Забыть ради жизни

      Сиире исполняет желание Давида и переносит всех в «Снежную долину», а взамен хочет получить физическое тело и вкусить все прелести жизни. Наследник престола заключает сделку и обещает духу найти подходящее тело после того, как удостоверится в соблюдении условий договора.       Около Ледяной горы был небольшой утес, по которому были раскиданы тела «астрейцев», Фелонии и Одри. Несмотря на большую рану в области груди первым очнулся Давид. Подняв голову, он оглянулся, чтобы найти глазами каждого, кого Сиире пообещал перенести, и, конечно, больше всего хотелось увидеть любимую ведьмочку. Бросив взгляд на край утеса, Давид увидел тело Одри и, несмотря на жгучую боль, принялся ползти к своей возлюбленной. – Одри, любовь моя, – зов Давида прозвучал глухим эхом будто он совершенно один в этом ледяном мире.              Взяв Одри за руку Давид не сразу почувствовал обжигающий до глубины души холод от ее тела. Сначала ему показалось, что пальцы просто озябли – ну конечно, кругом же снег, мороз, неудивительно. Но когда он сжал их в своей ладони, надеясь ощутить хотя бы слабое ответное движение, внутри него что-то оборвалось. Тишина. Ни пульса, ни дрожи, ни вздоха. Только равнодушная неподвижность. – Нет, ты просто спишь…, – прошептал он, хотя где-то глубоко внутри уже знал правду. Но позволить ей войти в сознание означало признать, что его мир разрушен до основания.       Он прикоснулся губами к ее холодным, но все еще таким же нежным пальцам, к бледной щеке, к обычно розоватым губам, которые уже приобрели синеватый оттенок. С каждой секундой надежда таяла, оставляя после себя лишь пустоту. Он гладил ее волосы, такие знакомые, такие родные, и не мог поверить, что эти пряди больше никогда не взлохматятся от ее задорного смеха. Что эти глаза, в которых он тонул сотни раз, навсегда закрыты. – Нет.. нет.. не может быть, – Давид не мог поверить в смерть Одри. В голове демона была лишь одна мысль: «Не уберег, не спас».       Не оставляя надежды, он целовал каждый сантиметр ее лица сквозь слезы и собственную боль. Слезы замерзали на его щеках, но он не замечал холода – внутри полыхал пожар отчаяния, который никто не сможет потушить. Он выл в небо, будто раненый зверь, будто волк, который отбился от стаи и понял, что ему больше незачем выживать. – Ведьмочка, очнись и скажи, что это все глупая шутка. Я не буду злиться. Пожалуйста, очнись, моя любовь. Ты нужна мне. Ты – всё, что у меня есть. Ты – мой мир, – но этот мир рухнул. Ледяные скалы, снег, холод – всё перестало существовать. Осталась только она. Та, ради кого он готов был сжечь этот мир дотла и построить его заново. Без Одри всё теряло смысл: сила, власть, даже сама жизнь. Внутри него разрасталась ледяная пустота, холоднее любой зимы в этом проклятом мире. С каждой секундой, когда её тело оставалось неподвижным, отчаяние сжимало грудь стальными тисками, вырывая наружу боль и отчаяние.       Время потеряло смысл. Давиду казалось, что он сидит здесь уже целую вечность, пытаясь своим теплом, своим дыханием, своей душой вдохнуть жизнь в ту, что стала для него всем. Но Вселенная молчала. Она забрала её, оставив ему лишь оболочку – красивую, но пустую, как вымерзший зимний лес без единой птицы.       И тут он понял, что его любимая Одри не просто замерзла – она ушла от него навсегда. Ушла туда, куда он, демон, не имел права последовать за ней. И впервые за свою невозможно долгую жизнь Давид по-настоящему возненавидел своё бессмертие – за то, что оно обрекало его существовать в мире, где больше не было её.       Давид сидел на коленях, всё ещё сжимая безжизненную руку Одри, когда позади послышался хруст снега – тяжёлый, неровный, словно человек с трудом поднимался на ноги. – Что… что случилось? – голос Микаэля был хриплым и слабым. Архангел с трудом приподнялся, опираясь на руку, и обвёл мутным взглядом ледяной утёс, усеянный телами.       Давид медленно повернул голову. Глаза демона, обычно горящие азартом или гневом, сейчас были наполнены лишь безысходностью, но, когда до его затуманенного горем сознания дошло, кто перед ним стоит, в них вспыхнул безумный, лихорадочный огонь. – Микаэль, – голос Давида сорвался на хрип. Он резко поднялся, пошатнувшись от боли в раненой груди, и в два шага оказался рядом с архангелом. Схватив его за плечи с такой силой, что Микаэль поморщился, Давид прокричал: – Ты! Ты же архангел! Ты можешь исцелять! – он развернул Микаэля лицом к неподвижному телу Одри, лежащему на снегу. – Сделай что-нибудь! Исцели её! Верни её!       Микаэль перевёл взгляд туда, куда указывал Давид. Увидел на снегу темные волосы, неестественный изгиб тонкой руки, и самое страшное – синеватый, оттенок кожи, который не оставлял места для иллюзий. Он видел это сотни раз на поле сражений. Это была смерть. – Давид…, – тихо начал Микаэль, пытаясь мягко освободиться от хватки, но пальцы демона впились в него лишь сильнее. – Не смей! Не смей говорить мне ничего! – взревел Давид, тряся его, – просто сделай это! Ты же исцеляешь! Я видел, как ты поднимал раненых, как затягивались раны! Сделай это для неё! СДЕЛАЙ ЭТО ДЛЯ МОЕЙ ОДРИ!       Микаэль закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Затем посмотрел прямо в безумные, полные надежды и отчаяния глаза наследника престола. В этом взгляде не было вражды. В нём была лишь усталая надежда. – Я не могу, Давид, – голос архангела прозвучал тихо, но с той пугающей уверенностью, которая не терпит возражений, – посмотри на неё. Она не ранена. Она мертва. – НЕТ! – Давид отшатнулся, словно от удара, – ты врёшь! Ты просто не хочешь! – Моя сила – это сила исцеления, – перебил его Микаэль, в голосе которого проскользнули нотки сострадания, – я могу затянуть рану, могу остановить кровь, могу вырвать тело из лап болезни, но я не властен над душой, покинувшей своё тело. Я исцеляю живых, Давид. Я не воскрешаю мёртвых. Это не в моей власти. Это не во власти никого из нас. Слова падали в холодный воздух, как тяжёлые камни. Давид смотрел на Микаэля, и надежда в его глазах угасала, сменяясь чудовищной пустотой. – Никого? — переспросил он шёпотом, в котором не осталось ни гнева, ни силы. Только боль. Микаэль покачал головой, отводя взгляд в сторону, не в силах больше видеть это разрушенное горем лицо. – Прости. Мне очень жаль. Я ничего не могу для неё сделать, – архангелу всеми фибрами души хотелось помочь девушке, которая не так давно стала для него коллегой, стала той самой, ради кого хотелось предотвратить апокалипсис. Именно она вселила во всех «астрейцев» надежду на светлое будущее, но, увы, в этот раз он абсолютно бессилен, как бы это ни было больно признавать. Давид медленно, словно сломанная марионетка, повернулся обратно к телу Одри. Ноги подкосились, и он снова рухнул на колени рядом с ней в снег, даже не почувствовав холода. Микаэль, пошатываясь, подошёл ближе и молча положил руку ему на плечо.