Синергия: Вне зоны контроля

Спортивный блок просыпался рано. В шесть утра коридоры уже гудели от топот кроссовок, лязга железа в тренажёрном зале и резких команд тренеров. Это был привычный, отлаженный механизм, в котором Чонгук чувствовал себя рыбой в воде. Сегодня он пришёл в зал в пять тридцать. Юнги, который плёлся следом, даже не удивился — просто молча занял соседний тренажёр, наблюдая за другом краем глаза. Чонгук не разговаривал. Он просто делал подход за подходом, выжимая из мышц всё до последней капли, словно пытался физической болью заглушить что-то другое. — Тридцатый, — выдохнул Мин, когда Чонгук перевалил за очередную серию жима лёжа. — Ты сегодня хочешь сломать штангу или себя? Чон не ответил. Он положил гриф на стойку и сел, свесив руки между коленей. Футболка промокла насквозь, волосы слиплись от пота, дыхание было тяжёлым и рваным — но внутри всё равно оставалось это противное, липкое чувство, от которого он не мог избавиться. «Ты используешь меня как костыль». Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возникло лицо Чимина в ту секунду, когда их тела столкнулись. Расширенные зрачки, чуть приоткрытые губы, этот запах — приторный, дразнящий персик, который пробился сквозь слой блокаторов и ударил в голову  сильнее любого допинга. — Гук, — голос Юнги вырвал его из этого  странного оцепенения. — Ты меня слышишь? — Да. — Тогда скажи, сколько будет дважды два, потому что выглядишь так, будто твой процессор перегрелся. Чонгук поднял голову и посмотрел на друга. Мин стоял напротив, скрестив руки на груди, с тем самым выражением лица, которое означало: "Я никуда не уйду, пока ты не расскажешь". — Он сказал, что я использую его как костыль, — наконец выдавил альфа. — Кто? — Пак. Юнги нахмурился, явно не понимая. — Ты хоть сформулируй нормально. Что значит "костыль"? Чон провёл ладонью по лицу, чувствуя, как мышцы лица сводит от напряжения. — Мы делали это чёртово упражнение на равновесие. Стоять на одной ноге. Он ходил вокруг, дышал в спину, трогал... поправлял осанку. А потом я потерял равновесие, схватил его за талию, чтобы не упасть, и он сказал... сказал, что я держусь за него как за костыль. Друг молчал несколько секунд, переваривая информацию. — То есть ты схватил Пака за талию? — Я не хотел! Это рефлекс. — Конечно, рефлекс, — Мин усмехнулся, но смех был каким-то нервным. — И что потом? — Потом я ушёл. — Просто ушёл? — А что я должен был сделать? Остаться и извиниться?— Чонгук резко поднялся, и штанга на стойке жалобно звякнула. Он меня провоцировал весь вечер! Ходил кругами, дышал в затылок, трогал спину... А когда я сорвался — он ещё насмехался. — Ты слышишь себя?— Юнги сдела шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ты, Чон Чонгук, которого вся команда боится, на которого защитники смотреть не могут без содрогания, сейчас сидишь и жалеешься, что какой-то танцор вывел тебя из себя. — Он не "какой-то танцор". В зале повисла тишина. Альфа сам не понял, зачем сказал это, но слова уже вылетели. Юнги смотрел на него с новым, почти изучающим выражением. — То есть,— медленно произнёс Мин, — он  для тебя теперь не просто "Пак из танцевального"? — Не искажай мои слова. — Я не искажаю. Я просто констатирую факт, — альфа подошёл к скамье и сел, жестом приглашая Чонгука сделать то же самое. — Расскажи мне, что именно тебя бесит. Не абстрактное "он провоцирует", а по факту. Чонгук не сел. Он прошёлся по залу чувствуя, как мышцы всё ещё горят после нагрузки, и пытался собрать разбигающиеся мысли в хоть какую-то внятную картинку. — Он не боится, — наконец сказал он, остановившись у окна. — Я привык, что люди смотрят на меня и...  ну, не боятся, но держат дистанцию. Даже в команде. А этот... он подходит вплотную. Дышит в лицо. Трогает. И делает это так, будто я — его экспонат, который он рассматривает под микроскопом. — Тебя бесит его смелость? — Меня бесит, что я на это ведусь,— выдохнул Чонгук, поворачиваясь. — Я не должен был терять равновесие.  Я не должен был хватать его за талию. Я не должен был... чувствовать его запах. — А что с запахом?— голос Юнги стал тише. — Блокаторы не работают, — альфа потёр переносицу, чувствуя, как к горлу подступает раздражение. — Он маскирует, но не полностью. И этот чёртов персик лезет отовсюду.  Я вчера всю ночь ворочался, потому что мне казалось, что моя подушка пахнет им. — Плохо, — присвистнул Юнги. — Ага, — Чон опустился на скамью напротив друга. — И самое паршивое — я не знаю, что с этим делать. Я не могу отказаться от этой «Синергии». Ректор сказал — это имиджевый проект, отказ невозможен. Но каждый раз, когда я вижу Пака... у меня внутри что-то закипает. И это не только злость, Юнги. Я не понимаю, что это. Мин молчал долго, сцепив пальцы в замок  и глядя куда-то в пол. Когда он заговорил, голос его был непривычно серьёзным. — А ты пробовал с ним поговорить? Не как капитан с танцором, а как человек с человеком? — О чём? "Извини, Пак, твой запах не даёт мне спать"?— Чон усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Хотя бы о том, что вам работать вместе. Что вы оба не дети и можете найти компромисс, — альфа поднял голову, и его глаза блеснули в утреннем свете. Послушай, Гук. Я видел Пака на сцене. Он не просто "танцор". Он — лучший на своём факультете. И он тоже рискует своей репутацией, работая с тобой. Может, если вы оба перестанете видеть  друг в друге врага, станет легче. — Легче — не значит приятно. — А кто обещал приятно? Они замолчали. В зал заглянул тренер Намджун, бросил быстрый взгляд на обоих и, видимо, решив не вмешиваться, так же бесшумно исчез. Чонгук снова посмотрел в окно. За стеклом серый промозглый рассвет. И в этом свете даже его привычный мир — мир футбола, пота и чётких правил — казался каким-то зыбким и ненадёжным. — Ладно,— наконец сказал он, поднимаясь. — Сегодня в шесть я буду там. Но если он снова начнёт свои игры... — Что ты сделаешь? Чонгук не ответил. Потому что сам не знал, что сделает. Альфа вышел из тренажёрного зала с тяжёлой головой и пустой, выжженной грудью. Разговор с Юнги не приносил ничего — только добавил новых вопросов, на которые у него не было ответов. Чон ненавидел вопросы без ответов. На поле любая ситуация имела решение: пас, удар, финт, подкат. Здесь, в мире запахов и касаний, правил не существовало. И это сводило с ума. Коридор спортивного блока встретил его привычным гулом. Утренние тренировки у разных команд шли по расписанию: баскетболисты гремели мячами на площадке этажом выше, плавцы уже наматывали километры в бассейне, легкоатлеты разминались на беговых дорожках. Всё шло как обычно. Только внутри Чонгука всё шло не так. Он направился в раздевалку, чувствуя на себе взгляды. Несколько первокурсников из легкоатлетической команды замерли, пропуская его, и проводили полуиспуганным взглядом. Капитан футбольной сборной всегда производил впечатление — широкие плечи, тяжёлая походка, лицо, на котором редко появлялось  что-то кроме сосредоточенной маски. Но сегодня в его облике было что-то ещё. Что-то, что заставляло даже бывалых спортсменов инстинктивно отводить глаза. Чонгук не замечал этих взглядов. Он шёл, уставившись в пол, и механически переставлял ноги, пока не оказался у дверей раздевалки. Внутри уже собиралась команда. Чонджэ, Сан, Хосок — тот, который из танцевального, но почему-то постоянно торчал у них, — и ещё несколько человек. Юнги зашёл следом, бесшумно опустился на скамью рядом с Чонгуком и принялся перематывать голеностоп эластичным бинтом, даже не глядя на капитана. Раздевалка гудела привычными звуками: хлопали дверцы шкафчиков, шуршала форма, кто-то перекидывался шутками. Чон сидел на скамье, сжимая в руках недопитую бутылку с водой, и смотрел в одну точку на стене. Его форма уже была надета, бутсы зашнурованы, защита закреплена. Внешне он был готов на сто процентов. Внутри — не на один. — Капитан, — Чонджэ подошёл, осторожно касаясь его плеча. — Ты в порядке? Мы уже выходим? Чонгук поднял голову, и нападающий сделал шаг назад. Не потому, что капитан смотрел зло — нет, это было хуже.  Он смотрел пусто. Так смотрят на поле, когда игра уже проиграна, а финальный свисток ещё не прозвучал. — Выходим, — голос Чона прозвучал глухо, почти безжизненно. — Построение у входа. Парни зашевелились, застёгивая последние замки и поправляя гетры. Чонгук поднялся, чувствуя, как привычная тяжесть формы оседает на плечах. Футболка сборной, шорты, щитки — всё это было бронёй. Здесь, на поле, он знал, кто он. Здесь не было места сомнениям. Он вышел из раздевалки первым, и команда потянулась за ним. Поле встретило утренней прохладой. Газон был влажным от росы, разметка ярко белела на зелёном фоне. Чонгук глубоко вдохнул, пытаясь наполнить лёгкие привычным запахом травы и земли. Помогло. Немного. Достаточно, чтобы выпрямить спину и сбросить с лица эту дурацкую пустоту. — Разминка! — его голос прозвучал громко, чётко, по-командирски. — Круг по полю. Темп средний. Чонджэ, замыкаешь. Парни побежали, и Чонгук двинулся вместе с ними, чувствуя, как мышцы начинают просыпаться, как кровь разгоняется по венам. Бег всегда был для него медитацией. Ритмичный стук кроссовок по газону, размеренное дыхание, ветер в лицо — всё это помогало отключить голову и просто делать. Сегодня не помогало. Мысли возвращались с каждым кругом, как назойливое насекомое, от которого невозможно отмахнуться. Чимин. Его голос. Его пальцы на позвоночнике. Этот запах, который, казалось, впитался в одежду, и даже после стирки не выветривался. Чонгук ускорился, обгоняя Чонджэ и вырываясь вперёд колонны. Парни переглянулись, но никто ничего не сказал. Капитан сегодня был странным, и лучше было не лезть. После разминки началась основная часть тренировки. Намджун дал установку на отработку стандартных положений — угловые, штрафные, вбрасывания. Чонгук встал в центр штрафной, готовый принимать мяч. Рядом — Сан и ещё два защитника, которые должны были мешать. — Подача! — крикнул тренер. Мяч взлетел над полом, описывая крутую дугу. Чонгук прыгнул, опережая защитника, и принял мяч на грудь. Мгновенная обработка — и удар. Мяч влетел в сетку, не оставляя голкиперу ни малейшего шанса. — Хорошо, — бросил Намджун, но в его голосе не было удовлетворения. — Ещё раз. Чонджэ, подаёшь. Тренировка продолжалась. Чонгук работал как машина — чётко, холодно, без единой лишней эмоции. Он забивал, отдавал пасы, вступал в стыки, подсказывал парням. Но внутри этой машины, глубоко в механизме, застряла песчинка. Маленькая, острая, которая нарушала работу всего механизма. Песчинку звали Пак Чимин. В перерыве между упражнениями, когда команда пила воду, Чонгук стоял в стороне, глядя на поле пустыми глазами. Юнги подошёл, молча протянул бутылку. Чонгук взял, не глядя, и сделал глоток. Вода была тёплой и безвкусной. — Скажи, — негромко начал Юнги, стоя рядом и глядя на поле. — Когда ты думаешь о нём, ты злишься? — Всегда, — ответил Чонгук, не уточняя, на что именно злится. — А ещё что? Чонгук промолчал. Потому что не хотел признаваться даже самому себе, что в этой злости есть ещё что-то. Какая-то липкая, неприятная примесь, которую он не мог идентифицировать. Может быть, досада от того, что проиграл в этой психологической дуэли. Может быть, раздражение на самого себя за то, что вообще ввязался в неё. А может быть... Он оборвал мысль, не давая ей закончиться. — Ничего. Просто злость. — Врёшь, — спокойно сказал Юнги, но давить не стал. — Ладно. До шести ещё весь день. Может, успеешь придумать, как не упасть в грязь лицом во второй раз. Чонгук бросил на друга короткий взгляд, полный обещания, но Мин только усмехнулся и отошёл, подзывая к себе Сана для какой-то индивидуальной работы. Тренировка закончилась через полтора часа. Парни были выжаты как лимоны — Чонгук не щадил ни их, ни себя. Он гонял команду в двусторонке до тех пор, пока у нападающих не начали сводить ноги, а вратарь не перестал реагировать на удары. Только тогда он махнул рукой, отпуская всех. — Завтра в это же время, — бросил он, вытирая пот с лица. — Не опаздывать. В раздевалке стоял привычный гул: парни обсуждали тренировку, шутили, спорили. Чонгук снял форму, бросил в грязное бельё и встал под душ. Ледяная вода ударила по разгорячённому телу, и он замер, чувствуя, как холод пробирается под кожу, вымывая остатки тепла. Он стоял так минуту, две, три. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди. В груди всё ещё горело. Чонгук закрыл глаза и снова увидел Чимина. Не в момент столкновения — а в тот, когда омега сидел в центре зала, скрестив ноги. Спина прямая, затылок открытый, пальцы впиваются в паркет. Он выглядел таким... уверенным. Таким непоколебимым, как скала. И это бесило больше всего. Потому что Чонгук привык быть скалой. А тут появился кто-то, кто не просто не боялся его — кто сам был твёрже, чем весь этот чёртов футбольный блок вместе взятый. — Чёрт, — выдохнул он, открывая глаза и выкручивая кран. Вода перестала литься, и в душевой повисла тишина. Чонгук провёл ладонью по лицу, сгоняя воду, и вышел из кабинки, чувствуя, как холодный воздух обжигает кожу. Он быстро вытерся, натянул чистую одежду и вышел в раздевалку. Юнги уже сидел на скамье, полностью одетый, и листал телефон. — Ты долго, — заметил он, не поднимая головы. — Я уж думал, ты решил утопиться. — Не дождёшься, — буркнул Чонгук, закидывая сумку на плечо. Они вышли из спорткомплекса вместе. Солнце уже поднялось выше, разогнав утренний туман, и кампус жил своей обычной жизнью. Студенты торопились на лекции, в столовую, в библиотеку. Никто не обращал внимания на двух альф, шагающих по аллее. — Ты сегодня идёшь? — спросил Юнги, когда они дошли до развилки. — Куда? — В зал. К Паку. Чонгук остановился. Он не думал об этом — точнее, думал, но старательно отгонял эти мысли. Шесть часов вечера. Зал №4. Паркет, зеркала и этот насмешливый взгляд. — Пойду, — сказал он наконец. — Не могу же я позволить ему думать, что он выиграл. — А он выиграл? — спросил Юнги, и в его голосе не было насмешки — только спокойное любопытство. Чонгук посмотрел на друга. Долго. Тяжело. А потом усмехнулся — той самой кривой, сухой усмешкой, которая не обещала ничего хорошего. — Посмотрим сегодня. Он развернулся и зашагал в сторону общежития, оставляя Юнги одного на перекрёстке. Мин смотрел ему вслед, пока широкая спина не скрылась за поворотом, и только тогда покачал головой. — Доиграется наш капитан, — пробормотал он себе под нос и побрёл на лекцию. Чонгук вернулся в комнату и закрыл дверь. Осталось восемь часов. Восемь часов до того момента, когда он снова встанет босиком на этот проклятый паркет. Восемь часов, за которые нужно было придумать, как не дать этому самоуверенному омеге снова выбить почву у него из-под ног. Он упал на кровать, не снимая кроссовок, и уставился в потолок. Мысли кружились, как мухи над падалью. Чимин. Его голос. Его запах. Его пальцы, скользящие по позвоночнику. Чонгук сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. — Я тебя ненавижу, — прошептал он в пустоту комнаты. И не понял, к кому это было обращено — к Чимину или к самому себе.                                 *** Танцевальный корпус в шесть утра был царством мёртвой тишины. Ни музыки, ни топота, ни голосов — только гул вентиляции, равномерный и монотонный, как белый шум. Коридоры тонули в полумраке, дежурное освещение оставляло длинные тени, которые тянулись за каждым шагом, словно преследовали. Пахло здесь старым деревом, полиролью и пылью — той самой, что годами скапливается в углах танцевальных залов, смешиваясь с мелкими ворсинками от костюмов и крошками канифоли. Чимин любил это время. Любил, когда университет ещё спал, а он уже был на ногах, пробираясь по пустым переходам в четвёртый зал. Здесь, в этом храме тишины и зеркал, он чувствовал себя полновластным хозяином. Никто не смотрел, не оценивал, не шептался за спиной. Только он и паркет. Только движение и дыхание. Сегодня он пришёл в это время не потому, что его мучила бессонница. И не потому, что вчерашняя тренировка с Чонгуком выбила его из колеи. Просто у него был свободный час перед утренней лекцией, а зал никто не занимал до восьми. Идеальное время, чтобы спокойно отрепетировать сольную связку без посторонних глаз и чужой музыки, которая вечно гремит из колонок днём. Он включил свет — верхний, яркий, безжалостный, не оставляющий места теням. Зажмурился на секунду, привыкая к резкости, а затем прошёл к центру паркета. Скинул худи, оставшись в облегающей майке и трико. В зеркалах отразилась его фигура — поджарая, сухая, каждая мышца очерчена так чётко, будто нарисована карандашом. Результат тысяч часов изнурительных тренировок. Результат упорства, с которым он пробивал себе дорогу в этом мире, полном предубеждений против омег. Чимин начал разминку. Разогрев суставов, плавные наклоны, выпады, вращения. Всё на автомате — тело помнило последовательность движений лучше, чем мозг. Мысли текли где-то отдельно, не мешая процессу. Он позволял им течь свободно, как воде, не цепляясь ни за одну, не давая ни одной задержаться дольше нескольких секунд. Он думал о предстоящем фестивале. О сольном номере, который нужно было доделать до конца недели. Хореография была готова на восемьдесят процентов, но финальная часть всё ещё не складывалась — переходы получались смазанными, не хватало той самой искры, которая превращает танец в искусство. Чимин перебирал в голове варианты, прокручивал движения, искал слабое место. Думал о ректоре Паке, который вчера на собрании так многозначительно смотрел в его сторону. Этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, как у человека, который что-то задумал и пока не говорит, но уже смотрит на тебя как на часть своего плана. Чимин не любил такие взгляды. Они всегда означали проблемы. О Чонгуке он не думал вообще. Ну, то есть почти. Вчерашнее "упражнение на баланс" было заурядной рабочей ситуацией. Подумаешь, альфа потерял равновесие и схватил его за талию. Чимин и сам терял равновесие сотни раз, и его хватали за разные части тела десятки партнёров по танцам. Ничего личного. Чонгук оказался неуклюжим и неповоротливым, как и ожидал Пак. Капитан футбольной команды, который не может простоять на одной ноге тридцать секунд — жалкое зрелище. Единственное, что задело Чимина — это реакция альфы. Вместо того чтобы признать свою ошибку и попробовать снова, Чонгук сорвался на крик. Он не умел проигрывать, этот футболист. Не умел принимать поражение с достоинством. И это говорило о нём гораздо больше, чем все его мускулы и капитанская повязка. Если бы Чимин не был профессионалом, он бы рассмеялся ему в лицо. Но он был профессионалом. Поэтому просто сделал замечание, исправил позу и продолжил занятие. А то, что альфа наорал и выбежал — ну, это его проблемы. У Чимина были дела поважнее, чем переживать из-за истерик капризных спортсменов. Он перешёл к отработке прыжков. Взлетел, группируясь в воздухе, приземлился бесшумно, как кошка. Взлетел снова — выше, чище, с идеальным выворотом стоп. Теперь он чувствовал себя хорошо. Тело слушалось, мышцы работали, пот стекал по спине, но это был тот самый пот, за который Чимин платил потом и кровью. Пот победителя. Прыжки сменились вращениями. Чимин кружился, фиксируя точку, чтобы не терять равновесие. Три оборота, четыре, пять — чётко, чисто, без единой запинки. В зеркалах мелькало его отражение — сосредоточенное лицо, прижатые к корпусу руки, натянутые носки. В танце не было места ошибкам. Танец требовал абсолютной дисциплины. Этому Чимин и учил своё тело годами. Когда он остановился, тяжело дыша, в зале по-прежнему было тихо. Только гул вентиляции нарушал идеальную тишину. Чимин опустился на пол, вытянув ноги, и потянулся к носкам, растягивая уставшие мышцы. Мысли снова вернулись к предстоящему дню. После лекции нужно было забежать в костюмерную — проверить, не пришли ли эскизы. Потом обед, и сразу после — два часа репетиции в малом зале. Чимин планировал отработать финальную часть сольного номера, ту самую, которая никак не давалась. А в шесть — снова эта дурацкая «Синергия». Снова Чонгук. Снова паркет, запах мяты и тяжёлые взгляды. «Интересно, он сегодня вообще придёт? — мелькнула мысль, когда Чимин поднимался с пола и шёл к сумке за полотенцем. — Или будет делать вид, что ничего не было?» Чимин усмехнулся, вытирая лицо. Ему было всё равно. Придёт — хорошо. Не придёт — ещё лучше. Он запишет в отчёт, что капитан футбольной команды не явился на совместную тренировку, и снимет с себя ответственность за провал проекта. Чонгук сам себе вырыл яму своей неуклюжестью и истеричностью. У Чимина не было ни желания, ни времени нянчиться с капризным альфой, который не умеет контролировать свои эмоции. Он натянул худи поверх мокрой майки и начал собирать вещи. Бинты в сумку, полотенце туда же, бутылка с водой — в боковой карман. Всё аккуратно, всё на своих местах. Чимин терпеть не мог бардак. Даже в мелочах. Тэхён появился в дверях через час, когда Чимин уже заканчивал сборы. — Ты сегодня рано, — Ким зевнул, поправляя берет. Он выглядел сонным и растрёпанным — видимо, только что встал и даже не успел нормально причесаться. — Я зашёл в твою комнату, а тебя нет. Думал, ты сбежала в Тибет медитировать. — Я репетировала, — Чимин бросил полотенце в сумку, не глядя на друга. — Утренний зал — святое время. Никто не орёт под ухом, не задаёт тупых вопросов, не мешает. — И не хватает за талию, — хмыкнул Тэхён. Чимин остановился и посмотрел на друга с таким выражением, будто тот ляпнул какую-то несусветную глупость. — Ты про вчерашнее? — Ну да. — Ким пожал плечами, прислоняясь к косяку. — Чонгук, баланс, ты, он. Драматичное падение. — Не было никакого драматичного падения, — Чимин застегнул молнию на сумке и закинул её на плечо. Движение было резким, почти агрессивным. — Был неуклюжий альфа, который не умеет держать центр тяжести. Такое случается с новичками на первых занятиях. Он просто оказался слишком тяжёлым, чтобы я мог его удержать. Тэхён прищурился. Он знал Чимина слишком хорошо, чтобы принимать его спокойствие за чистую монету, но пока не мог понять, что скрывается за этой ровной, холодной маской. — И всё? Тебя ничего не... ну, не смутило? — Смутило? — Чимин фыркнул, и в этом звуке было столько искреннего презрения, что Тэхён на мгновение усомнился в своих подозрениях. — Тэ, меня смущает только отсутствие горячей воды в душевых по утрам. А то, что какой-то футболист схватил меня за талию, потому что не мог устоять на своих двоих — это его проблема, не моя. Если он не справится с проектом, ректор Пак снимет с нас обоих ответственность, и я вернусь к сольным репетициям. Мне даже выгодно, чтобы он провалился. Он направился к выходу из зала, и Тэхён поспешил за ним, едва не споткнувшись о порог. Коридор встретил их полумраком и запахом утренней свежести, проникающим через открытые форточки. — То есть ты вообще не переживаешь? — не унимался Ким, догоняя друга и заглядывая ему в лицо. — Не прокручиваешь в голове, как он там на тебя смотрел? Как дышал? Как пах? Чимин резко остановился и обернулся. Так резко, что Тэхён едва не врезался в него. — Слушай, Тэ. — Голос Пака был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась сталь. Та самая сталь, которая позволяла ему выходить на сцену даже с травмой и выступать так, будто ничего не случилось. — Я переживаю о том, что моя сольная программа до сих пор не готова. О том, что в костюмерной опять потеряли мои мерки. О том, что у меня через два часа лекция по истории балета, которую я ненавижу всей душой. Понимаешь? Он говорил без капли эмоций, чётко и холодно, как диктор, зачитывающий новости. — Чонгук для меня — это рабочий момент. Помеха. Головная боль, которую мне навязали сверху. Ничего больше. И если ты думаешь, что я просидел всю ночь, переживая из-за какого-то альфы, который не может простоять на одной ноге три секунды, то ты очень плохо меня знаешь. Тэхён моргнул. Он ожидал другой реакции. Может быть, смущения. Или отрицания. Или хотя бы лёгкого румянца на щеках — того самого, что выдаёт Чимина, когда он врёт. Но Пак смотрел на него с холодным спокойствием человека, которого только что спросили, не переживает ли он из-за вчерашнего ужина в столовой. — Ладно, — Ким поднял руки в примирительном жесте, делая шаг назад. — Ладно, понял. Никаких чувств. Только презрение и профессиональная необходимость. — Именно, — Чимин развернулся и зашагал дальше, чеканя шаг по линолеуму. — А теперь идём, а то опоздаем к первому кофе. У автомата на первом этаже с утра очередь из театралов, и если мы не успеем до восьми, придётся пить эту бурду из пластиковых стаканов. Они вышли из корпуса на аллею. Утренний воздух был свежим, даже прохладным, но уже обещал дневную духоту — небо было чистым, без единого облачка. Чимин шёл быстрым шагом, не глядя по сторонам, его лицо было непроницаемой маской. В голове прокручивались планы на день, расписанные по минутам: лекция, потом обед, потом два часа репетиции в малом зале, и в шесть — снова этот дурацкий проект с Чонгуком. « Может, Чонгук приведёт с собой своего вечно сонного друга, чтобы тот держал его за ручку?» Чимин усмехнулся про себя. Ему было всё равно. Придёт — хорошо. Не придёт — ещё лучше. Он запишет в отчёт, что капитан футбольной команды не явился на совместную тренировку, и снимет с себя ответственность за провал проекта. Чонгук сам себе вырыл яму своей неуклюжестью и истеричностью. Кто не умеет проигрывать — тот никогда не станет победителем. — Ты чего ухмыляешься? — спросил Тэхён, заглядывая ему в лицо. Он шёл рядом, иногда забегая вперёд, чтобы видеть выражение лица друга. — Просто представила, как Чонгук объясняет тренеру, почему сбежал с занятия, — Чимин пожал плечами. Картинка в его голове была такой яркой — красный, сбивчивый голос капитана, недоумение на лице тренера, оправдания, которые звучат всё неубедительнее. — Будет забавно. Ким хотел что-то сказать, но передумал. Он просто покачал головой и ускорил шаг, чтобы не отставать. Они свернули к кофейному автомату, который стоял у входа в главный корпус. Очереди ещё не было — всего пара человек перед ними, — и Чимин успел первым. Пока кофе лился в стаканчик, тёмный и ароматный, он смотрел в окно на пустынное поле. Через час здесь должны были появиться футболисты. Среди них будет и Чонгук. Наверняка снова будет гонять команду так, будто они отстают на три гола. Ругаться, орать, размахивать руками. Чимин наблюдал за этим зрелищем несколько раз, когда проходил мимо. И каждый раз его передёргивало от того, как альфа разговаривал с парнями — на повышенных тонах, с пренебрежением, с уверенностью в своём праве командовать. «Дрессировщик», — подумал Чимин без злости, скорее с лёгким презрением. — «Ему бы не футбол тренировать, а собак в цирке. Эффекта было бы больше». Он взял стаканчик, сделал глоток и поморщился. Кофе был слишком горьким. Как и мысли о предстоящем дне. Но Чимин не позволил этой горечи задержаться на языке — он просто взял сахар, добавил одну ложку, потом вторую, размешал и сделал новый глоток. Лучше. — Ну что, булочка, — Тэхён забрал свой американо, щедро сдобренный сиропом, и подмигнул другу. — Идём покорять науку? — Идём, — Чимин отхлебнул ещё раз и направился к входу в учебный корпус. — Хотя бы потому, что от лекций по истории балета отмазаться нельзя. А от Чонгука — можно. Он не оглянулся. Не посмотрел в сторону поля, где через час должна была начаться тренировка футболистов. Не дал себе ни секунды на размышления о том, что произошло вчера в зале №4. Потому что там нечего было анализировать. Рабочий момент. Профессиональная необходимость. Временное неудобство. И всё. Омега шёл вперёд, прижимая к губам горячий стаканчик, и чувствовал, как внутри разливается привычное утреннее спокойствие. То самое, которое приходит, когда ты точно знаешь, кто ты и чего хочешь. Он был Пак Чимин, лучший танцор факультета искусств, омега, который не нуждался ни в чьей защите. Он строил свою карьеру сам, без подачек и поблажек. Он добивался всего потом и кровью, а не запахом феромонов и умелым флиртом. А Чон Чонгук был просто альфой. Одним из многих. Который завтра, через неделю, через месяц — исчезнет из его жизни так же внезапно, как и появился. И Чимин даже не заметит этого исчезновения. Потому что у него есть танцы. Сцена. Фестивали. Выступления. Ради этого он живёт и дышит. А все эти альфы с их взглядами, запахами и прикосновениями — всего лишь статисты, которые появляются на минуту и тут же уходят за кулисы, чтобы никогда не вернуться. Оставалось только немного потерпеть.