствовал столь ощутимо своё превосходство над толпой. С детского возраста ему привили высокомерие, но господства доктору никогда прежде ощущать не приходилось. И ему, к его же стыду, чувство это ужасно нравилось. Ведь не стал бы никто отрицать, что на его месте чувствовал бы тоже самое? Ведь это естественно для человека – желать власти. Это о том, что касалось непосредственно Кемпа. Возвращаясь к людям, на которых его приказания были направлены, в том было то, что доктора, по правде, по-настоящему пугало. Если собственное поведение ему в тот момент казалось вполне понятным и естественным, то единодушие, с которым тысячи человек принимались заниматься деспотизмом, ужасало. За, якобы, благое дело люди готовы были на самые решительные меры. Хотя доктор и был тем, кто к этим мерам призывал, ему самому было странно и неудобно от решимости людей в том, чтобы пойти на убийство. Вероятно, никто из этих людей и не считал, что убивает. Ведь убийство запрещено законом, а здесь закон в лице полковника, к нему призывает. Следовательно, никакое это не убийство, это спасение людей от террора. А жестокость - вынужденная необходимость. Ведь цель оправдывает средства, какими бы эти средства не казались. Неизвестно к чему эта склонность к полному послушанию авторитетам рано или поздно приведёт человечество. И на что оно было способно в своем единодушии. Никогда прежде Кемп над этим не задумывался, но теперь не заметить эту склонность людей верить, как религиозному трактату всему, что говорят им люди, к которым они привыкли прислушиваться было невозможно. Несомненное влияние на поведение толпы оказывало отличие Гриффина от них самих. Содеянное казалось им не человекоубийством, поскольку тот, кто, по сути, был одним из них, как они не выглядел. Этакая белая ворона среди людей. Иронично, как этот фразеологизм идеально совпадает с образом Гриффина. Ведь это аномалия в окрасе ворон вызвана альбинизмом. Если ворон и людей пугает такой безобидный дефект в виде отсутствующего меланина, что уж говорить о человеке полностью невидимом, где различие в облике выражается в его полном отсутствии? Здесь древний, пришедшей испокон веков, человеческий страх и ненависть ко всему, что от него отличалось, проявлял себя в полной мере. Это, безусловно, пережиток эволюции, с которым человечество не научилось справляться до сих пор, что делало его лишь чудовищней. Совершенно естественно объявить своего соседа другой религии – еретиком, людоедом, посланником дьявола и кровопийцей, исключительно потому, что его вера отличается от твоей. Неестественно в данном случае, относиться к нему с тем же уважением, с каким относишься к людям своей конфессии. Многое было сказано в адрес произнесённых и написанных Кемпом слов в день ознаменовавших начало непродолжительную охоту на невидимку, но доселе читатель не сталкивался с текстом самого объявления, а было оно таково: Чрезвычайное извещение Жителям Порт-Бэрдока и ближних. округов! Извещаю, что в наших пределах находится субъект, возможность существования которого многие из нас, давеча считали фантазией. НЕВИДИМКА не только действителен, но и невероятно опасен. Он – помешанный с МАНИЕЙ УБИЙСТВА, безумное чудовище объявившее войну всему человечеству. Если он не будет обезврежен немедленно, город захлестнет волна неисчислимых злодеяний.

СИМ ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ОСАДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ:

I. МЕРЫ БЕЗОПАСНОСТИ: Все двери должны быть заперты на все задвижки. Никто не должен входить или выходить. Школы и все остальные общественные места временно закрыты. Передвижение по улице в одиночку – смертельный риск. Оружие всегда должно быть при вас, но не в коем случае не допускайте того, чтобы оно было у вас отнято. Преступник не должен получить оружия. II. ИЗМОР: Лишите его всякой возможности отдыха и питания. В противном случае мы будем иметь дело с противником невиданной силы. Мы должны ослабить его всеми доступными средствами его ГОЛОД и ИЗНЕМОЖЕНИЕ – наши верные союзники. III. ВЫЯВЛЕНИЕ: СЛУШАЙТЕ! Прислушивайтесь к дыханию, шагам, бормотанию, иначе говоря, к любым звукам способным выдать Невидимку. Ищите его по косвенным признакам, то могут быть: следы, ореол при тумане или дожде, подозрительные движения предметов. Пища видна в нём, до всасывания организмом, обратите внимание и на это. Поощряется посыпание дорог толченым СТЕКЛОМ, БЕЛИЛАМИ и иными субстанциями, способствующими обнаружению. Спускайте собак! Каждое животное в округе должно быть нацелено на обнаружение невидимого следа. Ищите его, обыщите каждый закуток, каждый куст, не дайте ему покоя. IV. ЗАХВАТ: При обнаружении – бить БЕЗ ПОЩАДЫ. Цельтесь в пустоту, откуда исходит звук, окружайте его, сжимайте кольцо, постарайтесь ранить его, дабы ослабить. Меры могут быть приняты любые, но итог должен быть один, преступник должен быть захвачен ЖИВЫМ ИЛИ МЁРТВЫМ. ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ: Любое лицо, уличенное в укрывательстве или содействии сему существу, будет признано ПРЕДАТЕЛЕМ и подвергнуто суровой каре по законам военного времени. Каждый без исключения должен быть задействован в охоте. Невидимка должен быть изловлен во что бы то ни стало. Мы имеем дело не с ближним нашим, а с помешавшимся от ярости зверем. И участь его должна быть соответствующей. Помните, что невидимка сам бросил вызов человечеству, что ненависть его не знает границ, и что, если его не остановить, нас всех будет ждать мрачная пора террора. ДЕЙСТВУЙТЕ БЕЗ КОЛЕБАНИЙ. 3 июня 1897 года. Полковник Эдди. Хотя воззвание это и было подписано рукой полковника, но от начала до конца было составлено доктором, чего нельзя было бы заметить, не знай читающий манеру письма доктора Кемпа. Теперь, когда читателю известно содержание того самого «воззвание» дальнейшие выводы он вправе делать сам. Неизвестно, отдавал ли он себе в полной мере отчёт о том, что делает, или же увлечение охотой полностью захватило его сознание, но к тому моменту прежняя жалость окончательно оставила его сердце. Все озвученные доктором меры были приняты в кратчайшие сроки и к полудню началась полномасштабная охота на невидимку, имеющая горькое сходство с ведьмоловством. И пока Гриффин чувствовал себя затравленным зверем, Кемпу казалось, что он егерь-инквизитор Порт-Бэрдока. Правда вскоре, азарт иссяк, заставив взглянуть Кемпа на то, с чем он в действительности имеет дело. И главным образом на то, что он сам из себя представляет в это самое мгновенье. Как упоминалось ранее, большая часть мер по отлову были приняты в срочном порядке, за день. И доктор принимал непосредственное участие в их осуществлении, занимая при том главенствующую должность. В его ответственности было всё стратегическое руководство. И его присутствия требовало большинство советов и прочих административных процессов. Всё это отнимало массу усилий и времени. К концу дня доктор едва передвигал ногами, и с трудом мог соображать. Когда Кемп в состоянии полного бессилия вернулся домой, к своему удивлению, горничной своей он там не обнаружил. И куда она запропастилась? Неужто до того перепугалась она Невидимки, что решила, будто может отлынивать от работы? Тем не менее доктору трудно было на неё злиться. Кемп вообще всегда был очень ласков и мягок с прислугой, в особенности со своей горничной Нэнси, которую он находил милейшей девушкой, хоть и глуповатой иногда. Вот и сейчас, кратко выругавшись и устало возмущаясь вслух, он отправился в столовую, чтобы выпить сельтерской воды и утолить нагулявшийся за день львиный аппетит. Пути господни неисповедимы, зато докторские описать совсем не трудно. Столовая находилась на первом этаже по правую руку от входящего в прихожую. Чтобы в неё попасть требовалось шагов десять. Пройдя в холл по обыкновению не разуваясь, в глаза ему бросилось знакомое со вчерашнего дня пятно крови. Небольшое, тёмное и уже засохшее. По-прежнему не убранное. Это открытие вызвало в Кемпе приступ раздражения. Неужели за целый день нельзя было его убрать? Чем Нэнси занималась пока доктора не было дома? Неужели она считает, что если он не стоит у нее над душой как сторожевая собака, это повод для тунеядства? Совсем распустились. Доброе отношение вовсе не повод наглеть. Неужели нужно быть деспотом, чтобы никто не воспользовался твоим добродушием? Этого доктор не мог понять и очень злился. Хотя прежде такого никогда с Нэнси не случалось. Хотя она и была рассеяна и неосмотрительна, ей никогда не была свойственна халатность. Не заметила, что ли? Хотя такое пятно трудно пропустить. В сущности, это было не важно. Уберёт, когда вернётся, а тогда доктор с ней и потолкует по всей строгости. Кемп налил себе стакан сельтерской и рухнул на стул. Взгляд его оставался на стене напротив, пока что-то не ударило по окну. Доктор вздрогнул. Взор его быстро переметнулся к источнику звука, но ничего подозрительного Кемп не увидел. – Показалось, должно быть. – произнес он упавшим голосом. Ему стало не по себе, и он поспешил из столовой уйти наверх. Но проходя мимо лестницы, взгляд его вновь остановился на небольшом пятне у циновки. – Не мне за это деньги платят, но что уж сделаешь если больше некому. Смотреть на этот бедлам невозможно. – проговорил он раздраженно. Смочив тряпку в растворе соды и соли, он принялся тщательно, с особым усердием оттирать пятно с пола. Давно ему не приходилось брать на себя роль блюстителя чистоты. Хотя доктор не любил беспорядка, физический труд был ему неприятен. И потому в доме у него всегда имелась прислуга. Благо денег на это хватало. Покончив с злосчастным пятном, доктор поднялся с колен на ноги еще более изможденным чем был до этого. Физический труд выматывал его куда больше чем умственный, и теперь уж он точно должен был пойти отдыхать от всей пережитой днем суматохи. С этим намерением Кемп поднялся вверх по лестнице прямиком к спальне. Он и забыл, во что утренняя стычка превратила его лестничную площадку. Прямо кавардак. И вновь пятна крови на линолеуме, на сей раз доктор почти застонал от возмущения, но обойти вниманием эти ужасные пятна на полу и перилах он не смог. Тогда пришлось ему спуститься за тряпкой, оставленной в столовой. А после пришлось с новой, непонятно откуда взявшейся, силой, стирать эти безобразные кровавые разводы. Но и тогда Авгий не кончил драить свои конюшни. Войдя в спальню, Кемп, к ужасу своему, обнаружил пятна крови даже там. И тогда уже завыл он как зверь, едва не заплакав как дитя. – Господи, когда же это кончится?! – проревел он, хватаясь рукою сразу за обе щеки. – Всюду он умудрился свой след оставить. Как-будто специально. Наведение порядка окончательно выбило доктора из сил. Оттерев последние пятна крови с полу, доктор, в полном изнеможении упал на кровать. И проспал порядка трёх часов прежде чем вскочить с постели в холодном поту. Его слегка лихорадило, сердце билось куда быстрее чем должно было бы. Он будто проснулся от кошмара, хотя ничего из сна своего не помнил. Он пытался вновь заснуть, но этого у него не удалось и потому он вынужден был вновь спуститься в столовую, чтобы выпить воды и успокоить натянутые струной нервы. Когда он вернулся в спальню, в свете подсвечника, находившегося в то мгновенье у него в руках, глазам его предстала неприятная картина. На собственной постели он увидел ранее незамеченное большое кровавое пятно. Он ясно помнил историю его появления, и от того же ощутил приступ тошноты, когда в памяти его всплыло воспоминание о том, что еще вчера в этой самой постели спал Гриффин. Невидимка, которого уже сегодня доктор столь усердно ловил, вчера почивал здесь собственной персоной. Это открытие заставило доктора отшатнуться. Но тут же по неведомой доктору причине рука его своевольно потянулась к пятну. Коснувшись его, Кемп почувствовал под пальцами, засохшую на его шёлковой простыне кровь. И тут же брезгливо отдернул руку. Другой, «неиспачканной» рукой, он схватился за лицо. – Боже мой, ведь это теперь не отмыть! – простонал он в ладонь лежащую у него на лице. Кемп мог бы ещё долго сокрушаться по поводу испорченной вещи, но смысла в этом не было никакого, и потому, он поспешил к умывальному столику, где он, вылив в фаянсовый таз целый кувшин воды принялся судорожно намывать чистые, казалось бы, руки. Но доктору в то мгновенье казалось, что он по локоть в крови, которая не хотела сходить с его ладоней, как сильно бы он над этим не трудился. Ему пришлось умыть руки не менее шести раз, при том натерев бледные кисти жёсткой щёткой до красна, прежде чем тревога отступила. Но даже тогда он далеко не сразу вынул руки из таза с мутной от мыла водой, он долго смотрел вниз перед собой, на погруженные в воду ладони. Ощущение чужой крови на руках всё не оставляло его, даже тогда, когда никакой крови на них уж точно быть не могло. Умывая руки, он всё поглядывал на стоящую на столешнице баночку карболки, но так к ней и не притронулся. Достав руки из таза, он принялся вычищать мнимую кровь из-под ногтей, и только тогда, когда ни одной частички чужой плоти даже теоретически на его руках не могло остаться, он выдохнул с огромным облегчением. От запятнанной простыни необходимо было избавиться. Но это дело могло обождать до завтра. У него не было уже ни сил, ни средств на борьбу с окружавшими его следами. Чтобы отвлечься от увиденного, и для того, чтобы не ложиться на постель, где свое присутствие столь обозримо обозначил Невидимка, Кемп поплелся наверх в кабинет, где на столе небрежно разостлал подробную карту Порт-Бэрдока и его окрестностей. Он пытался подгадать, где в этот момент был Гриффин. В чьём доме он оставляет отпечатки, или, быть может, прячется он среди холмов и кустарников? Делал Кемп это не столько для того, чтобы сообщить эти сведения чаде охотников, они и без него с этим справлялись. Кемп делал это исключительно по велению собственного беспокойного бессонницей ума. Ему было любопытно знать о том, что в этот момент делалось с причинной его бессонной ночи, и он с охотой своему любопытству поддавался. А потому сейчас доктор мерил комнату порывистыми шагами, лихорадочно двигаясь из одного угла в другой. Он, по обыкновению говорил сам с собой, но на сей раз речь его была скорее несвязной, нежели осмысленной. Всё его поведение выдавало в нём нервное беспокойство. Вдруг он остановился, наклонившись над картой. – Где же вы сейчас, Гриффин? О чём вы думаете в этот самый момент? – заговорил Кемп рассеянно, и вдруг хлопнул себя по лбу, сухо рассмеявшись. – Господи, ну и занятие. Посмотрит кто со стороны - ведь засмеют. – с некоторым стыдом он провёл ладонью по глазам. Убрав руку от лица, взгляд его случайно задержался на оторванной только что от лица ладони, что по-прежнему была красна от совершённых ранее над ней процедур. Доктор помолчал с минуту, устремив сосредоточенный взгляд на карту. Ладонь его скользнула вдоль кустарников, в которых, предположительно, скрывался Гриффин до убийства старика Уикстида. – Вы, пожалуй, только сейчас стали замечать предпринятые против вас меры. А ведь здорово постарался. Кемп вновь усмехнулся, взгляд его остановился на окрестностях у подступи к порту, в которых, как он предполагал, мог сейчас быть Гриффин. – Интересно, что с вами сейчас? Мерзнете ли вы, или вы всё же умудрились где-нибудь укрыться? – усмешка не оставляла губ доктора, он подпер голову, прикрыв глаза ладонью. – Дурак. «Бедный, гениальный дурак», – произнёс Кемп, но вскоре осёкся и добавил. – Которого я также давеча приказал линчевать при первой удобной на то возможности. Смешно. – однако ничего кроме подобия усмешки на губах доктора, не давало и намека на то, что его это действительно забавляет. Кемп провёл рукой по волосам, приглаживая растрепавшиеся пряди. Он на мгновенье замолчал, и отойдя от стола, уселся в кресло, слегка откинувшись назад. – Но ведь вы не оставили мне иного выхода, Гриффин. Как эгоистично предлагать сообщничество человеку с незапятнанной репутацией. Хотя при чём здесь репутация? – доктор покачал головой. – Сплошная нелепица. Я разговариваю сам с собой, делая вид, будто обращаюсь к человеку, травле которого я всячески способствую. Неужели мне больше заняться нечем? Кемп взглянул на изрисованную им самим карту, – да, вероятно нечем. Не спать ведь мне в конце концов. Он откинул голову назад, направив взгляд в потолок, а затем, провёл ладонями по лицу, пытаясь собрать остатки сил и здравомыслия. – Идиотизм. Охота на человека. Такое практиковали в средние века. Тогда ещё красновласых женщин на кострах сжигали, а ученых обвиняли в связи с дьяволом. Кемп взъерошил себе волосы и поднялся на ноги, принявшись вновь расхаживать от одной стены к другой, а затем по кругу. — Вторую ночь не могу уснуть, круги наворачиваю. И всё из-за кого? – спросил он с дребезжащим возмущением в голосе, и тут же сам ответил. – Из-за Гриффина. Ведь надо же было обязательно выбрать мой дом, наследить, и теперь морочить мне голову. Ну, ничего-ничего, скоро всё кончится, всё станет как прежде. Не будет больше никаких невидимок, терроров, и я сам стану прежним. Ведь это всё его, Гриффина, влияние. Кемп остановился у окна и уставился в него. Уже давно стемнело, и главным источником света были мерцающие тёплым светом окошки вилл, мелкой россыпью разбросанных вдоль холмов. Взошла луна, скрытая тенью наполовину, вокруг которой своё холодное сиянье издавали крошечные звёздочки, усыпанные по небосводу. Вся эта картина умиротворила, провоцируя на откровенность. Доктор вдруг представил, как в этот самый момент Гриффин, ругая Кемпа с головы до пят, плетется по дороге и внезапно, в темноте, наступает на порошок из толченого стекла. И как взвоет. Волки спутали бы с воем одного из своих. Хотя в голове доктора это всё и выглядело комично, смешного было мало. Чего хорошего в страданьях человека? Кемп потрепал себя по волосам и вдруг рассмеялся, качнув головой из стороны в сторону. – То ли Пилат, то ли Иуда. Ей богу смешно. Вдруг он отвернулся от окна и прошёл несколько шагов по комнате, как почувствовав, что сил на беготню по комнате у него не осталось, он уселся в стоявшее в углу комнаты кресло. Голова доктора склонилась на бок, а глаза начали слипаться, ему ужасно хотелось прикорнуть на часок другой. Но морфей сегодня к доктору был неблагосклонен, заставляя того как идиота носиться из угла в угол вместо мирных сновидений. В полудреме ему что-то мерещилось. Какие-то кошки, люди шумные и пьяные, нескончаемые констебли, увиденные за сегодня, и в конце концов - Гриффин. Кемпу вспомнился вид сидящего у него в спальне халата, затем он заново ощутил давление невидимой руки на плечо, от чего доктор скривился в некотором смущении, а затем он услышал его, Гриффина, голос. Нередко после дней, перенасыщенных событиями гиппокамп, то есть центр кратковременной памяти, прокручивает все полученные за день впечатления, анализируя и структурируя информацию. Потому этот процесс совершенно естественен, хотя порой мешает заснуть. И когда голос Гриффина средь многих других слов вновь произнёс: «Помните, никаких попыток задержать меня. Не то...» доктор сухо усмехнулся сквозь напавшую на него дремоту. Неужели Гриффин и впрямь считал, что если он пригрозит ему пальцем, доктор превратиться в покорного и преданного мальчишку на побегушках? Неужто он так сильно недооценивал Кемповское чувство собственного достоинства, что поверил будто он действительно согласиться быть добровольным заступником в его тени? Кемп почувствовал укол в отношении собственной чувствительной к нападкам гордости. – Никаких попыток, никаких попыток. Ну-ну. – цыкнул он, слегка скривившись, но не открывая глаз, перекрестив руки на груди. – Так говорит, будто не он влез в чужой дом и отлупил хозяина. Очень хорошо, очень красиво. А я ещё и виноват. Вдруг раздражение на его лице уступило усталости. – Бред. Всё это бред. – пробормотал Кемп приглушенно. Голоса не замолкали, становясь лишь громче, а образы живее. В памяти мелькали многие люди, был там и полковник, и всевозможные горожане с солдатами, но никто не мог перекричать баритон Гриффина. Он говорил не замолкая, то жалуясь, то восклицая, то шепча разнообразные угрозы, в числе которых были и те, которых Гриффин не произносил, но которые он без труда додумал сам. Воспоминания о вчерашнем дне мелькали одно за другим, а чувство присутствия постороннего лишь усугублялось. В конечном итоге Кемп не вытерпел и перепугано распахнул глаза, осмотревшись по сторонам. На мгновенье ему почудилось будто в самом тёмном углу кто-то стоит. И непременно на него смотрит. Внимательно, не отрывая глаз. Ему конечно показалось, фантазия разыгралась. Но от чего-то по спине его пробежал холодок и вновь закрыть глаза уже не вышло. Вдруг издалека донесся лай множества собак. Кемп вздрогнул, будто не он в сегодняшнем воззвании призывал спускать всех собак в округе, чтобы те вынюхивали Невидимку. Вернее сказать, что вздрогнул он скорее потому, что прекрасно знал, что именно он отдал это приказание. Это вывело его из размышлений о господстве над одним единственным человеком. Он приподнял голову, скользнув взглядом вдоль холмов и взор его задержался на вдалеке излучающих свет виллах. Ведь никто из людей живущих там и знать не знает об истинной судьбе Гриффина. И всё по его, Кемпа, вине. Обвинитель из доктора вышел на ура, вот только судья получился мягко говоря не очень. Гриффин не желал покидать его мыслей, а лишь крепче оседал в его сознании, будто обосновываясь там, как человек заселившийся в новый дом. Делал он это, правда, без всякого на то согласия хозяина. Вдруг представилось доктору, что будет, если все те люди, убежденные в безумии и бесчеловечности Невидимки, вдруг на него наткнутся в своей охоте. – Лучше бы вам сгинуть от болезни или изнеможения. –проговорил он, держась за тыльную сторону шеи и слегка склонив голову в сторону. – Будет печально, если вы умрёте от избиений. Уж лучше умереть от пули. – договорив Кемп замер. Когда вскоре поразившая мысль едва не вывернула его наизнанку. Доктор судорожно вздохнул и закрыл лицо руками. – Господи, что же я говорю? Совсем помешался. Голова кругом от этой осады. Ведь в конце концов я врач, а не палач. – доктор вскочил на ноги и прошелся по комнате, хватаясь рукой за волосы. – Они убьют его. Как пить дать убьют. И ведь из-за меня. Чёрт знает, что делается! – Кемп уселся обратно, беспардонно положив локти на стол, и закрыл лицо похолодевшими ладонями. Вдруг происходящее обрело для доктора поразительную ясность, а в особенности то, как далеко он в своей одержимости ушёл от всего чем дорожил. Он увидел, как сильно поступился своими идеалами в угоду сомнительной цели. Да, начинания были, казалось бы, благие, да только вот в процессе их воплощения, Кемп переступил черту, превратив поимку слегка помутившегося рассудком университетского знакомого, в одержимость некой охотой за обезумевшим зверем. Ненароком установить террор выступая против того, чтобы его уставил другой. Жестокая ирония! – Что со мной такое… – проскулил он в стискивающие его лицо ладони. На душе стало до того паршиво, что показалось ему, будто никогда он не сможет отмыться от оставленной им на свете грязи, ведь жестокость, безнравственность и вина за чужое горе ни что иное как гниль на теле человечества. Голова Кемпа безнадёжно опустилась на руки. – Боюсь, что по локоть я в крови. И кровь эта чужая. – произнес он дребезжащим от волнения голосом. – Едва ли я отмоюсь. Такое сколько не три – никогда не ототрешь. – проводя ладонями по лицу Кемп пытался собрать в себе остатки мужества, которое с каждым мгновеньем лишь ускользало от него. Он попытался собрать волю в кулак, желая прекратить рассыпаться в юношеский плач, но совершенно безуспешно. Подняв голову и выпрямившись, Кемп пытался создать видимость спокойного безразличия ко всему, но вскоре стало ясно, что затея эта никуда не годилась. Его глубокий вздох призванный успокоить его расстроенные нервы быстро превратился в, пока еще сухой, всхлип. А за ним как костяшки в домино, одна за другой дрогнула каждая мышца его груди, как у человека до того размещенного, что смех заставляет его содрогаться, только вот доктор отнюдь весел не был, он был в ужасе, готовый вот-вот свалиться лицом в пол, от того что ноги его косились, а голова шла кругом. – Эти люди не ведают, что творят, они обмануты моим злословием. Это эпидемия невежества и безрассудства постепенно захватит всю Англию, если этого, конечно, до сих пор не произошло. – произносит он с трудом удерживаясь от слез, вместо этого начиная истерически смеяться. – Какой же я идиот! А если я осел, то что говорить обо всех остальных! Страна идиотов! Бестолковых тупиц, кидающихся на человека как стая собак. А что до меня так я этой стае вожак. Вот нелепость. Хорошенькое это дело – в людей камнями швырять. Он в нас, мы в него. Замкнутый круг из непробиваемой человеческой глупости. – окончательно оставив жалкие попытки убедить себя в полноправности собственных действий, доктор склоняется вбок, следуя за упертой в стол рукой и безудержно засмеялся. – А я? А я им предводитель. Апофеоз всему из чего произрастает их невежество. Я! Ведь это всё моя вина. Никто иной, я – главный инквизитор. Представитель канувшей в лету профессии, чей священный долг – бороться с человеческой способностью мыслить критически. Древние поборники крестовых походов были бы мною горды, но что мне с того, ведь сам я учёный! Хотя какой я ученый, я –идиот. Голова доктора медленно с ладони сползла к предплечью, когда слова перестали вылетать из него вместе со смехом. Испустив последний смешок, он умолк и с полминуты из его комнаты не доносилось ни звука, когда голос его сорвался на фальцет, а из груди вырвался хриплый полустон, в котором содержались все накопившиеся за день тревоги и усталость, а за ним серия сухих всхлипов, больше напоминавших кашель. Рука, к которой доктор прилегал головой впилась в другое плечо, судорожно цепляясь за него. Не было мочи удержать этот чувственный порыв. Сил на это не осталось. Предвестие этому случилось еще несколькими часами ранее, когда извещение о смерти Уикстида повергло в ужас всю округу. И доктор Кемп не стал исключением. Этот случай являлся закономерным результатом всех предшествующих ему событий, трудно было назвать его неожиданностью. Скорее наоборот, Кемп ждал, что рано или поздно этому суждено будет случиться. Но тем не менее, трудно отнестись к такому равнодушно, в особенности, когда оба участника инцидента вам известны лично. В тот момент доктор был не один, а, следовательно, был обязан вести себя достаточно сдержанно, чтобы не показать себя в непристойном свете. Но тем не менее, в полной мере этого у него не удалось, потому как из горла Кемпа ненароком вырвался измученный стон, схожий со стоном от ноющей боли. Никто из присутствующих не обратил на это особого внимания, хотя сам доктор вдруг ощутил укол стыда за свою вольность. В первую очередь ему, конечно, было горько за самого Уикстида, ведь это был безобиднейший человек, который уж точно не заслуживал умереть убиенным. Но было ещё какое-то чувство, которое тогда доктор не сумел распознать, хотя сейчас, под натиском разбушевавшихся в его мозгу переживаний, природа того загадочного ощущения становилась всё ясней. Он находил себя отчасти виновным в смерти бедолаги старика. Так думать, конечно, иррационально, ведь если думать таким образом обо всём выйдет, что и Христа распял ты лично, и Жанну Д’Арк сжигал никто иной как ты, да камень, убивший святого Стефана лежал в твоей руке. Но здесь дело обстояло иначе, поскольку произошедшему Кемп мог бы помешать. Не наверняка, но ведь мог бы. И Гриффина от убийства он мог бы упасти. До сих пор Гриффин хотя не был по-человечески честен, да и мораль его далека была от идеала, но не был он убийцей. Ведь разве может такой человек как он всерьез желать устроить себе жизнь за счёт убийств? Конечно, Гриффин был не в себе, он был опасен и его необходимо было остановить. Нужно было заставить его отречься от своих безумных, как выразился сам Кемп, мечт. Его нужно было направить в другое русло, а не кидать толпе на растерзание. Чужое безумие не даёт другому человеку этически дозволенную монополию на насилие, она есть только у государства, да и её этичность спорна. А человек, наперекор словам Людовика XIV, государством во плоти быть не может. Доктор не имел право Гриффина терзать даже чужими руками. Людей вообще терзать нельзя. Никаких и никогда, даже если очень хочется. К сожалению, правило ненасилия действенно далеко не всегда, хотя мне не передать того, как сильно мне хотелось бы, чтобы было иначе. Есть люди, говорящие сугубо на языке насилия, а говорить с человек на неизвестном ему языке весьма нелегко, а иногда и невозможно. Но Гриффина трудно отнести к людям, что глухи к словам. Ему, как минимум, известны английский и латынь. Неужели, в таком случае, эти языки были неизвестны Кемпу? Вовсе нет, образование у них в большинстве своем было одинаково. В чём же тогда причина? Почему единственное, к чему Кемп нашел уместным прибегнуть – насилие? В чём причина такого бесхитростного и малодушного подходу к такому чувствительному делу? Неужели всё-таки страх и трусость побуждали его к этому? Ответ на этот вопрос не стоит искать в личности самого Кемпа, не с него всё это началось, такова участь человеческого существа – быть вдалеке от идеала. Непостижимого в этом нету ни черта, несимметричен человек, пожалуй, такова черта человеческого рода. Если читателю кажется, что я говорю загадками, придётся выразиться яснее, повторив слова одного остроумного джентльмена: «Доктор тоже человек, у него свои слабости – он жить хочет». Это, на мой взгляд, лучше всего объясняет многие необдуманные действия, совершенные им в тот день. Хотя на подобное редко толкает что-то одно, но, так или иначе, во многом Кемп в действительности растерялся и стал действовать наобум подобно самому Гриффину. Кемп и сам сейчас, будучи в состоянии оценить масштаб проделанной работы горько сожалел обо всём содеянном. Такой подход к делу всегда был чужд его существу, его высоко-моральность не позволяла ему многих прегрешений, какими не брезговал простой человек, а сейчас, ненароком он одним махом перебил все те мелкие прегрешения от каких отказывался на протяжении всей своей сознательной жизни. Мало того, что это постыдно, это было ему омерзительно. Возвращаясь к инциденту с Уикстедом, в тот момент чувств своих он выразить не мог, всякий этикет нарушил бы он этим. Но ныне доктор был один, никто не смог бы осудить порывы чувств вот эти. Ничей суровый взор не обличил бы скрытое внутри под слоем воспитанья. Никто не мог бы заглянуть под белый воротник вторгаясь в душу беспардонно. В конце концов от бессилья голова эскулапа, который правда, сейчас не осмелился бы себя так назвать, да и, впрочем, не назвал бы ничем кроме слов уничижительных, сползла к столу, упершись лбом в карту. Никогда ещё ему не приходилось чувствовать себя более жалко, чем в это мгновенье. Как вдруг он весь похолодел, ему вдруг показалось, будто кто-то посторонний не спускает с него глаз, смотря насквозь, впиваясь взглядом в самую душу. Но ведь это ерунда, никто не мог видеть доктора за закрытыми дверьми, в его собственном доме. Да и кабинет находился до того высоко, будучи размещенным в башне, что через окно никто не заглянул бы. Он был один, и, разумеется, прекрасно это понимал, но то, что известно рассудку не всегда согласовано с тем, что человеку подсказывает чувствительное к знамениям подсознание. А оно, в свою очередь, уверяло его в неусыпном внимании к каждому совершенному им движению. Жуткое чувство заставило его овладеть собой и вновь выпрямиться. Доктору, фактически, пришлось заново собирать себя из осколков. Пригладить растрепавшиеся волосы, поправить сбившийся воротник и распустившийся галстук, а с лица стереть холодную испарину. Доктор огляделся, чтобы убедиться, что в комнате действительно никого нет. Сделав это, он выдохнул и принялся аккуратно расставлять принадлежности, ранее брошенные небрежно. Предмет к предмету, как по линеечке. Перо сюда, карандаш туда. Отвлеченный этим занятием Кемп на мгновенье успокоился, когда в голову ему пришла мысль, моментально встревожившая его едва успокоенное сознанье. Видимое на первый взгляд одиночество, необязательно подлинно. Он может быть здесь. Несмотря на невозможность этого явления, Кемп вдруг замер, боясь совершить лишнее движение. Невидимое присутствие Гриффина не имело доказательств, так же, так же, как и отсутствие. Кемп пытался внушить себе, что ничем кроме острого приступа мнительности это, так называемое, предчувствие не являлось, но трудно уверить убежденного человека в чём либо, что его убеждению препятствует. С минуту Кемп почти не шевелился, подверженный иррациональному страху чужого наблюденья. Когда разум наконец победил навязчивые подозрения, его слегка дрожащая рука сделала неосторожное движение. Чернильница, которую Кемп намеревался аккуратно поставить справа от карты, опрокинулась прямиком на стол вместе со всем её содержимым. Огромная чёрная клякса растеклась по карте, замарав ладони, что были доселе розовыми от чрезмерно интенсивного мытья, и изгадив чёрной скверной безупречно белые манжеты его накрахмаленной рубашки. Некоторое время Кемп в состоянии близкому к ступору тупо уставился на свои почерневшие ладони, почти не шевелясь. Затем взгляд его скользнул на карту, а за тем на чернильницу, виновницу происшествия. Будто не веря в реальность происшедшего. Но тем не менее, ничем кроме действительности сия картина не являлась, пытаясь навести порядок, он лишь более всё испоганил. Руки доктора начали подрагивать доктор перевернул их тыльной стороной наверх и сжал в дрожащие кулаки, момент и мелкая дрожь распространилась по всему телу. Не успев и подумать, он схватил чернильницу и бросив размозжил ее о противоположную стену. Раздался треск стекла, и через секунду по всей комнате валялись осколки, а по стене растекалось чёрное пятно из остатков чернил. Кемп в ужасе сорвался с места, стараясь не смотреть ни на руки свои, ни на карту, ни уж тем более на стену почти сразу капитулировав прямиком в спальню, чтобы глаза его не видели этого кошмара. Он сбежал вниз по лестнице стараясь ничего не касаться, опасаясь собственных рук едва ли не больше, чем днём ранее он сторонился Гриффина. Правда больших плодов эти старания не имели, учитывая, что в спешке чернила капали с его ладоней оставляя следы черных капель на полу. Ненароком он всё же коснулся стены и перил, когда чуть было не свалился с лестницы, поскольку торопился, а в темноте ничего не различал. Подсвечника в его руке, разумеется не было. Кемп не видел оставленных им пятен, поскольку в полумраке трудно было что-либо различить, всё сливалось в единую чернильную темноту. Добежав до спальни ему пришлось коснуться ручки, чтобы открыть дверь. Оказавшись внутри доктор незамедлительно кинулся к умывальнику с мутной водой и принялся оттирать чернила с рук. Мыло помогало, но должного эффекта не давало, тогда доктор схватил недопитую со вчера бутылку виски, щедро полив ладони алкоголем. Достигнув максимально возможного эффекта, доктор принялся обтирать ладони о первое что под руку попалось. Отойдя к прикроватному столику, Кемп зажёг свечу, озаряя спальню слабым мерцающим светом. Предмет, по-видимому одежды, о который Кемп руки утирал, был небрежно брошен на пол. Каково было удивление доктора, когда тот обнаружил, что руки свои почернелые он протер халатом, что не далее, как вчера был вручён Гриффину в качестве одеяния. Кемп понятья не имел в какой момент он оказался здесь, им ли был он принесен, или это дело рук прислуги, была то Нэнси или Патрик, лакей хозяйский, заходил. Но был он тут, халат проклятый, что утром он из рук не выпускал. А ныне был он в чёрной вязкой гадости изгваздан. На рукаве виднелось пятнышко, не чёрное, едва заметное причиной которому был Гриффин. То была кровь, его вероятно проступившая из-под повязки. Халат, который Кемп хотел было по началу отшвырнуть движеньем носка, вскоре был поднят и сжат в руках. Кемп нервными шагами сделал круг по комнате, слегка потряхивая запачканную ткань. А затем руководствуемый надломом и порывом, прижал к груди одеянье, бывшее Гриффиновским. Ему хотелось изорвать халат в клочья, но отчего-то он не мог, то ли жалко было качественную вещь, то ли не хотелось с артефактом расставаться. Окончательно отдавшись своей слабости, доктор прижал к лицу запятнанную ткань, вдыхая смесь пренеприятных ароматов. Хотя в воспоминаньях его, Гриффин пах совсем иначе, в воображении вспыхнула картина Гриффина совсем другого, молодого, белокурого и видимого. Кемп напрасно силился припомнить в деталях облик безвозвратный, черты лица всё ускользали от него. Он его почти не помнил. – Я пропал. – пробормотал он слёзно, утирая редкие слёзы перепачканным в чернилах рукавом. Перемешиваясь с чернильными пятнами слёзы чернели, пачкая доктору щёки. – Я грязен, я мерзок, я пропащий человек, опустившийся... – полились из доктора причитанья, прерываемые дрожащими всхлипами. А голос некий, из глубины его сознанья отвечал: «Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно. Успокойся, зрелый ты уже, а всё такой же неврастеник. Спи... всё равно ничего уж не исправить, чернил ты не сотрёшь, лишь большей грязи разведешь.» Кемп силе той повиновался, и рухнув на кровать, не раздеваясь и не бросая халата, он уснул недолгим беспокойным сном.