Червоточина

Тёмно-серые тени колыхались вокруг неё, танцевали, дрожа от дуновений коридорных сквозняков, преследовали по пятам. Гермиона шла в свою башню. Шла не спеша, несмотря на холод. Гостиная встретит её шумом привычного студенческого веселья, и даже в спальне не удастся найти той тишины, что нужна была прямо сейчас — чем пронзительнее, тем лучше. Ей будто нужно было пространство, чтобы поместить туда свои чувства: они метались в груди, странные и беспокойные, и никак не находили порядка. Она всегда думала, что у неё есть встроенный моральный компас, и он никогда не подводил — Гермиона Грейнджер всегда знала, как правильно. Но сейчас его стрелка колебалась не переставая. Капля за каплей утаивания превращались в обман, а захватывающие умственные упражнения — в жуткую реальность. В воскресенье умер человек. В среду трупов может стать два — не только неизвестного Пожирателя, но ещё и Альбуса Дамблдора — сильного, доброго и хорошего человека. Одно неверное движение… одна мелочь... Чувствовала ли она себя виновной в смерти Бартона? Да. И нет. Разве могли они просчитать такую бессмысленную, невероятную жестокость? Никоим образом, и Гермиона даже не стала дёргаться по этому поводу — на них обоих нет вины. Но чувство глубокой неправильности, отвратительной тяжести на душе — куда его деть? “Я смотрел в его лицо, Гермиона. Я… мне казалось, что это даже не я смотрю, понимаешь? Как же это объяснить… Я будто перестал быть собой, человеком даже быть перестал! Смотрел… как животное. Телом.” Она никогда не видела смерть. Даже её хомячок однажды просто уснул — папа унёс его куда-то, сказав, что положил спать до весны в норку, и маленькая Гермиона даже не осознала, что произошло. Но она видела Драко. Чувствовала, как потеют его ладони, когда он говорит об этом, как проваливается внутрь взгляд, как странно тяжелеет голова, лежащая у неё на плече — ледяное дыхание Аида будто коснулось Гермионы через него. Тогда её доверху заполняло сочувствие к Драко — и больше ничего, а теперь она осталась наедине с собой, лицом к лицу со своими мыслями. "— Гермиона, ты переживаешь? — Я не знаю. Это просто чудовищно. Но ведь… если бы ты отказался, всё было бы разрушено, разве не так? Всё, что мы пытались сохранить все эти четыре месяца. Твоя жизнь, безопасность твоих родителей. Драко, это ужасно, но ты всё сделал верно." Она схитрила. Ушла в смыслы, когда он спрашивал о чувствах, и не заметила, что схитрила сама с собой. Как обычно. Гермиона никогда не считала такое лукавство проблемой, но после того, что произошло между ними пару часов назад, она чувствовала себя слишком живой, и этот вязкий, слепящий туман, в котором она прятала свои эмоции, был слишком уж очевиден. Она переживала. И даже не столько о смерти Бартона, сколько о том, куда катится она сама. Не слишком ли много она на себя взяла? Где грань, за которую Гермиона Грейнджер не сможет переступить со словами “во благо”? Её моральный компас заклинило, стрелка металась — идти было можно, но не факт, что придёшь в правильное место. Из стены выплыл Почти Безголовый Ник, не обратив на неё внимания, и девушка чуть не прошла сквозь него. Гриффиндорская башня была уже близко. Гермиона слушала гулкий стук своих каблуков по лестнице, редкие перешёптывания портретов на стенах, почти неотличимые от завывания сквозняков. Где-то среди них шелестел и голос её совести, сетуя, что она сбивается с пути. Вот только… куда ей нужно? Может быть, стрелка вовсе не сломалась, она просто перестала понимать что такое “север”? Таких странных вещей её совесть никогда не спрашивала — ясное дело, она должна стремиться к добру. Но что такое добро? Быть безупречной или защищать то, что тебе дорого? Обычно эти вещи как-то не вступали в противоречие. Но время лёгких путей прошло, очевидно: теперь недостаточно “просто поступать правильно” — мир стал сложнее. А компас не сломан. Просто перестали работать заводские настройки, и теперь ей самой надо выбрать, что считать севером. Тогда стрелка перестанет колебаться.