Назад в будущее сроком в 10 лет

Глава 2. Отражения Номер в отеле Георга был дорогим и безликим — именно такие Капитан Фон Трапп предпочитал, когда приходилось останавливаться в городе. Ничего лишнего, ничего, что отвлекало бы от мыслей или напоминало о доме. Кровать с безупречно белым бельём, письменный стол у окна, тяжёлые, слегка громоздкие шторы, скрывающие вид на бесконечные огни Нью-Йорка. Но в этот вечер даже такая обстановка не помогала. Георг сидел в кресле у окна, не зажигая света, и смотрел, как за стеклом загораются тысячи окон. В руке он держал давно остывший кофе, который машинально поднёс к губам и поморщился от горечи. Мысли возвращались к одному и тому же, снова и снова, как заезженная пластинка, которую невозможно остановить. Мария. Он закрыл глаза и увидел её такой, какой она была сегодня в парке — испуганной, похудевшей, с тёмными кругами под глазами, но всё равно прекрасной. И эту девочку — Каролину. Светлые волосы, тот же дерзкий взгляд, та же манера встряхивать головой. Чья она? Этот вопрос въелся в мозг острой занозой, и чем больше Георг думал об этом, тем сильнее росла внутри глухая, тянущая боль. У неё есть ребёнок. Значит, есть мужчина… Или был, если уж на то пошло. Анна ничего не сказала о муже Марии, но это ничего не значило — она явно не собиралась раскрывать чужие секреты первому встречному. Мысль о том, что Мария принадлежала кому-то другому, что её губы целовал кто-то другой, что кто-то другой имел право называть её своей, обжигала такой острой ревностью, какой Георг не испытывал уже много лет. Но он не имел на это никакого права — и это было хуже всего. Георг поставил чашку на столик и откинул голову на спинку кресла, уставившись в потолок, где играли отблески уличных огней. Воспоминания нахлынули, как волна, смывая всё настоящее, унося его назад, в Австрию, в тот вечер, который он прокручивал в голове тысячи раз за эти десять лет. *** Айган. Грандиозная вечеринка Эльзы. Георг помнил каждую деталь того вечера с пугающей отчётливостью. Смех гостей, звон бокалов, Мария в новом платье, которое ей так шло, пытающая усмирить его непослушных, перевозбужденных детей. А потом — лендлер. Музыка, которая заставила их двигаться в одном ритме, дышать в одном темпе. Её рука в его руке, хотя его перчатки не давали настоящий полноты ощущений, её глаза, смотрящие на него так, будто он был единственным мужчиной на свете. И это головокружительное чувство, когда мир перестаёт существовать, и остаются только они вдвоём. А в самой середине танца — пауза. Мгновение, когда он держал её за руку, и воздух между ними искрил так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и вспыхнет пламя. Он должен был сказать ей что-то тогда. Должен был остановить, не отпускать. Боже! Он ведь действительно еле-как сдерживал себя, чтобы не поцеловать губы гувернантки своих летей прямо перед всеми своими гостями! Вместо этого он просто стоял и смотрел, как она смущённо подносит руки к покрасневшим щекам, а потом убегает вместе с детьми — сначала в сад, а потом, после выступления детей, и вовсе из его жизни. Почему он не пошёл за ней, когда она не спустилась сразу к ужину? Этот вопрос мучил его все эти годы. Гордость? Глупая мужская гордость, которая не позволяла бежать за женщиной, пока в доме полно гостей? Вряд-ли. Или эта проклятая привычка контролировать всё, держать эмоции в узде, которая досталась ему от морской службы и смерти Агаты? Нет, просто он думал, что было бы уместно… Какое он имел право? Баронесса Шредер была элегантная, умная, расчётливая. Она появилась в нужный момент, после смерти его горячо любимой, дорогой жены, заполнила пустоту, которую оставил уход Агаты, а потом и Марии, и он позволил себе думать, что это и есть правильный выбор. Ровня по положению, по воспитанию, но не по взглядам на жизнь. Никаких глупых сантиментов, никаких порывов — спокойная, достойная старость с достойной женщиной, разве об этом мечтают не все аристократы, такие же как Капитан фон Трапп? Георг горько усмехнулся в темноте. Какой же он был дурак! Он вспомнил утро, когда Мария ушла. Эльза тогда сказала что-то — он уже не помнил точных слов, что-то о том, что Мария сама решила уехать, что она поняла свою ошибку, что аббатство — её истинное призвание, что она скучала по нему всем сердцем. Он поверил тогда той глупой записке. Или сделал вид, что поверил, потому что так было легче. Легче, чем признаться самому себе, что девушка с короткими волосами и синими глазами вывернула его душу наизнанку и ушла, даже не оглянувшись. Девушка, которая была всего лишь гувернанткой его детей! Неужели только «всего лишь»? Только спустя несколько дней, когда Эльза с триумфом начала обсуждать детали свадьбы, он осознал содеянное. Он смотрел на неё — безупречную, холодную, красивую — и вдруг с отвратительной ясностью понял, что не хочет просыпаться рядом с ней каждое утро, не хочет слышать её голос вместо звонкого смеха Марии, не хочет делить с ней старость. И уж тем более не хочет отдавать детей в приют, когда недавно нашел с ними общий язык! Георг все же поехал в аббатство, но оказалось, что уже слишком поздно. Мария ушла, и даже преподобная мать не знала — или не хотела говорить — куда. Десять лет! Десять лет он носил это в себе. Воспитывал детей, учился жить в новой стране, убеждал себя, что всё к лучшему. А сегодня Мария возникла из ниоткуда, и старая рана открылась, заболела так, будто её поставили только вчера. Георг провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами жёсткую щетину. В зеркале напротив мелькнуло его отражение — постаревшее, усталое, с глубокими морщинами у рта. Ох, если бы Мария хотя бы хотела взглянуть на него, она не стала бы этого делать! Кто хочет смотреть на стареющего капитана дальнего плавания? Георг поднялся, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Внизу, в двенадцати этажах под ним, Нью-Йорк жил своей ночной жизнью — неоновые вывески, фары автомобилей, спешащие куда-то люди. Где-то там, в этом муравейнике, была она. Спала, наверное, или сидела над шитьём, или укладывала ту самую девочку с дерзким взглядом в кроватку, напевая колыбельную. Мысль о ребёнке снова кольнула, но теперь к ревности примешалось что-то ещё. Любопытство? Нежность? Он видел эту девочку всего несколько минут, но уже успел заметить, как она прижималась к матери, как защищала её от него — чужого дяди в пальто. И этот взгляд, этот вызов в маленьких синих глазах... Господи, она смотрела на него точно так же, как Мария когда-то, когда спорила о том, что детям нужны песни и игры, а не только свистки и скучные прогулки. Чья бы ни была эта девочка, она росла с Марией. А значит, в ней было что-то от Марии. И это почему-то грело душу старого морского капитана. Георг вон Трапп решил, во чтобы то ни стало, снова увидеть Марию, и он это сделает. --- Утро тянулось бесконечно. Георг попытался заняться делами — просмотреть бумаги, подготовиться к встрече, которая должна была состояться после обеда. Но строчки расплывались перед глазами, цифры не хотели складываться, и он поймал себя на том, что в десятый раз перечитывает один и тот же абзац, не понимая ни слова. В конце концов бесконечный день подошел к концу. К шести часам Георг уже был на месте. Поймал такси после обеденной встречи и назвал адрес, который дала Анна. Сердце колотилось где-то в горле, как у мальчишки перед первым свиданием. Георг мысленно выругал себя за эту мальчишескую нервозность — он капитан флота, отец семерых детей, мужчина, прошедший войну и эмиграцию. А боится, как последний трус. Район, куда его привёз таксист, был совсем не похож на Вермонт или даже на приличные кварталы Манхэттена. Узкие улицы, облупленные фасады, вереницы пожарных лестниц, тянущиеся вдоль стен. Люди здесь одевались беднее и смотрели настороженнее. Георг расплатился, вышел и огляделся. Ателье «Золотая игла» располагалось на первом этаже старого здания, между мясной лавкой и забегаловкой, откуда пахло жареным луком и ещё чем-то острым. Витрина была маленькой, пыльной, с выставленным манекеном в недовязанном свитере. Дверь — облезлая деревянная, с колокольчиком. Георг встал напротив, у стены соседнего дома, засунул руки в карманы пальто и приготовился ждать. Время тянулось невыносимо медленно. Он ловил на себе любопытные взгляды прохожих — высокий мужчина в дорогом пальто явно не вписывался в этот пейзаж, но ему было всё равно. Ждать не пришлось долго, через десять минут дверь ателье открылась, и на пороге появилась она. Мария вышла, поправляя воротник пальто — того самого, потрёпанного, вчерашнего. Волосы растрепались ещё сильнее, на щеке — след от грязи. Она выглядела уставшей, разбитой, но при этом — живой. Не видение, не призрак из прошлого. Георг сделал шаг вперёд, и она подняла голову. Их взгляды встретились. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, страх, отчаяние — и она резко развернулась, собираясь уйти обратно в ателье или побежать прочь по улице. — Фройляйн! — окликнул он, и голос прозвучал слишком громко в вечернем воздухе. Она замерла, но не обернулась. Спина ее была напряжена, плечи вздёрнуты, руки вцепились в сумку так, что костяшки побелели. — Фройляйн Мария, — повторил он тише, приближаясь медленно, как к дикому зверю, которого легко спугнуть. — Пожалуйста. Не уходите. Я только хочу поговорить. — Нам не о чем говорить, Капитан, — ответила она, не поворачиваясь. Голос ее был глухой и безжизненный. — Есть о чем. — Он остановился в трёх шагах, боясь подойти ближе. — Прошу вас. Всего несколько минут. Тишина. Мимо прошла женщина с сумками, звякнула крышка мусорного бака, где-то залаяла собака. Мария стояла не двигаясь. — Я не отстану, — добавил он тихо. — Вы же знаете, я упрямый. Она усмехнулась — горько, безрадостно — и наконец повернулась. В глазах её блестели слёзы, которых она отчаянно пыталась не показывать. — Упрямый? Вы себя недооцениваете, Капитан. Вы невероятно упрямы. Георг промолчал. — Там есть кафе, — сказал он наконец, кивая через дорогу, где в окнах забегаловки горел тусклый свет. — Просто посидим. Я не займу много времени. Она смотрела на него долго, изучающе, будто пыталась прочитать ответы на вопросы, которые не решалась задать. А потом, словно приняв какое-то решение внутри себя, медленно кивнула. — Хорошо. Только недолго. Он выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Сделал шаг в сторону, пропуская её вперёд. Она прошла мимо, и он снова уловил этот запах стиранной одежды запах шампуня её волос, у Георга на миг закружилась голова. Пока они шли, он открыл рот, чтобы заговорить, но слова застряли в горле. С чего начать? С извинений? С вопросов? С признаний, которые десять лет ждали своего часа? — Как дети? — спросила она вдруг тихо, обращаясь скорее в воздух, а не к капитану. — Как... как они? Георг моргнул, не ожидая этого вопроса. А потом внутри него что-то дрогнуло, оттаяло. Она спросила о детях. О его детях, которых когда-то учила петь и бегать по горам. Значит, не всё по теряно. Значит, ей не всё равно! — Я вас расскажу в кафе, Фрейляйн, а то много всего случилось за 10 лет, много воды утекло...