Назад в будущее сроком в 10 лет

Осень в Нью-Йорке выдалась на редкость солнечной, но ветреной — жёлто-красные листья срывались с ветвей и кружились в воздухе, прежде чем улечься на дорожках Центрального парка жёстким, шуршащим ковром. Георг фон Трапп шёл по одной из таких дорожек не спеша, заложив руки за спину, как привык делать во время долгих прогулок. Военное пальто из плотной шерсти сидело на нём безупречно, хотя было уже не новым — память о другой жизни, другом континенте. Воротник поднят, поля шляпы отбрасывали тень на лицо, делая его ещё более замкнутым, отстранённым от всего, что происходило вокруг. Он остановился на мгновение, глядя на пруд, где плавали утки, но мысли его были далеко отсюда. Нью-Йорк давил на него своей суетой, гомоном, бесконечными небоскрёбами, заслонявшими небо. Здесь, в парке, было сноснее — можно было хотя бы дышать, чувствовать под ногами не асфальт, а землю, пусть даже городскую, утрамбованную тысячами ног. Он уже несколько дней находился в городе по делам, остановился в отеле, а сегодня выдался свободный час, и он решил пройтись, размять ноги перед утомительными переговорами в военно-морском комитете, которые предстояли ближе к вечеру. Вдалеке послышался детский визг — две маленькие девочки носились по лужайке, собирая листья в огромные кучи и тут же раскидывая их, поднимая в воздух золотые фонтаны. Георг мельком взглянул в их сторону и снова уставился на воду, на отражение серого неба в ряби. Он любил детей, своих — безумно, всей душой, но чужие редко вызывали в нём интерес, скорее лёгкое раздражение своей шумностью. Сейчас ему хотелось тишины, покоя, возможности побыть наедине с собственными мыслями, которые в последнее время становились всё тяжелее. Он не заметил, как одна из девочек, та, что посмелее, вдруг вырвалась вперёд и понеслась прямо по дорожке, уворачиваясь от подруги, которая пыталась её догнать. Визг стал громче, топот маленьких ног — ближе, но Георг, погружённый в свои мысли, опомнился только тогда, когда что-то маленькое и твёрдое врезалось ему прямо в ноги, чуть выше колена, с такой силой, что он покачнулся. Он инстинктивно выставил руку, чтобы сохранить равновесие, и посмотрел вниз. На дорожке, прямо у его ног, сидела девочка лет пяти. Она шлёпнулась на пятую точку и теперь с удивлением таращилась на него снизу вверх, пытаясь понять, что это за препятствие выросло на её пути. Светлые, чуть растрёпанные волосы выбились из косичек, щёки раскраснелись от беготни, а на колготках, кажется, расползалось грязное пятно от упавшего листа, прилипшего к мокрой земле. — Софи, беги! — вдруг крикнула девочка, и её подружка, та, что поменьше и потише, метнулась в кусты и замерла там, как испуганный зайчонок, только глаза блестели из-под листвы, тёмные и настороженные. А сама пострадавшая, вместо того чтобы разреветься или позвать маму, нахмурилась, поджала губы и уставилась на Георга с таким выражением, будто это он был виноват в столкновении, будто он специально вырос на её пути, чтобы помешать игре. — Вы вообще смотрите, куда идёте! — заявила она звонко и строго, как заправская учительница, уперев руки в бока. — Такой большой, а неуклюжий! Я чуть нос себе не разбила! Георг замер. Не от дерзости ребёнка — он слышал и не такое от своих семерых, его трудно было удивить детскими выходками. Его поразило другое: этот тон, этот взгляд исподлобья, в котором смешались вызов и любопытство, и особенно то, как она встряхнула головой, отбрасывая волосы со лба. Жест показался ему до мурашек знакомым. Он где-то уже видел это. Или, вернее, кого-то. — Прошу прощения, фройляйн, — сказал он невольно, и немецкое обращение вырвалось само собой, хотя он уже давно старался говорить по-английски, адаптироваться к новой жизни. — Я действительно был невнимателен. Ты не ушиблась? Девочка встала, отряхнула пальто, задрала голову и оглядела его с ног до головы. Взгляд её скользнул по военному пальто, по шляпе, по лицу, задержался на седине на висках. Она словно оценивала, можно ли этому человеку доверять, или стоит убежать вслед за подругой. — Нет, не ушиблась, — ответила она на чистом английском, но с лёгким, едва уловимым акцентом, который для Георга прозвучал как голос из прошлого, как эхо, долетевшее через океан и годы. — Но вы чуть не раздавили меня! Так не ходят. Надо смотреть под ноги, особенно в парке, тут дети играют. Мама всегда говорит: смотри под ноги, Каролина. А вы, большой дядя, сами не смотрите. — Каролина! — раздался откуда-то сбоку встревоженный женский голос, и Георг выпрямился, поворачивая голову на звук, который заставил его сердце пропустить удар. К ним бежала молодая женщина. Она выскочила из-за поворота дорожки, где, видимо, стояла и разговаривала с другой дамой, укрывшись от ветра за большим раскидистым деревом. Юбка тёмно-синего цвета, простая блузка, потрёпанное пальто накинуто на плечи, рукава болтаются, потому что она не успела его застегнуть. Волосы — короткие, чуть ниже ушей, светлые, растрёпанные ветром, и этот ветер играл ими, бросая пряди на лицо. И лицо... Георг перестал дышать. Воздух застрял в лёгких, не желая выходить. Женщина подбежала, схватила девочку за руку и притянула к себе, одновременно поворачиваясь к нему спиной, загораживая дочь, будто защищая. — Боже мой, простите, ради всего святого! — заговорила она быстро, сбивчиво, тяжело дыша после бега, даже не взглянув на него толком. — Она вечно носится как угорелая, я ей сто раз говорила... Каролина, сколько можно! Ты почему не смотришь? — Она присела перед дочкой на корточки, ощупывая её коленки, заглядывая в лицо, проверяя, не ушиблась ли. — Цела? Ничего не болит? Покажи руки. — Мам, это он не смотрел, — упрямо заявила девочка, показывая пальцем на Георга, и в её голосе звучала твёрдая уверенность в своей правоте. — Я бежала, а он стоит как столб. Как дерево. Я в него врезалась. — Каролина! — Женщина поднялась и наконец обернулась к нему, чтобы лично извиниться, чтобы посмотреть в лицо человеку, в которого врезался её ребёнок. Их взгляды встретились. Мир вокруг словно схлопнулся, сжался до размеров этой аллеи, до расстояния в два шага между ними. Шум парка, крики птиц, далёкий гул автомобилей, шорох листьев под ногами прохожих — всё исчезло, растворилось, осталось только её лицо. Оно изменилось. Исхудало, осунулось, под глазами залегли глубокие тени, словно она давно не высыпалась, у рта пролегла горькая складка, которой раньше не было. Но глаза — эти синие, бездонные глаза, которые когда-то смотрели на него с вызовом во время спора о штормах, которые смеялись во время танца в бальном зале, которые наполнились слезами, когда она уходила, — были теми же самыми. Абсолютно теми же. Мария. Она смотрела на него и, кажется, тоже не верила своим глазам. Рот приоткрылся, щёки побледнели ещё больше, став почти прозрачными, рука, сжимавшая ладошку дочери, дрогнула и сжалась сильнее, до побелевших костяшек. — Фройляйн Мария... — выдохнул Георг, и имя прозвучало хрипло, будто он не говорил вслух десять лет, будто голос отказался ему подчиняться. — Капитан... — ответила она одними губами, беззвучно, и в этом слове, сорвавшемся с её губ, было столько всего: и боль, и удивление, и что-то похожее на ужас. Молчание повисло между ними тяжёлым, почти осязаемым покрывалом, плотным, как туман над горным озером. Он смотрел на неё и не мог насмотреться, боялся моргнуть, боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как видение. Короткие волосы, которые она когда-то отпустила, покинув аббатство, так и остались короткими — ветер трепал светлые пряди, и это делало её похожей на девчонку, на ту самую послушницу, которая ворвалась в его дом с песнями и солнцем в волосах, хотя время уже оставило свои метки, свою печать на её лице. Она похудела, осунулась, но для него она оставалась всё той же Марией — той, что перевернула его жизнь вверх дном и ушла, оставив после себя пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Из кустов вылезла вторая девочка, та, которую звали Софи, робко подошла к женщине и спряталась за её юбку, вцепившись маленькими пальчиками в ткань. Та, которую звали Каролина, наоборот, стояла гордо, переводя взгляд с матери на незнакомого дядю и обратно, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. — Мам? — спросила она громко, нарушая тишину. — Ты чего? Ты знаешь этого дядю? Это тот дядя, про которого ты рассказывала? Про капитана? Мария вздрогнула, будто очнулась ото сна. Посмотрела вниз, на дочь, потом снова на Георга, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на панику, на желание провалиться сквозь землю прямо здесь, на этой усыпанной листьями дорожке. — Мы... — начала она и запнулась, голос сорвался. — Давно. Очень давно. Каролина, иди к Анне. Быстро. — Но мам, я хочу... — Иди! Голос Марии дрогнул, но в нём появилась та самая твёрдость, которую Георг помнил — когда она урезонивала его детей или спорила с ним самим, отстаивая своё мнение. Девочка надулась, но послушно поплелась к подружке, которая всё ещё пряталась за юбкой женщины, подоспевшей следом. Эта женщина — Анна, судя по обращению — остановилась поодаль, взяла обеих девочек за руки и застыла, наблюдая за сценой с живым, жадным любопытством, не сводя с них глаз. Она была примерно одного возраста с Марией, темноволосая, с острым взглядом и насмешливой складкой у губ, одетая просто, но со вкусом. Георг и Мария остались вдвоём на дорожке. Вокруг, как назло, ни души — только листья кружатся и шуршат под ногами, только ветер гуляет по аллее, заставляя Марию кутаться в пальто. — Фройляйн... — начал он, но не знал, что сказать. Слишком много вопросов теснилось в голове, слишком много чувств разрывало грудь. Что ты здесь делаешь? Как ты оказалась в Америке? Почему ушла тогда? Почему не вернулась? — Вы в порядке? — выдавил он наконец банальность, потому что больше ничего не придумал, потому что слова застревали в горле. Мария мотнула головой — коротко, резко, отбрасывая прядь волос с лица. Взгляд её метался по его лицу, будто она тоже пыталась найти ответы, будто пыталась понять, реален ли он, не сон ли это. — Да. Нет. Я... — Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, но дыхание срывалось. — Капитан, я не могу сейчас. Простите. Мне нужно идти. Она сделала шаг назад. — Фройляйн, подождите! — Он шагнул следом, но она выставила руку в останавливающем жесте, и этот жест был таким решительным, таким знакомым, что он замер на месте. — Не надо. Пожалуйста. Я... мне правда пора. — Голос её дрожал, и она уже пятилась, не сводя с него глаз, полных боли и смятения, и в этих глазах плескалось столько невысказанного, что у него сжималось сердце. — Прощайте, Капитан. И прежде чем он успел что-то сказать, прежде чем нашёл в себе силы остановить её, она развернулась и почти побежала к той женщине — Анне. Схватила Каролину за руку, что-то бросила на ходу подруге, быстро, отрывисто, и быстро зашагала прочь по аллее, увлекая за собой дочь. Вторая девочка, Софи, осталась с Анной, провожая их взглядом. Георг стоял как вкопанный. Он хотел броситься следом, удержать, окликнуть, но ноги будто приросли к земле, налились свинцом. Слишком много лет прошло. Слишком внезапно это случилось. Он смотрел, как её фигура удаляется, становится меньше и наконец исчезает за поворотом, скрывается за деревьями. В груди ныло так, словно старое ранение открылось, словно тупая боль, которую он заглушал работой и заботой о детях, вернулась с новой силой. — Красивая женщина, правда? Голос прозвучал совсем рядом, насмешливо, с лёгкой хрипотцой. Георг обернулся. Та самая Анна стояла в двух шагах, держа за руку свою дочку — ту, что пряталась в кустах. Софи теперь с интересом разглядывала его, приоткрыв рот и чуть склонив голову набок. — Вы её подруга? — спросил Георг, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — А вы, я так понимаю, тот самый капитан? — Анна прищурилась, и в её глазах заплясали смешинки, острые, колючие. — Мария мне рассказывала. Ой, не смотрите так волком, не всё, конечно, не все секреты. Но кое-что. Про Австрию, про детей, про гувернантку, которую... — Она сделала многозначительную паузу, поиграла бровями. — Которую капитан чуть с ума не свёл, а потом, кажется, сам свихнулся. Я угадала? Георг почувствовал, как уши начинают гореть, хотя на улице было прохладно. Эта женщина явно не боялась его, несмотря на военное пальто и суровый вид, несмотря на рост и выправку. Она смотрела на него с вызовом и любопытством, как на диковинного зверя в зоопарке. — Где она живёт? — спросил он прямо, решив не тратить время на любезности. — Где работает? — Ого, прямо так сразу? — Анна хмыкнула и покачала головой, будто ожидала чего-то подобного. — А ничего, что она, может быть, не хочет, чтобы вы знали? Десять лет, капитан, это не шутка. Софи дёрнула мать за руку, заныла тоненько: «Мам, я есть хочу, пойдём», но Анна только отмахнулась, не сводя глаз с Георга. — Слушайте, — сказала она, помедлив, и в её голосе появилась сталь. — Я ничего про неё рассказывать не буду. Это не мои тайны. Но если хотите её найти — она работает швеёй в ателье «Золотая игла». Это всё, что я скажу. Остальное сами узнавайте, если она захочет. Она назвала адрес, и Георг мысленно повторил его несколько раз, чтобы запомнить. — Спасибо, — выдохнул он, чувствуя, как внутри загорается надежда. — Погодите благодарить. — Анна вдруг стала серьёзной, даже суровой, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на предупреждение. — Вы, капитан, если надумаете к ней сунуться, учтите: она не та девушка, что десять лет назад. Много всего случилось. Я её не брошу в беде, понятно? Если обидите — я вас сама найду, где бы вы ни были. У меня связи в этом городе, и я умею быть неприятной. Она говорила дерзко, с вызовом, но в глазах мелькнула искренняя тревога за подругу, и Георг это оценил. Он кивнул, принимая условия. — Я понял. Я не обижу. — Ну, посмотрим. — Анна фыркнула. — Софи, пошли, а то правда уже поздно. — Она развернулась и повела дочку в другую сторону, но на прощание бросила через плечо, уже на ходу: — Ателье «Золотая игла». Работает до шести. Если решите нагрянуть — застать её можно только вечером, когда смена кончается. Но предупреждаю: она может и не обрадоваться. Они ушли, и их шаги затихли в шорохе листьев. Георг остался один посреди аллеи, усыпанной жёлто-красным ковром. Ветер трепал полы пальто, швырял в лицо холодные пригоршни листвы, заставлял щуриться. Он снял шляпу, провёл рукой по волосам, пытаясь унять дрожь в пальцах, и глубоко вздохнул, наполняя лёгкие осенним воздухом. У Марии есть ребёнок. Девочка лет пяти. Мысль эта обожгла его, но странно — не ревностью, а чем-то другим, чему он не мог подобрать названия. Она была одна, без мужа, Анна ничего не сказала про мужчину. Но девочка... девочка с дерзким взглядом, которая смотрела на него, как на врага. Чья она? Этот вопрос повис в воздухе, и ответа на него не было. — Фройляйн Мария, — прошептал он в пустоту, и имя прозвучало горько и сладко одновременно. Он медленно пошёл обратно к выходу из парка, но мысли его были уже далеко — в Бруклине, в тесной комнатке, где пахнет дешёвым мылом и тканью, где, может быть, прямо сейчас Мария укладывает спать девочку с дерзким взглядом и светлыми косичками. Он должен её увидеть. Снова. Поговорить. Узнать всё. Но сначала — вернуться в отель и решить, как подступиться к женщине, которая ондесять лет назад разбила ему сердце, а сегодня появилась из ниоткуда и разбила его снова, одним только взглядом своих синих глаз.