Сезон охоты

      Щекочущее прикосновение к затылку заставило доктора тут же проснуться. Нехотя приоткрыв веки, он тут же пожалел об этом, поскольку оказался ослеплен пронзительным белым светом, от чего Кемп скривился и нахмурился, сопротивляясь назойливому сиянию, но бой со светилом, как не старайся, будет неравный. И потому, прозреть ему пришлось сквозь боль. Подняв голову, Кемп огляделся.       Проникая сквозь восточное окно, свет солнца озарял всю комнату, падая в том числе и на самого доктора. Ему пришлось сощуриться от слепящей яркости. Когда глаза его к свету попривыкли, и к доктору вернулась способность зреть далее закрытых век своих, стали различимы и силуэты вокруг.       Тогда уж он и сделал вывод, что находится он в спальне собственной, хотя, однако, вид её был глазу непривычен. Мягкий, слегка прохладный воздух казался удивительно чистым, хрустально прозрачным, будто не было в нём и единой пылинки. Пыль, в сущности, представляет собой самую безобразную грязь из всех ее возможных проявлений. От любой другой грязи можно не только избавиться, но и полностью избежать ее появления. Пыль проникает всюду и с нею нельзя ничего поделать, мы ею дышим, а ее частицы постоянно оседают на нас самих. Она вечно будет попадать на всё, что плохо лежит, покрывая все поверхности мерзким серым слоем. Но сейчас Кемпу казалось, будто пыль наконец-то прекратила терроризировать всех живущих на свете людей, исчезнув с лица земли раз и навсегда. Доктору никогда прежде не приходилось лицезреть столь безукоризненной чистоты, даже в, казалось бы, стерильных условиях операционной не было и десятой доли той чистоты, какой обладал воздух вокруг него. Он лежал в собственной постели, и, разумеется, первым его порывом при осознании этого факта было проверить наличие пятна на простыни. Но только было Кемп потянулся чтобы приподнять одеяло, его остановило чьё-то прикосновение к плечу. Доктор замер, не решаясь оглянуться. – Доктор Кемп, – окликнул серебристый голос, – Вы невежливы, доктор. Кемп обернулся, будучи не в силах подобное обращение игнорировать. Он не строил ожиданий относительно того, что увидит, он был готов увидеть что угодно или кого угодно, но точно не его. Он, то есть Гриффин, собственной персоной стоял у изголовья его кровати. И, что было самое удивительное, был он видим. Образ всплывавший у него давеча в сознании здесь воплотился наяву. Хотя трудно сравнить те рваные виденья с человеком, стоящим в этот миг на расстоянии вытянутой от доктора руки. Это был совсем иной по способности держаться человек, одного взгляда на него было достаточно, чтобы в полной мере ощутить всю значимость его персоны. Он производил на доктора самое приятное впечатление, мгновенно к себе располагая. Быть может было оно так, ввиду того, что вид его совершенно соответствовал всей окружающей их обстановке, столь же опрятный, свежий и чистый. Альбинизм Гриффина более не казался доктору аномалией или дефектом, нет, напротив, меланин вдруг показался Кемпу грязным излишеством человеческого организма. К чему людям лишний пигмент, если он лишает их этой чистоты? – Почему же вы молчите, доктор, неужели вы не рады меня видеть? – спрашивает Гриффин, а Кемп забывшись, и не подумал, что может говорить. – От чего же? Вы меня простите, я, признаться, удивлен. – произносит мой «Евгений», будто он свою «Татьяну» на балу, сквозь лет десяток, ненароком увидал. А та совсем переменилась, и не найти уж в ней того минувшего с годами простодушия. – Чему вы дивитесь, друг мой? Не вы ли разве удручались, что судьбой был скрыт от вас мой лик? Так что ж теперь противитесь? Любуйтесь. – Хотя на вид различия с прежним Гриффином были не столь значительны, то был всё тот же альбинос, но всё же был он человек совсем иной, не похожий на того университетского юношу. Одно только смущало его в нём, а впрочем… – Мне мил ваш вид, не скрою. Но мне неясно кое-что… – доктор хотел было продолжить, но мысль ускользнула от него. А что ему, собственно было непонятно? Он о чём-то раздумывал, что-то смущало его, он силился припомнить, но мысль как утекла сквозь пальцы. В голове ещё некоторое время оставался дымкой силуэт потерянной идеи, но вскоре и он не оставил и следа окончательно забыв ту мысль, что ещё мгновеньем ранее столь смущала его. – И что же вы опять молчите? Неужто позабыли? – Вы правы. – ответил доктор невпопад. – Печально, что, когда не нужно, слова находите вы там, где был зашит ещё вчера карман. – Простите, но я не понимаю, чего вы от меня хотите. – Печально, но всё же не страшно. Вы всё поймёте если захотите, и будете внимать к словам, а не пропускать их мимо ушей, отвлекаясь на яркие образы. Любому рассказчику утомительно разжевывать каждую озвученную им мысль. Нередко бывает полезно вернуться к услышанному спустя некоторое время. А если память так дурна, почаще упражняйтесь. Разгадывать шарады полезно для ума, хотя, вы, друг, предвзяты. Кемп не нашелся, что на это отвечать. Да и вряд ли он мог бы ответить что-нибудь толковое. – Хотите во что-нибудь сыграть? – спросил вдруг Гриффин присаживаясь рядом. – Это во что например? В шарады? – ответил Кемп с плохо скрытой иронией. – От чего бы и нет, если вы того желаете. Вот, например: «Мой первый слог — на дне морском, Второй — звучит в лесу густом. А целое — весь мир промчит, Сквозь бури, горы и гранит.» – Что же это, доктор? Свет, не изменяя своих свойств продолжал упорно пытаться разъесть доктору глаза. Он попытался спрятаться от него за Гриффином, но тот его, как вдруг показалось, лишь преломлял подобно хрустальной вазе, Кемп скривился и зажмурился. Это начинало его порядком раздражать. – Этой шараде лет семьдесят. – выговорил он сквозь зубы. – Шестьдесят семь, если вы желаете точности. И какой же ответ? – Ведь это очевидно. – И всё же. – Телеграф это. – бросил он, массируя рукой горящие от боли глаза, голос его был сродни стону. – А вот и неправда. Ответ: глупость. – У вас «глуп» на дне морском, а «ость» в лесу глухом? – с раздражением заметил он, не отнимая руки от глаз. – «Глуп» это звук, который человек издаёт, когда тонет, а «ость» – это кость без первой «к». А в лесу костей полно. Ну а с тем, что «целое – весь мир промчит» вы согласны? – Не в полной мере, просто нахожу, что спор здесь заведомо бесполезен. – уже спокойнее отвечал Кемп, когда боль несколько утихла. – Какой вы вредный. – вздохнул Гриффин, и с несколько секунд молчал, о чём-то, как видно, раздумывая, сопровождая это гудящим мычанием, с которого он следующую свою фразу и начал. – Ну хорошо, давайте что-нибудь другое.

«Мой человек не превзойден Учёный он, и так умен Что едва не был он казнён В руках он вертит шар земной Предрассудкам говорит «долой!»

– Судя потому, что ваш учёный едва не был казнен и то, что вертит он шар земной, это Галилео Галилей. – Мимо. – цыкнув, проговорил Гриффин по слогам. – А кто же тогда? Коперник? – быстро и отчетливо ответил Кемп, с неприсущей ему суетливостью, будто взволновался тем, что не может ничего отгадать. – Хотя ему казнь, кажется, не угрожала. – тут же дополнил он, как студент пытающийся отгадать ответ на невыученный вопрос. – Вы копаете далеко в прошлое, хотя всё у вас под носом. – усмехнувшись, Гриффин мановением руки поддел Кемпа за нос, тот в возмущении отшатнулся. – В девятнадцатом веке за ум казни не подвергают. – буркнул доктор, ощупывая свой нос. – Да что вы. Неужто? – усмехнулся Гриффин явно довольный произведенным эффектом. – У нас, быть может, ещё и научным изысканиям способствуют, а не мешают? – А разве это не так? – абстрагируясь от нанесенной ему насмешки, доктор нарочито сильно выпрямился, приподняв подбородок. – Поглядите на меня и хорошенько подумайте над тем, что спрашиваете. – склонив голову в бок, произнес непревзойденный ребусник. – Вы что, себя загадали? – скептически изогнув бровь, предположил бедолага, вынужденный его ребусы разгадывать. – Как догадливо! – с притворным восторгом Гриффин схлестнул руки в хлопке. – Я даже не стану спрашивать какой такой шар земной вы вертите, но, почему «казнён»? – Странно слышать от вас подобный вопрос. У вас и впрямь с памятью беда. Отгадайте-ка вот это:

«Красивым ликом наделен Прекрасно развит и сложён Ума, однако он лишен И предрассудкам подчинен Не человек, а анекдот Несчастный, бедный идиот!»

– Вы меня загадали? – с неудовольствием для себя, тут же догадался Кемп. – Ого, с первой попытки и правильно. – с видом удивленного экзаменатора молвил Гриффин. – Вы весьма самокритичны если это перечисление эпитетов вызывает у вас ассоциацию лишь с самим собой. – Это просто был наиболее логичный ответ при том, что загадывали вы до этого. – буркнул доктор. – Как скажете, я не настаиваю. – миролюбиво произнёс Гриффин, разведя руками. – Хотите в шахматы? – Вам вижу неймётся. – А что, вам по душе унылое безделье? Ведь я могу уйти если вы так того желаете. – Не стоит, не стоит. Извините, я вовсех не хотел вас обидеть. Прошу, не злитесь. Но ведь у меня шахмат то и нет, а играть при отсутствии таковых я нахожу невозможным. – А что тогда это? – Что? Где? – озираясь по сторонам спрашивал Кемп. Шахматная доска будто бы возникла сама собой, стоило Кемпу на секунду отвернуться. Как только взгляд его вернулся к Гриффину, она уже стояла между ними. Таких шахмат у Кемпа сроду не водилось. – Вуаля, мой дорогой бездельник. – Вы ее из рукава достали? – Нет, из широких штанин, – отшутился Гриффин, высыпая фигуры на одеяло. – Скажите лучше, каким цветом вы предпочитаете играть. – Для меня это не важно. – Тогда я возьму белых. – Извольте, – мягко согласился Кемп слегка взмахнув рукой. Расставив фигуры, оппоненты, по инициативе Гриффина, пожали друг другу руки, что ознаменовало начало партии. Свет не переставая слепил доктора, как будто всячески пытался помешать. Кемп начинал порядком раздражаться, игра становилась для него мукой. Пешка е4, пешка е5, королевский гамбит… Все эти махинации происходили в свете безжалостных лучей. В сто сорок солнц закат пылал… А точно ли сейчас утро? Ведь не поймёшь. – Доктор, вы в порядке? Кемп промычал в ответ. – Да, почему вы спрашиваете? – У вас всё лицо в поту, да и конь, к тому же, так не ходит. Кемп взглянул на доску, да, действительно, он походил неправильно. – Тьфу ты, чёрт… – рассеянно пробормотал он, утирая лицо рукавом. – Вам нездоровиться? – Ничего подобного, – отрезал Кемп, переставляя своего коня на «правильную» клетку, хотя ходом этим, совершенно опрометчивым, он незамедлительно подставлял фигуру под удар. – Будь по-вашему, – пожал плечами Гриффин съедая коня доктора слоном. Кемп играл агрессивно, во многом неосмотрительно в своей порывистости, он всюду расставлял угрозы и оказывал давление, которому Гриффин ловко сопротивлялся и отвечал тем же. На этом поле брани, ни одна из сторон не защищалась от нападения. Хотя, пожалуй, трудно не играть агрессивно, когда глаза слезятся от палящего солнца, невозможно не ошибаться, когда почти не видишь доски. Тут только доктор наконец додумался попросить. – Будьте любезны, закройте шторы. – Шторы? – переспросил Гриффин отрывая взгляд от доски. - Ммм.., конечно. Только вы фигур не трогайте, у меня все ходы записаны. – Я бы не стал, за кого вы меня принимаете!? – Ну да, конечно. Когда количество света уменьшилось кратно, с непривычки у доктора потемнело в глазах. Силуэт Гриффина показался Кемпу белым пятном молока на черной столешнице, вокруг его лица образовался едва заметный ореол, как от солнца в мороз, хотя, быть может доктору это только показалось. Во всяком случае, без этого разъедающего глаза света было несравнимо лучше. Он чувствовал себя подобно больному гемикранией, боль которого внезапно прекратилась. Огромное облегчение. Опрометчиво, теперь ему, по прежнему незащищенному, грозил мат в несколько ходов. Куда деваться! Он раздумывал, лихорадочно стуча пальцами по краю доски, от чего ее слегка потряхивало. Наконец он взял в руку короля и так и замер. Он растерялся. Гладкая чёрная фигура в пальцах вдруг показалась склизкой и противной, как будто целиком была из засохших чернил. В нос отдало характерным чернильным запахом вперемешку с сырой землёй и кровью. Но возможно это ему только показалось, ведь вокруг не было ничего, что могло бы этот запах издавать. Но походить он всё же не мог. Его рука, по-прежнему обожжённая, а от того отдающая жгучей и ноющей болью, не шевелилась, за исключением мелкой дрожи, которую Кемп никак не мог скрыть. Гриффину, по-видимому, это всё надоело. Осточертел этот фарс и нескончаемые плохо скрытые страдания. Кемп не смотрел на Гриффина прежде, а нынче не желал и подавно. А потому он не видел какую раздраженную гримасу тот скорчил и как закатил глаза предварительно цокнув языком. – Дайте сюда, – потребовал он, попутно перегнувшись через доску чтобы накрыть руку доктора своей. Обожженную ладонь обдало холодом. Боль на мгновение ушла, но это не помешало Кемпу возмутиться. - Что вы себе позволяете! – вскрикнул он, одергивая руку и лишь крепче сжимая фигуру. – Дайте, кому говорю! – Гриффин поддался вперёд сильнее прежнего вслед за одёрнутой Кемпом рукой, не разжимая пальцев. – С какой радости?! – противился доктор. – Хватит со мной спорить, дайте! Кемп поддался, слегка разжав пальцы, Гриффин тут же выхватил фигуру у него из руки и переставил на ту клетку, о которой доктор прежде и не думал. – Да как вы смеете! Это… - он хотел было сказать, что, телодвижение это, было вопиющим нарушение что правил, что этикета, но вдруг замялся, когда понял, что, к удивлению, его, ход оказался удачный. Гриффин помог ему. Зачем? Почему? Всё это было ему непонятно. Он и слова проронить не успел, как рука его вновь ощутила холодное прикосновение. – Я одного понять не могу, почему вы так любите себя мучить? Чем вы обязаны такой ненавистью к себе? – Странно слышать такое от вас. – Не переводите стрелки. Я – иное дело. – Да уж конечно. Гриффин утомленно вздохнул. – Как с вами тяжело. И прежде чем Кемп успел огрызнуться он заговорил вновь. – Я следил за вашими руками всю партию, и всё не мог понять, откуда это. Теперь, кажется понимаю. Ведь у вас на руках химический ожог и, судя по всему от моющих средств. Возникает вопрос, что вы старались так старательно смыть? Хотя, пожалуй, вернее будет сказать, что вы умыли руки. – Позвольте заметить – Кемп внезапно осознал, что прежде был невежлив – Что это касается исключительно меня самого. – Я не понимаю, почему вы так противитесь? – Вы нарушаете мои личные границы, мне это неприятно. – Чёрт возьми, Кемп, ведь мы оба кажется, взрослые люди с высшим медицинским образованием. Если вам так проще, то у меня профессиональный интерес. – Вы говорили мне, что бросили медицину. – О, так что-то вы всё же помните. Любопытно. – Быть может вы всё же отпустите меня? – Вы не даёте мне договорить, замолчите вы уже наконец! – Гриффин вышел из терпения, хватая Кемпа за обе руки. – Ведь вам больно, но вы продолжаете мучить себя и мне не понятна цель всего этого. Мало того, вы зачем-то мучаете ещё и меня. За что? Чего вы добиваетесь? – Я не представляю, о чем вы. – Не делайте вид что вы глупее чем есть на самом деле. Вы всё прекрасно понимаете, но продолжаете строить из себя святую невинность. Я о том, что вы, следуя своей излюбленной методе, решили выжечь всё, что вас со мною связывает. Но вместо этого вы выжгли собственную плоть. Спрашивается, чего ради? Дорогой Кемп, ведь это глупо. И мне очень больно что вы таким безмозглым способом распоряжаетесь собой. Ведь на деле вы вредите исключительно себе. А себя нужно беречь. Хотя бы потому, что в противном случае мне будет не на ком демонстрировать свое превосходство – он, едва касаясь, провёл пальцем по самому больному ожогу на тыльной стороне ладони. – За что вы, всё-таки, так себя ненавидите? Кемп замер, окончательно брошенный в краску, то ли от гнева, то ли от смущения. Протесты застряли у него комом в горле, и он не решался произнести и слова. – Вы, однако, дурак. Обыкновенный, накрахмаленный дурак, изображающий из себя непонятно что. Тут к Кемпу вернулся дар речи. – Позвольте! – процедил он сквозь зубы, пытаясь вырвать руку. – Позвольте вам этого не позволить. – цедили ему в ответ, руки не выпуская. Доктор едва не задохнулся от возмущения. Да что этот полуобразованный мещанин о себе возомнил! Он был готов вскочить с места и сказать что-нибудь грубое и неприличное, как вдруг почувствовал очень ласковое движение чужой руки по своей ладони. Он замер, не решаясь шелохнуться. Вдруг из рукава его что-то выпало, ударившись о доску со звонким стуком. Кемп ощутил стыдливый укол в груди. На доску прямиком из рукава вылетел белый ферзь. – Как я и думал. – Гриффин издал смешок. И вдруг Кемпа осенило. – И всё это, только чтобы меня опозорить? – Любите вы, однако, факты переворачивать. Кто жульничал, я или вы? – и несмотря, на, казалось бы, обличение бандита, он вдруг сделал совершенно немыслимый жест. Он вдруг перегнулся через доску окончательно, и, не выпуская Кемповских рук кратко приложился губами к виску доктора. Это продлилось всего секунду, хотя самому Кемпу показалось, что сердце его перестало биться. А время вдруг остановило свой ход. А после он просидел в ступоре ещё несколько долгих секунд, хватая ртом воздух и не зная, что хвататься, за воротничок, за шахматы или за остатки своей гордости. Кемп стал теребить свой рукав. Рукав был пустой. Однако вскоре аналитический ум всегда готовый услужливо подбросить рациональное объяснение любому безумству, нашёл вдруг лазейку. «Хитрость» – мелькнуло у него в голове, и мысль эта принесла ему почти физическое облегчение. – «Всего на всего изощренная бесчестная уловка. Он видит, что материала у меня больше, и что как только я подготовлю стоящую защиту, победа моя будет не за горами, и пытается выбить меня из колеи этим... этим возмутительным панибратством. Ну и вздор, неужто и вправду ожидает, что у него удастся меня этим смутить!» – Весьма оригинальный способ дезориентировать противника, коллега. – Кемп наконец обрёл голос, хотя тот и звучал на октаву выше обычного. Он дрожащими руками поправил галстук, избегая смотреть Гриффину в глаза. – Но, уверяю вас, мои когнитивные способности не выйдет подорвать столь сомнительными методами. – Что-что говорите, милый доктор? Не могу расслышать покуда вы говорите в противоположную от меня сторону. – О, смейтесь, смейтесь, вы можете смеяться надо мной сколько вам угодно, но факт в том, что последним смеяться буду я! – пылко ответил Кемп, судорожно поправляя узел своего галстука, не обращая внимания на то, что тот и без того сидел безупречно. Его пальцы, по-прежнему хранившие фантомное ощущение чужого прикосновения выбивали дробь на поверхности одеяла, которую Кемп тщетно пытался выдать за нетерпеливое ожидание хода. – Ваше коварство, Гриффин, совершенно не знает границ – голос Кемпа предательски дрогнул, сорвавшись на высокую, едва ли не мальчишескую ноту, прежде чем он сумел вернуть ему подобие академической строгости. – Как самонадеянно и подло с вашей стороны пытаться подорвать всю аналитическую точность моих ходов столь… варварскими методами. Хотя, полагаю, в вашем положении, дефицит этики – явление закономерное. Гриффин на мгновение отвёл взгляд строну зашторенного им окна, а затем, проведя ладонью по лицу собрал остатки терпения. – Артист! – взвыл он. - Подумайте сами, зачем мне вдруг выдумывать нечто подобное, когда я и без того мог дать вам мат несколькими ходами ранее? К тому же ведь я помог вам, педант неблагодарный! – Говорите, что хотите, не поверю и единому слову вашему. – Квинтэссенция отсутствия ума и непроходимой твердолобости. – ворчливо добавил Гриффин. – В любом случае, я предлагаю изъятого вами, без всякого на то права, ферзя, вернуть на его законное место. – он подобрал небрежно лежавшую посреди доски фигуру, и переставил на ту клетку, где ферзь стоял прежде. Удивительно, и как он это запомнил? Или же… – Гриффин. – осторожно произнес доктор. – Да? – Ведь вы с самого начала знали, что я возьму вашего ферзя? – Конечно, ведь я сам подал вам эту мысль. – произнеся это, он переставил своего ферзя по диагонали так, что черный король оказывался под боем. – Это шах. Ходите куда хотите, потому что это – он указал на коня, угрожавшего королю – Мат. Конец партии. Кемп не знал, что и думать, с одной стороны это было унизительно. С другой его вдруг охватило восхищение. Ведь это невероятно! Его обставили как дурачка, как школяра. Обвели вокруг пальца. Ему вдруг стало жарко от переполнявших его чувств, а от столь тщательно затянутого прежде воротничка – душно. Он потянул за галстук, расслабляя его. – Право, я и подумать не мог… Это… Конечно, нечестно. – начал он смущённо, а затем в его, склонную всегда искать себе оправдание, голову посетила удачная мысль. – Ведь это из-за вас я нарушил правила, вы подговорили меня! Гриффин хлопнул себя по лбу. – Да идите вы к чёрту! – взвыл он, не выдержав - я не в силах более с вами играть. Вам шахматы в руки не давай, дай только обвинение придумать. Лишь бы очернить меня! Гриффин то, Гриффин сё, а сам он, видите ли, хорош! Молодец, Кемп, просто блестяще! Браво, доктор! Во всех ваших злоключениях виноват я, ведь я ничто иное как зло во плоти. Идите вы к черту! Провалитесь вы со своими правыми и виноватыми. С меня довольно! Гриффин вскочил с постели и ушел бы, (правда непонятно, куда бы он ушел) если бы его не остановил Кемп схвативший его за руку. – Простите! Гриффин, прошу простите. Ведь я это не со зла, а так по собственному своему скудоумию. Прошу, не злитесь на меня! – взмолился он, неожиданно для самого себя. Гриффин замер. Он, как и сам Кемп, не ожидал от скупого на эмоции доктора ничего подобного. Это слегка остудило его злость, но он по-прежнему оставался раздраженным. – Ну что “Гриффин”? Вы себя слушаете хоть иногда? Вы как сварливая экономка, недосчитавшаяся одного пенни. И что, я должен это раз за разом выслушивать? – Нет-нет, конечно нет. - с заискивающим видом произнёс он, выдумывая как бы оправдаться. Его извечные отговорки и оправдания вдруг показались ему жалкими и недостойными ни Гриффина, ни его самого. Ведь в действительности у него почти не было причин столь желчно сетовать на Гриффина из раза в раз. Ведь это, вероятно, очень надоедает. Вдруг невесть почему и невесть откуда появилось жгучее желание извиняться и каяться. За упрямство, брюзгливость, мелочность и прочее и прочее… Странное чувство захлестнуло его. Ведь в самом деле, он хотя и повёл себя скверно, но, в сущности, не сделал ничего такого, за что мог бы столь горячо извиняться. И всё же ему этого ужасно хотелось. – Не гневайтесь, я вас прошу, ведь вы победили, вы перехитрили меня в честном поединке, я признаю это. Вы наверняка считаете меня невыносимым, и в этом ваша правда, но… - Кемп запнулся на полуслове, не зная, как сложить слова в предложения. – Но что? – На деле вы мне далеко не безразличны, - слова вырвались сгоряча и без отчёта, о чём он незамедлительно пожалел, залившись краской от стыда. Минуты текли, а тяжесть, с которой он ощущал на плечах своих собственное ничтожество лишь увеличивалась. Он выглядел жалко в своей застегнутой на все пуговицы рубашке, со своими дрожащими обожженными руками и нелепыми претензиями. Видя этот внезапный надлом, Гриффин смягчился. Его гнев иссяк так же быстро, как и возник, уступив место участливому беспокойству. Гриффин придвинулся ближе, почти вплотную, намереваясь, вероятно, коснуться его плеча или произнести слова утешения. - Полно вам, доктор. Вы совершенно невыносимы в своём стремлении превратить любую интеллектуальную неудачу в трагедию. Я не понимаю ваших порывов. Кемп проглотил дальнейшие свои порывы и слегка отстранился не желая показаться назойливым. даже несмотря на то, что Гриффин сам придвинулся к нему. Хотелось говорить, и много говорить, но было бы то ужасно постыдно. В чём-то клясться, признаваться… А быть может ему только показалось, что побуждения свои он сдержал. Ему казалось что он только думает, а вслух не произносит и слова. Но ничуть, он вдруг поймал себя на том, что просит у Гриффина о чём-то практически слёзно, и совершенно унизительно. – Чудной же вы человек, мой милый доктор, – отвечал на это Гриффин с нескрываемым весельем. – Вы просите моей похвалы, а меж тем совершаете лишь то за что можно ругать, драть, колошматить и делать ещё чёрт знает что, – слегка приподнимая руку, Гриффин берет ладонь Кемпа в свою, проводя пальцами по обожженной химикатами коже. – Вы ужасный ребёнок для человека с высшим медицинским образованием. Нет, мне решительно не за что вас хвалить. – Я больше никогда... – шепчет Кемп и щека его, от чего-то мокрая как от слёз, прижимается к ладони Гриффина, пачкая его идеально белые манжеты своими непролитыми слезами. – Клянусь вам Гриффин, я больше никогда не сделаю ничего подобного. Он говорит о своих искалеченных ладонях, но интонации его произносят иную, куда более свирепую клятву. – Я повинуюсь – выдыхает он, и голос его дрожит в этой мольбе. – Только простите мою необдуманную жестокость. Примите меня. Скажите, что я достоин вашего признания. – Как мы, однако, заговорили, стоило только выбранить. И его как подменили. Всю упрямую гордость как рукой сняло. – Я припомнил сказанное вами, я понял о чем говорили вы. И я нижайше прошу вашего прощения. Гриффин, вы и не представляете, как невыносима мне мысль о содеянном мною. Ведь я то не со зла, я из страха… Я из… Не знаю как и сказать. - Говорить и не надо, мне всё и без того понятно. Вдруг доктора обвила обволакивающая нежность, наполнила ласка и теплота. Им завладело некоторое чувство, которое прежде ему знакомо не было. Он ощутил тяжесть во всех своих конечностях, его тут же потянуло вниз, как будто ко всем его членам подвязали камни и бросили в воду как неугодного католической инквизиции протестанта, вместо того, чтобы сжечь. Ибо в противном случае толпа сжалилась бы над сгорающим. Его потянуло вперёд и он едва не свалился прямо на шахматную доску разделяющую их с Гриффином. В этот самый миг он предпочел бы сгореть от огня, нежели от накатившего на него стыда. Чтобы не упасть, он уперся ладонями в плечи Гриффина. Он тут же сконфузился и предпринял попытку отстраниться, которая, впрочем не удалась, он опять шмякнулся. Гриффина это, по видимому, позабавило. Рукой, ничем не стесненной, он докоснулся до лица напротив и убрал выбившуюся прядь из его, прежде аккуратно уложенных волос ему за ухо. Проделав это, другою рукою он спихнул на пол разделявшую их шахматную доску, фигуры одна за другой звонко застучали об пол. А затем, вместе с доской, растаяли, как будто их и не было, как впитавшиеся в бумагу чернила. Кемп растерялся, но Гриффина, кажется, совсем ничего не смущало. – Не шевелитесь - промолвил Гриффин негромко, выделяя каждую гласную и вкушая произносимое им слово. Доктор едва не подавился. Гриффин, взявши его лицо в свои ладони, притянул его к себе. Кемп прежде сидел устойчиво, несмотря на то, что руки он упёр в плечи своего белесого обличителя, но нынче он совершенно повис на нём. – Видели бы вы себя сейчас. Каков конфуз! – Гриффин улыбнулся, – У вас на лице застыл такой священный ужас, как будто я собираюсь вас задушить, а не поцеловать. Вы очаровательны в своем смятении, мой дорогой Сэмюэль. И он не солгал, и слова свои тут же привел в исполнение. Приложившись устами к устам, Гриффин сместил одну из своих ладоней с щеки Кемпа ему на затылок, пропуская сквозь свои пальцы пряди льняных волос. Доктор не сопротивлялся, он бы и не смог, из человека несгибаемой воли он тут же превратился в податливый глиняный ком, таящий от каждой воздействующей на него ласки. Его руки согнулись в локтях, он прилегал к Гриффину вплотную, едва не лежа на нем, пальцы впились в учёновские плечи. Он сжимал и перемежал белую ткань, ибо более вылить ему накопившееся напряжение было некуда. Ему казалось, что он вот-вот растворится в своем блаженстве как соль в воде. Никакие обстоятельства его более не стесняли, не было никаких преград между ним и этим сияющим гением, что так нежно сжимал его лицо в своих ладонях, что так маняще целовал его уста, что так любовно ласкал чувствительный к касаниям затылок, как будто он об этом факте знал. Вскоре, окончательно отчуждившись от моральных нравов времени в котором доктор жил, он ответил на поцелуй взаимностью, поддался вперёд ещё немного, повисая у Гриффина на шее. Но как только он позволил себе эту непростительную дерзость у него сперло дыхание, как будто ему стиснули горло. Кемп широко раскрыл глаза и увидел, что руки, что прежде ласкали его столь нежно, вдруг затягивают на его шее петлю из того самого галстука, что Кемп прежде расслабил. Он перепугался и закашлялся, отнял руки и попытался отползти, но безуспешно. Гриффин повалил его навзничь, и нависая над ним, он прохрипел слова: – Как вы, однако, легковерны. Неужели вы всерьёз решили, что одного раскаянья достаточно, чтоб искупить все те грехи? Чтобы загладить предо мной вашу огромную вину. Вы глупец. Идиот. Кемп попытался отпихнуть от себя Гриффина, он стал биться и пихаться, то-ли как человек тонущий, то-ли как задыхающийся. Он колотил куда придётся, но всё безрезультатно. Гриффин и не шелохнулся. Всё как о стену горох. – Неужели вы и вправду надеялись, что изобразив раскаянье на своей мордашке, тут же заслужите прощение? Что я кинусь вас утешать, когда вы заскулите? Кемп давился, ему с трудом удавалось дышать, Гриффин узла не расслаблял, он был готов намотать врачишку на кулак заодно вместе с галстуком, который он степенно оборачивал вокруг своей руки. – Как самонадеянно. И что же вы предпримете теперь? Не желаете ли вы позвать на помощь? Напишите ли вы письмо любимому полковнику? Ну же, ведь вы же знаете, что первым делом нужно закричать во всё горло “караул”! Давайте, три, четыре! Кемп лишь просипел: – Сжальтесь… – Нет, доктор, не то кричите. Стыд и срам! Ну что вы за студент, когда таких простых вещей сделать вам слабо - он трижды цыкнул языком. - Ай, ай, ай. – Прошу… - Кемпу едва удалось прокашлять это слово. Он попытался оторвать руки Гриффина от своей шеи, но всё тщетно. – Плохо просите. Попросите получше. – Умо..ляю… - голос его был не громче шепота. – И ведь и впрямь артист. А чем вы думали прежде, счастье моё, когда бросали вверевшегося вам человека на произвол судьбы? Что, миленький, не нравится расхлебывать вам ту кашу, что вы заварили сами? Горько? Давитесь. Кемп начал задыхаться. Лицо его побагровело, ладони намокли, как будто он только что вынул из воды, а в голове его как будто хором гремела сотня барабанов. На лице Гриффина блеснуло что-то неопределённое. Нечто среднее между жалостью и отвращением. Он позволил доктору вдохнуть. Тот, в свою очередь сделал это с такой жадностью, как будто может больше не вдохнуть, как будто вдох этот последний. – Вы жалкий. Вы променяли меня на свору безмозглых горожан которые и яйца выеденного не стоят. Вы предали меня, чтобы не быть в их глазах моим пособником. Эти свиньи сделали из вас своего жандарма, часового, что сторожит свинарник. Возложили на вас обязанности и долг блюстителя порядка, и вы дорожите этим статусом. Трясетесь о своей, не стоящей ничего, репутации… Говоря это, он проводил рукой по выступам на шее Кемпа. Медленно, методично. Доктор крутил головой, отворачивался, шептал сбивчивые мольбы. А человек назначивший себе полномочиями палача всё продолжал. – А знают ли они, что вы шарлатан Кемп? Им это известно? И что же, посвятили вы их в другие свои грязные секреты? Готовы ли они выпотрошить вас, истязать, хотя бы вполовину так, как способен я, чтобы узнать то, что давно известно мне? Сердце Кемпа билось всё быстрее, ему всё казалось, что оно должно вот-вот выскочить из груди. Он судорожно качал головой, пытаясь сообразить чего Гриффин от него хочет. – Чем же тогда они лучше меня, милый? Ведь вы упорно добиваетесь того, чтобы вас убили. Неужели вам это нравится? Говорите. – Нет… - прохрипел доктор едва-едва. – Ну а что же тогда, дорогой? Неужели вы в самом деле сделали это только потому, что испугались меня? Или всё же для того, чтобы защитить этих свиней? Ведь вам нечего было меня бояться если бы вы не предали меня. Я бы никогда не причинил вам зла. Рука Гриффина соскользнула с шеи ко лбу Кемпа. Он провёл рукой по мокрому лбу и пригладил сбившиеся, влажные волосы. – В самом деле, ведь я не выношу большинство людей. Все они в сущности не то чтобы плохи, скорее скучны. В них нет и задатка того ума и рассудка, что я так ценю. Вокруг лишь болваны, ослы, глупцы, кретины, имбицилы… Все они! Но не вы. О нет, мой милый, отнюдь не вы! Ведь вы, мой дорогой Кемп, не такой как все остальные. Вы человек исключительный, вы способны меня понять. Вы невероятно сильно отличаетесь от всех тех людей, какими до сих пор я был окружён. А потому, то, что я называю террором было бы адом для всех, кроме вас. Для вас царство мое могло быть сравни небесному, то был бы рай, не так ли, друг мой? Ваше стремление получить признание было бы претворено в жизнь щелчком невидимых пальцев. Что говорить о признании, ведь это мелочи! - рука его скользнула по волосам, спускаясь к затылку, волосы на котором тут же встали дыбом. – Представьте, будто весь Бэрдок – шахматная доска, на который вы – никто иной, как сам король? Доктору вдруг в голову пришло, что предложение это хотя и имело под собой нечто притягательное и заманчивое, имело чересчур много недостатков. К примеру, признание о котором говорил Гриффин было невероятно условно, да и к тому же, было оно направлено исключительно на самого Невидимку, ведь никто не должен был знать личности его сообщника, а, следовательно, Кемп являл бы собой не более чем тень, которую, говоря глядя фактам в глаза, Гриффин не отбрасывал. В противном случае была бы невидимость фиктивна. Выходит, что ничего из обещанного не имело бы отражения в реальности. Всё это лишь слова. Вдруг Гриффин будто мысли читая ответил: – Даже сейчас вы спорите со мной. Вы не прекращаете своих споров чтобы я не говорил. У вас прямо-таки страсть противоречить. Мне иногда кажется, что чтобы вы со мной соглашались мне надобно критиковать самого себя, но я благо понимаю, что ничего полезного в этом занятии я не найду. Что мне до того, что вы согласны с тем, что я дурак? – Ведь я… – Вы желаете сказать, что молчали. И лучше бы вы молчали и дальше. Но ведь у вас, на вашем милом лице всё чёрным по белому написано, доктор. Вы думаете, будто я дурак и ничего не понимаю, поскольку я имел неосторожность безрассудно вам довериться. Спешу вас уверить в противном, я не дурак и очень многое понимаю. Просто мне очень хотелось вам доверять. Однако, вы вивисектор Кемп. Даже через тёмную пелену удушья, доктор испытал укол сильного возмущения от этого заявления. Кемп всегда выступал против вивисекций. Он был в ряду ярых противников этой живодерский, как считал он сам, практики. Но ничего кроме хрипа из его горла не вырвалось, оспорить это высказывание не вышло. – Вы препарировали оказанное вам доверие, вычленив из моих признаний, то, что позволило вам предать меня. Вы использовали мою слабость, чтобы подвергнуть меня всеобщей травле. Вы, как я сумел убедиться, предпочли оказаться по другую сторону доски. Протекторату ферзя вы избрали лучшим вступить с ним в антагонизм. Пожалуйте, да только вы неизбежно мне продуете, как последний идиот. Ладонь впивается в волосы и тянет их, Кемп кривит лицом от боли. – Вы действительно возомнили себя королём, решили, что если в ваших руках власть над глупыми и слабыми людьми, то вы всесильны? Не отвечайте, вы соврете. Ведь вы и себе не готовы в своих слабостях признаться. Но если вы всё же сумеете посмотреть правде в глаза, то обнаружите, как незавидно положение, в которое вы сами себя загнали. От затылка рука вернулась к лицу. Одною рукою он взял доктора за подбородок, другая покрепче взялась за измятый галстук. – А положение таково: чтобы пережить встречу со мной вы должны заслужить моего прощения, но дело в том… Резким движением, намотав замену висельной петли на кулак, он вдавливает Кемпа в постель, а галстук затягивается всё туже, до тех пор, пока доктор не начинает задыхаться. В глазах всё плывёт и темнеет. – Что я не прощаю. И более того, я отплачу вам той же монетой. Такое не смывается мылом, мой чистоплотный друг. Вы, вероятно, полагаете, что я приду по вашу душу, чтобы отнять у вас вашу драгоценную жизнь. Вы ошибаетесь. Это было бы чересчур милосердно, вы этого не заслуживаете. Я вас уничтожу. И пустого места от вас не оставлю. Я обращу в прах всё что вам дорого, ваш дом сожгу дотла, а ваше доброе имя вместе с репутацией обращу в зловонную кучу тряпья. Узел затягивается до предела. Задыхаясь, Кемп судорожно цепляется за предплечье Гриффина, которое кажется ему раскаленным металлом. Обожжённые дважды пальцы бессмысленно скребут по руке. – Вы мне неровня, доктор. Я не стану любезничать с грязным животным. Я съем вас сырым. – выдыхает Гриффин. – Если по-вашему я зверь, мне следует поступать в соответствии со статусом. Я поглощу всё, что делает вас “доктором Кемпом”, до тех пор, пока от вас не останется жалкий кровоточащий кусок плоти, молящий о смерти. К тому моменту вы вероятно успеете поразмыслить о содеянном как следует, быть может переосмыслите свои, так называемые, идеалы. Но это пустой трёп. Разрубленный пополам шмель не может исповедоваться. Гриффин усмехается, слегка распуская узел, позволяя сделать Кемпу жадный судорожный вдох. А затем произносит, поддавшись вперёд ещё сильнее, голос его становятся тише превращаясь в удушливое марево. – От чего вы так дрожите, неужели вам страшно? Кемп вдруг чувствует, как всё столь же невыносимо горячая ладонь, забирается ему под рубашку, хирургическим движением скользя по его грудной клетке, будто примеряясь, где сделать надрез. – Вы так боитесь боли, Кемп. До забавного. Боитесь, и при том сами себе её беспрестанно доставляете. Вся боль, которую вы чувствуете – ваша собственная заслуга. Но как сладка она станет, когда вы окончательно потеряете волю к сопротивлению. В этом будет ваш катарсис, мой дорогой коллега, ваше окончательное освобождение от этой лживой, тошнотворной чистоты. Вы проиграете, но иного вам и не захочется. – Не забудьте надышаться перед смертью. – произносит он, прежде чем совершить резкое движение, вырывавшее Кемпа из его безмятежного сна.