7 minutes in heaven

Квартира Регулус пахла попкорном и чем-то ещё смутно знакомым. Окна были нараспашку — летний вечер впускал внутрь прохладный воздух. Вертин сидела на диване, поджав под себя ноги, и сосредоточенно накручивала на палец короткую светлую прядь, которая вечно выбивалась из её идеального пучка. Пахло от неё зелёным чаем — горьковато и свежо. Она старалась не смотреть слишком часто в сторону Шнайдер. Но это было невозможно. Шнайдер расположилась на ковре, почти у её ног, обхватив колени руками. Тёмные волнистые волосы торчали в разные стороны, и каждый раз, когда она поворачивала голову, эти мягкие завитки подпрыгивали. Пахло от неё апельсинами — терпко и сладко. Вертин каждый вдох ловила этот запах и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Лиля пришла последней — с грохотом, с матом, с чёрным пакетом, в котором лежало кое что интересное. — Я не собиралась, — объявила она с порога. Светлые прямые волосы растрепались от ветра. Голубые глаза блестели азартом. — Но подумала: вы же скучные. Придётся вас развлекать. В пакете оказалась водка. Обычная, дешёвая, с жёлтой этикеткой. Регулус присвистнула, тут же полезла за стаканами, потому что нормальных рюмок у неё не было вовсе. — Охренеть, — сказала Регулус, и это было практически приветствием. Её русые волосы были распущены и торчали в разные стороны. Медные глаза сощурились в одобрительной усмешке. — А говорила, что просто чипсы принесёшь. — Чипсы тоже есть, — отмахнулась Лиля, доставая из пакета пачку. — Без них никак. Вертин хотела сказать, что вообще-то они договаривались на спокойный вечер. Фильмы. Горячий шоколад. Разговоры. Но когда Лиля разлила водку по стаканам, а Шнайдер потянулась к своему, смеясь и сверкнув красными глазами, Вертин поняла: спокойного вечера не будет. И почему-то обрадовалась. Первый стакан выпит. Лиля успела опрокинуть в себя сразу после тоста, не жмурясь, и потянулась за чипсами. Регулус пила мелкими глотками, морщилась, но не отставала. Шнайдер держала стакан обеими ладонями, и каждый раз, когда подносила к губам, Вертин смотрела на её пальцы — длинные, с аккуратным маникюром, без лака, просто ухоженные. Она представляла, как эти пальцы касаются её руки. И тут же выкидывала эту мысль, потому что нельзя. — Ты чего такая напряжённая? — вдруг спросила Шнайдер, повернувшись к ней. Близко. Так близко, что Вертин увидела каждую ресницу, каждый крошечный блик в блеске её зрачков. — Ничего, — слишком быстро ответила Вертин. — Просто много народу. — Нас четверо, — заметила Лиля с полным ртом. — Это нихера не много. — Я и говорю, — Вертин нервно дёрнула пучок. Чёлка слегка упала на глаза. Разлили второй раз. Потом третий. Вертин перестала считать, когда поймала себя на мысли, что ей тепло и хорошо, и что голос Шнайдер — нежный, чуть хрипловатый, стал единственным звуком, который она различает. — Это скука смертная, — заявила Лиля минут через сорок, когда водка кончилась наполовину. Она сидела на подоконнике, болтая ногами, и голубые глаза её слегка остекленели. — Давайте во что-нибудь играть. Регулус, развалившаяся на диване рядом с Вертин, оторвала голову от подушки. — Во что? — Ну не знаю. В правду или действие. — Это детский сад, — фыркнула Регулус, но было видно, что ей нравится. — А тебе лишь бы возразить, — лениво усмехнулась Шнайдер. Она уже перебралась с ковра на диван, поближе к теплу, и теперь сидела в полуметре от Вертин. В полуметре. Вертин чувствовала апельсиновый запах так отчётливо, что кроме него она больше ничего не чувствовала. — Давайте, — выдавила Вертин. Голос не дрогнул. Повезло. Начали с Лили. Правда или действие, Лиля выбрала правду. Регулус спросила: «Самая стыдная ситуация?» Лиля засмеялась. И рассказала о том, как по пьяне завалилась в кусты в парке. Смеялись все, кроме Вертин. Вертин просто сидела, сжимая пальцы в замок, и ждала. Потом спросили её. — Что выбираешь? — Регулус смотрела на неё медными глазами, и в их глубине что-то блестело. Вертин не могла разобрать. — Действие, — сказала Вертин. Она всегда выбирала действие. Правда требовала смелости говорить о себе. А Вертин была смелой, только когда дело не касалось её чувств. Лиля засмеялась ещё больше, хлопнула ладонью по подоконнику. Шнайдер улыбнулась ей так тепло, так открыто, что у Вертин заломило в груди. Регулус помолчала секунду. Потом сказала очень спокойно, почти буднично: — Тогда Вертин и Шнайдер идут играть в «7 минут в раю». Тишина упала на комнату как бетонная плита. — Чего? — переспросила Лиля. — Ты слышала. Чулан у меня в коридоре. Там темно, тесно. Ровно на семь минут. И чтобы без разговоров — я засекаю время!! Шнайдер удивлённо приподняла брови, но не испуганно. Скорее заинтересованно. Её взгляд скользнул по лицу Вертин, задержавшись на её побелевших костяшках, на щеках, которые раскраснелись. — О, — только и сказала Шнайдер. — хорошо. Я не против. Вертин чувствовала, как кровь приливает к лицу и отливает обратно. Сердце колотилось где-то в груди. Она не могла дышать. Не могла думать. Она ощущала только этот терпкий апельсиновый запах, который исходил от Шнайдер. — Иди, — подтолкнула её Регулус, и голос её был мягче, чем обычно. — Просто иди, Вертин. Вертин поднялась на ватных ногах. Шнайдер уже стояла, протягивала ей руку ладонью вверх, как приглашение. — Идём, — сказала Шнайдер. — Не бойся. Я не кусаюсь. В смысле, не больно. Она усмехнулась своей обычной, флиртующей усмешкой, но в уголках глаз, Вертин поклялась бы, было что-то другое. Что-то тихое. Что-то, от чего захотелось разрыдаться. Они вышли в коридор, идя к чулану. Регулус сказала вслед: «Семь минут, я серьёзно!» — и захлопнула дверь, оставив их в полутьме. Чулан оказался маленьким. Узким. Метр на метр, забитый одеждой, пластинками, коробками из-под обуви и сломанным торшером. Когда дверь закрылась, темнота стала настоящей. Абсолютной. Такой, что Вертин не видела собственных пальцев, вытянутых перед собой. — Ты где? — прошептала Вертин. Голос сорвался. — Тут, — ответила Шнайдер откуда-то справа. И тут же горячая ладонь легла на её плечо. — Осторожно, здесь коробка, не наступи. — Я не… — Тише. Пальцы Шнайдер скользнули выше, к шее. Вертин замерла. Она чувствовала каждую подушечку, каждое прикосновение — отрезвляющее, как ледяная вода. Апельсиновый запах заполнил чулан, смешиваясь с пылью. — Знаешь, — тихо сказала Шнайдер, и её дыхание коснулось щеки Вертин. — Я догадывалась. — О чём? — О тебе. О том, почему ты всегда смотришь. Почему соглашаешься на всё, если там буду я. Вертин всхлипнула. Глупо. Смешно. Просто короткий, сорвавшийся звук. — Ты… — Я не дура, Вертин. — Голос Шнайдер стал совсем тихим, почти неразличимым. — Я ждала, когда ты сама скажешь. Но ты тоже ждала. Рука на шее мягко погладила кожу. Потом Шнайдер взяла Вертин за подбородок, не больно, но уверенно, и повернула лицом к себе. Помогло это или нет, в темноте всё равно никакой разницы. — Семь минут, — прошептала Шнайдер. — Мы можем просто стоять. Или можем… — Я люблю тебя, — перебила Вертин, и слова вырвались сами, грубо, некрасиво, со всхлипом и с дрожью в голосе. — Я так давно люблю тебя, что у меня сносит крышу. Я идиотка, я не могла сказать, я боялась всё испортить, я… Шнайдер заткнула ей рот поцелуем. Это был не нежный поцелуй. Жадный. Требовательный. Шнайдер вцепилась в чужие волосы, растрепала пучок, короткие светлые пряди рассыпались, касаясь щёк. Вертин застонала — от неожиданности, от облегчения, от того, что это происходило. Она вжалась в ответ, с силой, почти до боли, прижала Шнайдер к полкам, и та выгнулась, смеясь прямо в губы. — Твою мать, — выдохнула Шнайдер. — Сколько же можно было ждать. — Прости, — шептала Вертин между поцелуями, целуя уголки её губ, щёки, шею. — Прости, я боялась. — Знаю, дурочка. Руки Шнайдер забрались под край её свитера — холодные пальцы коснулись разгорячённой кожи. Вертин вздрогнула и прикусила губу, чтобы не закричать. Теснота чулана давила, но это было хорошо. Идеально. Негде было спрятаться от собственных чувств. Вертин не знала, что сказать. Она потеряла дар речи. Просто стояла, прижимаясь к Шнайдер всем телом, чувствуя каждое движение, каждый вздох. Внизу живота пульсировало горячо и настойчиво, но она боялась сделать лишнее движение — вдруг это сон, вдруг Шнайдер оттолкнёт. Шнайдер вместо этого взяла её за руку. Сплела пальцы. Сжала. — Вертин.. — сказала Шнайдер. — Я серьёзно. Я тоже долго сходила с ума, пока ты рядом. Думала, ты догадаешься. — Ты флиртуешь со всеми, — прошептала Вертин. — Я думала… я думала, это просто шутка.. — Нет. — Шнайдер вдруг прижалась лбом к её лбу, утыкаясь носом. — С тобой не шутка. Только с тобой. За дверью раздался грохот. Голос Лили, пьяный и восторженный: «СЕМЬ МИНУТ ПРОШЛО, ВЫ ЧТО, СДОХЛИ ТАМ?». Потом Регулус, спокойное и насмешливое: «Не лезь, дура, дай им ещё немного времени». Потом смех. Шнайдер поцеловала Вертин в последний раз. Коротко, в уголок губ, почти невесомо. — Выходим? — спросила она. — Не хочу, — честно ответила Вертин. — И не надо. Но они же не отстанут. А потом, — Шнайдер улыбнулась в темноте, и Вертин чувствовала эту улыбку, — весь вечер впереди. А потом ночь. А потом завтра. — Что — завтра? — Завтра я украду тебя у всех. Потому что я очень долго ждала этого момента. Мне так хочется быть ближе. Вертин расплакалась. Тихо, почти беззвучно. Слезы катились по щекам, и Шнайдер слизывала их, целовала мокрую кожу, шептала что-то ласковое, чего Вертин никогда от неё не слышала. Когда дверь чулана открылась, они вышли за руку. Волосы Вертин были растрёпаны, лицо красное. Шнайдер выглядела… счастливой. По-настоящему, без флирта, без игры. Лиля свистнула. Регулус медленно улыбнулась той своей сложной улыбкой, в которой было и облегчение, и радость, и капелька «я же говорила». — Ну? — спросила Регулус. — Мы всё вам расскажем, — сказала Шнайдер, не отпуская руки Вертин. — Потом. А сейчас — налейте ещё. И Вертин, всё ещё пахнущая зелёным чаем, смешанным со слезами, и с апельсиновым запахом на своей одежде, впервые за долгое время выдохнула свободно.