Забыть ради жизни

      Похороны состоялись на закате следующего дня. Решено было хоронить здесь, на утесе у подножия Ледяной горы. Солнце было чужим, бледным пятном за плотной пеленой облаков, словно даже светило оплакивало ту, кого провожали в последний путь.       Фелония, пришедшая в себя лишь к утру, стояла около гроба, её заплаканные глаза, опухшие от слез, не отрывались от девушки. Никто из «астрейцев» никогда не видел демоницу в таком состоянии. Кассиэль, мрачнее тучи, стоял чуть поодаль, сжимая в руке амулет, который когда-то подарил Одри. Его челюсть была сжата так сильно, что, казалось, зубы раскрошатся в пыль. Рафаил после потери зрения стал сильнее ощущать эмоциональную связь с коллегами и помимо своей невыносимой боли он чувствовал страдания каждого. Микаэль произнес несколько слов. О чести. О долге. О светлой памяти. Голос его звучал ровно, но Рафаил, стоящий рядом, чувствовал, как дрожит рука архангела, сжимающая его плечо. Он знал, что Микаэль смотрит на застывшего Давида, и в этом взгляде уже не было прежней искры – только горечь утраты, понятная им всем.       Тело Одри, укутанное в темно-синий сарафан, поместили в импровизированный гроб из прозрачного льда, который вырезал для нее Кассиэль своими клинками. В «Снежной долине» не нашлось другого достойного материала, но лед был чистым и вечным, как память.       Бруно, огромный черный волк, верный спутник Одри, появился утром. Он пришел из заснеженного леса, весь в инее, с диким, затравленным взглядом. Увидев хрустальный гроб, он замер. Затем, поджав хвост и низко опустив голову, он подполз к нему на брюхе, скуля так, что у всех присутствующих сердце разрывалось на части. Он ткнулся влажным носом в лед, прямо туда, где под тканью проглядывалась рука его хозяйки. И завыл. Тоскливо, протяжно, на одной высокой ноте, в которой слились воедино преданность и непонимание смерти. Этот вой, казалось, пронзал небеса, взывая к тем, кто не мог услышать.       Давид стоял в стороне, опираясь на меч, воткнутый в снег. Рана в груди все еще ныла, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Он смотрел, как скорбит зверь, и завидовал ему. Волк мог выть. Мог выражать свое горе. А Давид окаменел. Внутри была только черная, выжженная пустота, в которой эхом отдавался голос Одри: «Демон, ты опять за свое?». Он бы отдал все, чтобы услышать это снова.       Фелония, шатаясь, подошла к гробу и разложила вокруг тела маленькие замерзшие альпийские розы, которые разыскал для нее Рафаил. Она беззвучно плакала, прижимая ладони ко рту. – Прости нас, Одри, – прошептала она одними губами, – мы не уберегли тебя. Ты была... была нашей надеждой.       Кассиэль не выдержал. Резко развернувшись, он отошел к краю утеса и со всей силы ударил кулаком по скале. Лед треснул, окрасившись алым. Боль отрезвила его на секунду, но легче не стало. – Почему она?! – выкрикнул он в пустоту, и ветер унес его крик в белую мглу, – почему всегда уходят лучшие?!       Микаэль подошел к Давиду. Долго молчал, глядя, как ветер треплет волосы демона. – Нам нужно... похоронить её, Давид. Ты должен... мы должны это сделать.       Давид медленно повернул голову. В его глазах плескалась такая бездна боли, что Микаэль на мгновение забыл, как дышать. Эти глаза видели смерть, видели битвы, видели предательства – но никогда еще они не были такими пустыми. – Я сам, – голос Давида прозвучал хрипло, словно чужими губами, – я сам похороню ее. Микаэль кивнул. Никто не посмел возражать. Все смотрели на Давида. А он копал. Голыми руками, не чувствуя, как лед обдирает кожу, как снег забивается под ногти, как кровь смешивается с холодом. Он копал могилу для своей ведьмы у самого края утеса, откуда открывался вид на бескрайнюю белую равнину. Чтобы она видела простор. Чтобы не чувствовала себя запертой.       Кассиэль порывался помочь – Микаэль остановил его жестом. – Не надо. Ему это нужно.       Когда яма стала достаточно глубокой, Давид поднялся. Подошел к ледяному гробу. Бруно, словно поняв, отошел в сторону, жалобно скуля. Давид открыл крышку.       Она лежала все так же неподвижно. Черты лица заострились, кожа приобрела мертвенный, синеватый оттенок. Но для Давида она все еще была прекрасна. Все еще была его Одри.       Он опустился на колени рядом с гробом. Провел ладонью по ее холодной щеке. – Ведьмочка..., – прошептал он так тихо, что даже Бруно не услышал, – прости меня.       А потом случилось то, чего никто не ожидал.       Давид перекинул ногу через край гроба и лег рядом с ней.       Фелония ахнула и прижала ладони ко рту. Кассиэль рванулся вперед, но Микаэль снова остановил его, положив руку на плечо. – Подожди. – Он что, с ума сошел?! – выдохнул Касисэль. – Возможно, – тихо ответил Микаэль, – но это его прощание. Не мешай.       Давид лежал рядом с Одри в тесном ледяном пространстве, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости – прямо в душу. Но ему было все равно. Он просто хотел разделить с ней последнее – смерть – и больше не чувствовать ничего. Он повернул голову и посмотрел на ее лицо. Такое близкое. Такое родное. Такое чужое в своей неподвижности. – Я здесь, ведьмочка, – прошептал он, и его дыхание застыло в воздухе белым облачком, – я с тобой.       Он обнял ее, прижимая к себе, и впервые за все время не пытался согреть. Он больше не дарил ей тепло, он вбирал в себя её холод. Принимал его. Делал своим. Пусть она заберет с собой часть его. Пусть хоть что-то от него останется с ней там, куда она ушла. Снег тихо падал на них, укрывая белым покрывалом. Давид закрыл глаза и прижался губами к ее виску. Так они и лежали – бессмертный и смертная, живой и мертвая, в последнем объятии, которое не могли разорвать ни Боги, ни демоны, ни ангелы, ни сама смерть.       Минуты шли. Или часы? Давид потерял счет времени. Ему казалось, что если он пролежит здесь достаточно долго, то тоже замерзнет. Тоже уйдет. Тоже окажется там, где сейчас она. – Давид, – голос Микаэля прозвучал откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, – нам нужно похоронить ее. Ты должен отпустить. Давид не ответил. Микаэль подошел ближе, опустился на колени рядом с гробом. – Давид, послушай меня. Ты не можешь остаться здесь. Ты не можешь уйти с ней. Она бы не хотела. – Откуда тебе знать, чего бы она хотела? – голос Давида прозвучал глухо, не открывая глаз. – Я знаю, – тихо ответил Микаэль, – потому что она любила тебя. А любящие не хотят, чтобы их любимые умирали следом. Они хотят, чтобы они жили. Помнили. Продолжали.       Давид молчал долго. Так долго, что Микаэль уже решил, что не дождется ответа. Но Давид открыл глаза. Медленно, с нечеловеческим усилием, он отстранился от Одри. В последний раз посмотрел на ее лицо. В последний раз коснулся губами ее губ – холодных, безответных, навсегда замолчавших. – Прощай, ведьмочка, – прошептал он, – я никогда тебя не забуду. Он выбрался из гроба. Пошатнулся, едва устояв на ногах. Микаэль поддержал его, но Давид отстранился – резко, почти грубо. – Не надо. Я сам.       Он закрыл крышку гроба. Сам. Глядя сквозь лед на ее лицо, которое теперь навсегда останется под этой прозрачной гладью. Кассиэль и Рафаил помогли опустить гроб в могилу. Фелония бросила горсть снега на крышку – последнее «прости». Бруно подполз к краю ямы и тихо завыл – тоскливо, протяжно, раздирающе. Давид стоял над могилой и смотрел, как снег заметает лед. Как стираются очертания. Как исчезает она. Когда могилу засыпали полностью, он опустился на колени и положил ладонь на свежий холмик. Холод обжег кожу, но он не убрал руку. – Я вернусь за тобой, – прошептал он одними губами, – я не знаю как, но я вернусь или уйду к тебе. Мы еще будем вместе, ведьмочка. Я обещаю.       Он поднялся и отошел к краю утеса, встав спиной ко всем. Плечи его вздрагивали – то ли от холода, то ли от беззвучных рыданий. Микаэль молчал. Он просто стоял и смотрел на могилу, на заснеженный холмик, под которым навсегда осталась та, кто могла бы изменить так много. В его глазах застыла невысказанная боль. Бруно лег у могилы, положив морду на лапы, и затих – только глаза его блестели от слез. Воздух стал тяжелым, вязким, словно патока. Даже ветер стих, испугавшись. Из тени, отбрасываемой ледяным утесом, отделилась фигура. Высокая, облаченная в плащ. Лицо скрывал глубокий капюшон, но когда незнакомец шагнул вперед, все увидели лишь легкую, едва заметную улыбку. – Давид, – голос был подобен шелесту осенних листьев и далекому грому одновременно. Он проникал в самое нутро, лаская и пугая, – наследник престола Ада. Один из сильнейших демонов своего поколения. И такой… разбитый.       Микаэль инстинктивно шагнул вперед, заслоняя Фелонию и Рафаила. Его ладонь вспыхнула светом. – Сомнус, – выдохнул Микаэль, и в этом одном слове смешалось всё: настороженность, давняя неприязнь и что-то похожее на страх. – Здравствуйте, коллеги, – голос его сочился надменностью, от которой у всех свело скулы, – какая трогательная картина: вы стоите над могилой и не может сделать абсолютно ничего. – Что тебе нужно? – Микаэль шагнул вперед, заслоняя остальных. Ладонь его вспыхнула светом, – ты исчез посреди битвы. Ты бросил нас. А теперь являешься здесь, когда Одри...       Сомнус даже не повернул головы в его сторону. Он смотрел только на Давида. И Давид, несмотря на всю свою боль, вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Я пришел не к вам и уж тем более не собираюсь оправдываться за свой уход с поля боя, – он пренебрежительно повел плечом в сторону «астрейцов», – я пришел к тебе, Давид. Потому что только ты способен меня услышать и, что важнее, способен заплатить мою цену. Давид медленно подошел чуть ближе к бывшему начальнику. В его глазах, мертвых и пустых еще минуту назад, зажегся опасный, лихорадочный огонек безумной надежды. – Цену? – голос его сел до хрипоты, – за что?       Сомнус улыбнулся шире. Эта улыбка не была злой. Она была понимающей. И от этого становилось еще страшнее. – Ты знаешь за что, мальчик. Я вижу твои сны. Вернее, их отсутствие. Ты не спишь с того момента, как нашел её. Ты боишься увидеть её во сне и проснуться. Но что, если я предложу тебе не сон? Что, если я предложу тебе явь?       Он плавно, почти невесомо, поднял руку в перчатке из белого шелка и указал на ледяной гроб, где покоилась Одри. – Я могу вернуть её. Могу вдохнуть душу обратно в это холодное, прекрасное тело. Могу сделать так, что она откроет глаза и улыбнется тебе. Прямо здесь. Прямо сейчас.       Фелония будто хотела что-то сказать. Рафаил лишь слушал и анализировал. Кассиэль выхватил клинки. Микаэль шагнул к Сомнусу, но наткнулся на невидимую стену. – Не подходи, архангел, – лениво бросил Сомнус, не оборачиваясь, – это разговор не для посторонних ушей. Хотя… слушайте. Мне не жалко. Пусть знают цену чуда.       Давид стоял, впившись взглядом в Сомнуса. Сердце его колотилось. – Ты лжешь. Воскрешение не подвластно никому. Микаэль сказал… – Микаэль, – перебил Сомнус с легкой насмешкой, – всего лишь архангел. Да, сильный, да, светлый. Но он – лекарь. А я – проводник. Его сила кончается там, где душа покидает тело. Моя сила начинается там, где душа застывает на пороге между мирами. Душа Одри еще не ушла. Она заблудилась во тьме, оплакивая вас, оплакивая тебя. Я могу привести её обратно.       Тишина стала звенящей. Давид сделал шаг к Сомнусу, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Что ты хочешь взамен?       Сомнус склонил голову набок, и в глубине его капюшона блеснули два красных огонька. – Умный мальчик. Цена проста. Не для смертного, но для тебя – сущий пустяк. Ты сядешь на престол Ада.       Давид замер. Даже «астрейцы», скованные невидимой стеной, перестали дышать. – Что? – переспросил Давид, думая, что ослышался. – Ты слышал. Трон Ада пустует уже слишком долго. Хаос в Преисподней мешает моим сновидцам. Мне нужен порядок. Мне нужен король, который будет править железной рукой, который наведет шороху и в Аду, и на Земле. Тот, кто обладает силой, волей и… мотивацией, – он кивнул на гроб, – ты станешь королем демонов. Полноправным. По всем законам. А взамен я верну тебе твою ведьму, как ты сам ее называешь.       Слова падали в тишину, как капли раскаленного металла. – Это безумие, Давид! – выкрикнул Микаэль, пытаясь пробить барьер, – не слушай его! Он обманет! Воскрешение невозможно! Трон Ада – это не игрушка, это проклятие, и ты сам это прекрасно знаешь! – Молчать! – рявкнул Давид, и в его голосе прорезались нотки истинной силы, той самой, что пугала даже высших демонов. Он повернулся к Сомнусу. Глаза его горели алым пламенем, – ты не обманешь меня, Сомнус. Если ты попытаешься… – О, я и не собираюсь, – перебил его Сомнус с мягким смехом, – я – существо слова. Мне нет нужды лгать. Ты станешь королем – она будет жить. И поверь, она будет жить по-настоящему. Дышать, смеяться, любить. Всё, как ты хотел. Вкус жизни, который она заслужила.       Давид перевел взгляд на ледяной гроб. На силуэт Одри. Вспомнил её смех, её дерзость, её тепло. Вспомнил, как пахли её волосы. Вспомнил, как она называла его «демоном» с такой нежностью, от которой таяли все льды мира. И внутри него что-то щелкнуло. Решение пришло мгновенно, как удар молнии. Как падение в пропасть. Как последний шаг за грань. – Я согласен, – голос Давида прозвучал тихо, но в этой тишине его услышали все. Фелония отвернулась, а в руках ее вспыхнуло пламя, которое она тут же погасила, сжав кулаки. Кассиэль выронил клинок. Микаэль замер с открытым ртом, не в силах поверить. – Давид, нет…, – прошептал Рафаил.       Но Давид уже не слышал их. Он смотрел на Сомнуса, и в его взгляде горела решимость обреченного. – Я согласен на твои условия. Я сяду на этот проклятый трон. Я стану королем Ада. Только…, – его голос дрогнул впервые за весь разговор, – верни её. Пожалуйста.       Сомнус удовлетворенно кивнул. В его улыбке читалось торжество древнего существа, которое только что сделало очень выгодный ход в своей бесконечной игре. – Договор заключен, наследник. Слово дано. А теперь – смотри.       Сомнус уже занес руку, чтобы коснуться ледяной поверхности гроба, как вдруг замер. Его фигура, сотканная из сумерек, словно споткнулась о невидимую преграду. Он медленно, очень медленно повернулся обратно к Давиду. – Ах да, – протянул он с ленивой, почти скучающей интонацией, – совсем забыл. Есть еще одно условие. Совсем маленькое. Пустяковое.       Давид, уже шагнувший следом за ним к гробу, замер на месте. Алый огонь в его глазах полыхнул тревогой. – Говори.       Сомнус склонил голову, и теперь в глубине его капюшона угадывался не просто интерес — древнее, холодное любопытство хищника, наблюдающего за агонией жертвы. – Ты получишь её живой. Она будет дышать, смеяться, злиться, колдовать. Она будет жить полной жизнью, вкусит все те прелести, о которых мечтала. Но... – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, – ты не будешь иметь к этому никакого отношения. – Что это значит? – голос Давида стал опасным, низким. – Это значит, наследник, что ты должен забыть её, – Сомнус произнес эти слова с той же легкостью, с какой другие говорят о погоде, – ты должен делать вид, что между вами все кончено. Вы станете чужими. У тебя будет трон, власть, бессмертие. У неё будет жизнь. Но ваши пути разойдутся навсегда. Никаких отношений. Никаких встреч. Никакой любви. Воздух вокруг словно загустел от напряжения. – Это жестоко, – тихо сказал Рафаил, и в его голосе не было осуждения – только бесконечная усталость и горечь, – Ты предлагаешь ему спасти её ценой собственного сердца. – Я предлагаю сделку, – поправил Сомнус, даже не взглянув на ангела, – я всегда предлагаю только сделки. Ничего личного, ничего жестокого. Просто баланс. Ты получаешь то, что хочешь, но теряешь то, без чего не мыслишь жизни. Разве не в этом суть любой настоящей цены?       Давид стоял неподвижно. Бруно, словно почувствовав неладное, подполз ближе к гробу и зарычал на Сомнуса, но тот даже не обратил внимания на зверя. – Забыть её? – переспросил Давид так тихо, что ветер едва донес его слова, – забыть всё что было? Сомнус вдруг рассмеялся — тихо, мелодично, но от этого смеха у всех по коже побежали мурашки. – О нет, мальчик. Ты ничего не забудешь, – произнес он, и в голосе его зазвучало откровенное злорадство, – Ты будешь помнить всё. Каждое мгновение. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Ты будешь помнить, как любишь её. Как она любит тебя. Ты будешь помнить, что она – твоя жизнь, твой свет, твоё всё. Давид замер, не понимая. – Тогда... что ты хочешь?       Сомнус склонил голову набок, и теперь в глубине его капюшона горели два красных огня – торжествующие, жестокие, довольные. – Ты будешь помнить, но не сможешь ничего сказать. Ты будешь чувствовать, но не сможешь показать. Ты будешь любить, но будешь вынужден делать вид, что между вами ничего нет. Ты будешь слышать её смех, видеть её счастье – и знать, что ты не имеешь права подойти. Никогда. Тишина стала абсолютной. Даже ветер стих, даже снег перестал падать. – Ты хочешь..., – голос Давида сорвался, – ты хочешь, чтобы я делал ей больно? Чтобы я отталкивал её? Чтобы я смотрел, как она страдает от моего холода, и не мог объяснить? – Именно, – кивнул Сомнус с довольной улыбкой, – каждый её вопрос «почему ты стал таким?» будет разрывать твоё сердце. Каждая её слеза будет твоей кровью. Каждое «я тебя ненавижу», слетающее с её губ, будет выжигать твою душу. И ты будешь молчать. Потому что, если ты скажешь правду, если объяснишь ей хоть слово, если попытаешься её обнять – она умрёт. Снова. И в этот раз –навсегда. Давид покачнулся. Ему показалось, что земля уходит из-под ног. – Ты чудовище, – выдохнула Фелония, – ты хочешь, чтобы он мучился вечность. Чтобы она мучилась, не понимая, почему он её отталкивает. Это не сделка – это пытка. – Жизнь – вообще мучительная штука, – философски заметил Сомнус, – я лишь делаю её интереснее. Он снова повернулся к Давиду. – Ты будешь помнить всё, Давид. Каждую ночь ты будешь просыпаться от того, что чувствуешь её запах, но её не будет рядом. Каждый день ты будешь видеть её, но не сможешь прикоснуться. Ты будешь слышать, как она смеётся с другими, и у тебя внутри всё будет обрываться – но на лице должна быть маска спокойствия. Ты будешь её спасителем, которого она будет ненавидеть. Ты будешь её любовью, которую она проклянёт. И ты никогда, слышишь, никогда не сможешь ничего объяснить. – Почему? – голос Давида прозвучал хрипло, почти неслышно, – почему ты так поступаешь с нами? – едва сдерживаясь, процедил Давид сквозь зубы. – Потому что ты слишком сильно её любишь, – просто ответил Сомнус, – и наблюдать за тем, как эта любовь разрывает тебя изнутри, но ты продолжаешь молчать – это самое изысканное удовольствие для такого древнего существа, как я. Трон Ада – это плата за воскрешение. Твои мучения – это плата за моё развлечение.       Он шагнул ближе к Давиду, и тот даже не отшатнулся – стоял, впитывая каждое слово, как яд. – Ты будешь видеть её счастливой. Она будет жить, дышать, любить. Может быть, даже полюбит кого-то другого – время лечит, знаешь ли. А ты будешь стоять в стороне и смотреть. Улыбаться. Кивать. Желать ей счастья. И умирать внутри каждую секунду. Давид молчал. В его глазах больше не было боли – только бездна. – А если..., – начал он, и голос его сел до хрипоты, – если я не справлюсь? Если я скажу ей? – Тогда она умрёт, – пожал плечами Сомнус, – мгновенно. Безвозвратно. И ты будешь знать, что убил её сам. Своим эгоизмом. Своей слабостью. Своей любовью. Сомнус наклонился ближе, чтобы прошептать прямо в душу. – Это и есть моё истинное условие, Давид. Ты не просто откажешься от неё. Ты будешь каждый день делать выбор – сказать или молчать. И каждый день ты будешь выбирать молчание, потому что любишь её сильнее, чем хочешь быть с ней. Ты подаришь ей жизнь ценой своей. Но не смерти – смерти было бы слишком легко. Ты подаришь ей жизнь ценой вечной пытки. Ценой каждодневной смерти внутри себя.       Бруно подполз к Давиду и ткнулся мордой в его ногу, жалобно скуля. Словно чувствовал, какую бездну сейчас перешагнет демон. Давид опустил руку и коснулся головы волка. Провел пальцами по густой шерсти. Посмотрел на гроб. На силуэт Одри. На руку, которую он сжимал всего несколько часов назад, пытаясь передать ей свое тепло. Вспомнил все что было между ними. И понял, что выбора нет. Никогда не было. – Я согласен, – голос Давида прозвучал тихо, но в этой тишине его услышали все, – я сяду на трон. Я буду делать вид, что между нами ничего нет. Я буду молчать. Я буду смотреть, как она ненавидит меня, и не скажу ни слова.       Он поднял глаза на Сомнуса, и в них больше не было боли – только сталь. – Но знай: если она заплачет по моей вине хотя бы раз – я сделаю так, что ты пожалеешь о своём бессмертии. Сомнус склонил голову в насмешливом поклоне. – Угрозы приняты. Но они излишни. Ты будешь идеальным королём, Давид. Потому что внутри тебя уже сейчас пустота, холоднее любой зимы. Осталось лишь дать ей волю.       Он взмахнул рукой, и ледяной гроб начал светиться мягким, перламутровым светом. Фигура Одри дрогнула – впервые за многие часы. – Она вернется через несколько мгновений, – произнес Сомнус, не оборачиваясь, – а ты, Давид, запомни: ни слова. Ни взгляда. Ни прикосновения. Иначе – смерть. Свет вокруг гроба вспыхнул ослепительно ярко.       Давид стоял и смотрел. Внутри него разверзлась такая бездна, что он сам не знал, как ещё держится на ногах. Он будет помнить. Будет любить. Будет смотреть, как она живёт – без него. И никогда, никогда не сможет объяснить. Свечение погасло. Одри открыла глаза. Живая.       А Давид уже делал шаг назад. Первый шаг в вечность одиночества.