7 minutes in heaven

Вечер тянулся ещё часа два. Или три. Вертин потеряла счёт времени, потому что Шнайдер не отпускала её руку. Сидела рядом, вжавшись плечом, переплетя пальцы так, что разжать было невозможно. Да и никто не пытался. Лиля наливала ещё. Потом ещё. Потом они ели чипсы, и Регулус рассказывала какую-то историю, но никто не слушал. — Ладно, — сказала Лиля, когда часы на стене показали половину первого. — Я спать хочу. Вы где вообще будете? — Я на диване, — Регулус потянулась, хрустнув позвоночником. — Лиля, ты на кресле. А Вертин и Шнайдер… — В спальне, — закончила за неё Шнайдер. Лиля хмыкнула, но ничего не сказала. Только подмигнула Вертин, когда та проходила мимо. Вертин покраснела до корней волос. Хорошо, что в полумраке не видно. Комната Регулус оказалась маленькой. Узкая кровать, стопка книг на полу, белые занавески. Пахло пылью и чем-то сладким — дешёвым освежителем воздуха. Шнайдер закрыла дверь. Щёлкнул замок. И повернулась к Вертин. — Слушай, — начала она, но Вертин не дала ей договорить. Она шагнула вперёд резко, почти агрессивно, и вжала Шнайдер в дверь. Та ахнула, ударившись лопатками о дерево, но тут же рассмеялась тихо. — Нетерпеливая, да? — Я ждала очень долго, — прошептала Вертин ей в губы. — Шнайдер, ты даже не представляешь. — Представляю. Руки Шнайдер легли на её талию, скользнули под край свитера. Пальцы были прохладными — в комнате было холодно, но Вертин горела как в лихорадке. Она накрыла губы Шнайдер своими, грубо, жадно, и та ответила, не отстраняясь, не замедляя. Поцелуй стал глубже. Шнайдер запустила руки в её волосы. Светлые пряди уже давно выбились из пучка, торчали во все стороны, и Шнайдер сжимала их, тянула, наматывала на пальцы. Вертин застонала, прижалась бёдрами к чужому бедру. — Чёрт, — выдохнула Шнайдер, отрываясь от её губ. — Ты вся горишь. — А ты пахнешь очень сладко, — Вертин спустилась губами к её шее, провела языком по ключицам. Пахло апельсинами так отчётливо, что кружилась голова. — Я с ума сходила от этого запаха. Каждый раз, когда ты подходила близко. — Могла бы просто сказать. — Боялась. Шнайдер вдруг резко развернула их, толкнув Вертин на кровать. Та упала спиной на матрас, кровать скрипнула. Сверху навалилась Шнайдер — тёплая, тяжёлая, пахнущая апельсинами и водкой. — Сейчас не бойся, — сказала она серьёзно. — Ничего не бойся. Я тебя не обижу. Никогда. Вертин смотрела на неё снизу вверх. Красные глаза в темноте казались почти чёрными. Тёмные волнистые волосы падали на лицо, и Вертин протянула руку, чтобы убрать их, но Шнайдер перехватила её запястье и зафиксировала над головой. — Лежи, — приказала она. — Дай мне посмотреть. Она провела свободной рукой по её животу, медленно, едва касаясь. От живота вверх, под свитер, выше. Пальцы прошлись по рёбрам, по груди, накрыли её через тонкую ткань лифчика. Вертин выгнулась, выдыхая. — Тихо, — прошептала Шнайдер. — Регулус услышит. — Пошла она, — выдохнула Вертин и сама удивилась своей смелости. Шнайдер засмеялась — беззвучно, дрожа плечами. Потом стянула с Вертин свитер, зацепив пучок, и волосы окончательно рассыпались. Она на секунду замерла, глядя на неё — бледную кожу в тусклом свете уличного фонаря из окна, ключицы, талия, бёдра. — Красивая, — сказала она просто. — Ты такая красивая, Вертин. Ответа не последовало. Вертин потянулась к ней, снимая с неё футболку. Шнайдер помогла, стянула ткань с плеч, бросила на пол. Под ней оказался кружевной чёрный бюстгальтер, и Вертин положила руки на чужую грудь, ощущая насколько она мягкая через кружевную ткань. Шнайдер задышала чаще. Её пальцы вцепились в волосы Вертин, направляя, не давая отстраниться. — Да, — прошептала она. — Вот так. Вертин стянула бюстгальтер, освобождая грудь, и взяла сосок в рот. Сначала языком, легонько, потом втянула, посасывая, прикусывая. Шнайдер всхлипнула, сжала бёдрами её бедро, и Вертин почувствовала, как мокро стало между её собственных ног. Она скользнула рукой по животу Шнайдер, ниже, к краю шорт, быстро сняла их. Шнайдер приподняла бёдра, помогая, и шорты полетели на пол вместе с трусами. Вертин не видела в темноте, но слышала, как ткань шуршит. — Я хочу тебя, — сказала Шнайдер, и голос её дрожал. — Я так давно хочу тебя, ты даже не… Вертин поцеловала её, затыкая. Потом скользнула вниз губами по шее, по груди, по животу, оставляя мокрые следы. Шнайдер развела ноги, когда язык Вертин коснулся её между бёдер. Тесно. Жарко. Вертин прижалась ртом к её клитору — робко сначала, потому что никогда этого не делала. Но Шнайдер выгнулась, застонала громче, и Вертин осмелела. Она лизала, водила языком кругами, то быстрее, то медленнее, прижималась сильнее, когда Шнайдер сжимала её волосы, направляя. — Не останавливайся, — выдохнула Шнайдер. — Пожалуйста, не останавливайся. Вертин и не собиралась. Она вошла пальцами. Сначала один, потом два, чувствуя, как стенки сжимаются. Шнайдер закусила губу так сильно, что показалась кровь. Её бёдра дрожали, грудь вздымалась. — Я сейчас, — прошептала она. — Я сейчас, Вертин, я… Она кончила с тихим, сорванным криком. Всё тело выгнулось, пальцы вцепились в простыни, и Вертин продолжала — языком, пальцами — пока Шнайдер не обмякла, тяжело дыша. Вертин поднялась на локтях. — Иди сюда, — прохрипела Шнайдер, притягивая её к себе. — Вертин.. Она перевернула их — ловко, несмотря на дрожь в ногах — и оказалась сверху. Посмотрела на Вертин так, будто видела впервые. Медленно стянула с неё брюки. Потом трусы. Вертин не сопротивлялась — только зажмурилась от стыда и возбуждения одновременно. — Открой глаза, — попросила Шнайдер. — Смотри на меня. Вертин открыла. Шнайдер опустилась на неё — бедром на её промежность — и начала двигаться. Медленно. Ритмично. Вертин застонала, громко, не в силах сдержаться. — Тише, — усмехнулась Шнайдер, но не остановилась. Она гладила грудь Вертин, второй рукой придерживая её за бедро. Каждое движение волной проходило по телу Вертин, собираясь где-то внизу живота. — Посмотри, какая ты, — шептала Шнайдер. — Красивая. Моя. — Твоя, — согласилась Вертин почти беззвучно. — Всегда была твоей. Шнайдер ускорилась. Вертин вцепилась ей в спину, наверняка оставляя царапины. И когда Шнайдер наклонилась и поцеловала её глубоко, языком, — Вертин кончила. Судорожно, со всхлипами, с дрожью в коленях. Они лежали, тяжело дышащие в унисон. Шнайдер гладила её по голове, распутывая пряди. Вертин уткнулась носом в её шею и вдыхала аромат апельсинов. — Ты как? — спросила Шнайдер через несколько минут. — Жива, — прошептала Вертин. — Кажется. Шнайдер тихо засмеялась. Поцеловала её в макушку. — Это только начало. Утром они вышли на кухню вместе. Вертин покраснела, когда увидела Лилю. Та сидела за столом с кружкой кофе и ухмылялась во все тридцать два. — О, — сказала Лиля. — Слышали. Всю ночь. — Не всю, — возразила Шнайдер без тени смущения. Она наливала себе чай, спокойная, будто ничего не случилось. — Большую часть, — уточнила Регулус, выходя из ванной. Её глаза остановились на Вертин. — Ну что, помогла я тебе? Вертин хотела сказать что-то острое, но вместо этого выдохнула: — Спасибо. — Не за что, — отмахнулась Регулус. — Ты мне полгода ныла в уши про «она никогда меня не полюбит». Я устала слушать. — Я не ныла, — слабо возразила Вертин. — Ныла, — хором сказали Лиля и Регулус. Шнайдер поставила кружку и села на колени к Вертин прямо за столом. Обняла за шею, прижалась щекой к её щеке. — Рассказывайте, — потребовала Лиля, откидываясь на спинку стула. — Подробно. Вы же знаете, я умру от любопытства. — Без подробностей, — твёрдо сказала Вертин, но Шнайдер перебила: — А почему без? — Она улыбнулась той самой своей улыбкой — дразнящей, ласковой. — Могу рассказать. Она очень старалась для первого раза. Вертин закрыла лицо руками. — Так, стоп, — сказал Регулус, отсмеявшись. — Давайте по порядку. Вы в чулане целовались. Потом ночью что было — это мы поняли, но вы скажите сами. И потом. Ты, — она ткнула пальцем в Шнайдер, — ты-то когда поняла, что была влюблена? Шнайдер задумалась. Провела пальцами по волосам Вертин, расправляя их. — Месяца три назад, наверное, — сказала она спокойно. — Мы тогда гуляли. Я всю прогулку любовалась ею. Я замечала каждую деталь в ней, из-за этого я поняла, что влюбилась. — Всё ты замечаешь... — буркнула Вертин из-под ладоней. — Конечно, — согласилась Шнайдер, целуя её в висок. — И как ты краснеешь. И как прячешь глаза. И как поправляешь волосы. — Фу, боже, — сказала Лиля, но без отвращения — с умилением. — Вы такие милые, меня тошнит. — А ты, — Регулус обратилась к Вертин, — когда ты поняла? Что любишь её. Вертин наконец убрала руки от лица. Посмотрела на Шнайдер. Та улыбалась — мягко, без флирта. И Вертин ответила: — В первый день, когда она сказала «привет». Я просто… замерла. И всё. Повисла тишина. Потом Лиля вздохнула, и сказала: — Ладно. Я рада за вас. Но если вы сейчас начнёте снова целоваться при мне — я уйду. — Не начнём, — пообещала Шнайдер. И добавила шёпотом, на ухо Вертин: — Потом. Шнайдер встала с её колен, взяла кружку и подошла к окну. Рассвет был ярким, летним. Но Вертин смотрела не на него. Она смотрела на Шнайдер. На её тёмные волосы, на красные глаза, на улыбку. На то, как она держит кружку обеими ладонями. И думала: «Всё. Наконец-то всё правильно». А Регулус, глядя на них, молча допила свой чай и улыбнулась. Потому что иногда лучшее лекарство от чужих страданий — это бутылка водки, тесный чулан и семь минут, которые растянулись на всю ночь.