Игра подонка

Время не просто шло — оно расслаивалось. Тридцатое августа. Две тысячи восемнадцатый год. Свидание с Даней промелькнуло как вспышка в кино. Он сидел по ту сторону мутного стекла, живой, теплый, в своей знакомой куртке, пахнущий улицей, дождем и табаком. Юля жадно ловила каждое его слово, улыбалась, кивала, говорила, что у неё всё хорошо. На те тридцать минут ей показалось, что она вернулась в мир живых. Но когда свидание закончилось, и Даня ушел назад, в текстуры Санкт-Петербурга, Юлю захлопнуло обратно. Самым страшным в лагере для Юли оказался не быт, а то, как медленно и незаметно внутри неё умирал нормальный человек. Это началось с мелких, бытовых деталей, которые постепенно превращались в психологический кошмар. Юля была обычной домашней девушкой. На воле её утро начиналось с мягкого света, запаха кофе и возможности побыть в абсолютной тишине. В тюрьме тишины не существовало. Вообще. Это был непрекращающийся, давящий акустический шум: кашель пятидесяти женщин в бараке, шарканье сотен ног по плацу, постоянный, надрывный лай конвойных собак за забором и хриплый мат, ставший здесь единственным языком. Юля физически чувствовала, как этот шум проникает ей под кожу, заполняя со временем все мысли. Вскоре у неё начались панические атаки, связанные с потерей приватности. Осознание того, что на неё всегда смотрят, пришло не сразу, но когда укоренилось в голове, стало пыткой. В туалете нет дверей. В душе ты стоишь голая среди сотен чужих, часто изуродованных жизнью тел. На твоей кровати в любой момент могут устроить обыск, перерыв твои немногочисленные личные вещи — бельё, зубную щетку, фотографии Дани. Твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно принадлежит государству, системе, реестру. Юля поймала себя на том, что боится закрывать глаза, потому что даже в темноте собственного разума она видела силуэты надзирателей.  Ей стало казаться, что стены барака медленно сжимаются. Каждую ночь, лежа на жесткой шконке, Юля смотрела в серый потолок и вела страшный, монотонный подсчет дней. Она начала забывать, какая она на самом деле. Из памяти стирались тактильные ощущения: мягкость любимого кашемирового свитера, вкус хорошего вина, ощущение полной безопасности в своей запертой квартире. Вместо этого её сознание заполнили лагерные рефлексы. Юля поймала себя на том, что теперь автоматически прижимает руки за спиной, когда идет по коридору, и вздрагивает от любого резкого звука. ————— Промзона встретила Юлю монотонным ревом ста сорока швейных машин. В цеху пахло машинным маслом, пригоревшей тканью и застарелым женским потом. К середине сентября пальцы Юли, когда-то аккуратно склеивая нарезки видео на экране ноутбука, превратились в сплошную мозоль. Подушечки загрубели, ногти слоились, а под ногтевые пластины намертво въелась серая пыль от тяжелого брезента. Юля вела строчку, до боли закусив губу. Игла с глухим стуком пробивала жесткую ткань. Напротив неё, за точно таким же громыхающим станком, сидела Нинка — бледная, худая, с татуировкой в виде блеклой розы на запястье и хриплым от дешевых сигарет голосом. Нинка резко остановила машинку, откинула готовую брезентовую рукавицу в общую кучу и зыркнула на Юлю из-под тяжелых век: — Тормози, малая. Строчка поплыла. Ща мастер пойдет проверять — завернет всю партию, весь отряд без личного времени оставишь. Нас девки в бараке сожрут. Юля судорожно нажала на педаль, останавливая ход. Руки мелко дрожали от усталости. — Я... я не заметила. Глаза замылились, — тихо ответила Юля, вытирая локтем лоб. От робы пахло чужой, въевшейся хлоркой. — Не заметила она, — Нинка хмыкнула, потянулась и хрустнула спиной. — Ты на лагерь-то посмотри, Юлька. Ты тут уже почти три месяца, а всё как во сне ходишь. Свиданку свою ждешь? Адвоката своего? — Приедет. Тридцатого числа, — Юля упрямо вздернула подбородок, расправляя замятый край брезента.  Нинка посмотрела на неё — без издевки, скорее с какой-то усталой, лагерной жалостью, от которой Юле внутри всегда становилось тошно. — Мой тоже обещал. Первый год писал, шмотки слал, «люблю-куплю» пел. А на второй год передачки стали беднее, потом письма через раз, а потом — тишина. На звонки трубку не берет. Они там, на воле, Юль, быстро остывают. У них там жизнь идет, клубы, девки, пиво по выходным. А у тебя тут — швейка и баланда. Не живи ты этой волей, легче будет. — Даня не такой, — отрезала Юля. Голос прозвучал жестче, чем она ожидала. Она сама удивилась этой лагерной, нагловатой интонации, которая у неё начала появляться. — Он не оставит. Он ради меня... он всё сделает. — Ну-ну, — Нинка снова запустила машинку, цех наполнился треском. — Дай-то бог. Только ты конфеты-то швейцарские, что он в прошлый раз привез, дневальной больше целиком не отдавай. Чай, не барыня. Сама соси, тебе глюкоза нужна, вон зеленая вся ходишь, смотреть страшно. ————— Пятнадцатое октября. Курьер приехал через сорок минут. Даня даже не разулся. Он зашел в прихожую, вытряхнул содержимое пакета прямо на пыльное стекло тумбочки рядом с увядающим фикусом. Хруст пластиковой карты. Две жирные, ледяные дорожки. Даня наклонился, зажмурился и сделал резкий, обжигающий вдох. Через минуту питерское безмолвие взорвалось в его голове безумным, неоновым, фальшивым светом. Сердце моментально разогналось до ста сорока ударов, вышибая из легких остатки удушья. Кашин поднял голову, посмотрел на себя в зеркало дикими, мгновенно расширившимися зрачками и хрипло рассмеялся в пустую прихожую. Он сорвался. Чистый лист был разорван в клочья и втоптан в грязный паркет Петроградки, и Даня с каким-то мазохистским наслаждением полетел на самое дно своего привычного, кокаинового ада. Каждое утро после срыва превратилось для Дани в отлаженный ритуал. Зеркало в прихожей видело, как он капал в расширенные, стеклянные зрачки «Визин» и до боли в деснах чистил зубы, чтобы перебить специфический химический запах. Снаружи ничего не изменилось. Напротив, порошок дал ему ту самую обманчивую, холодную энергию, которой так не хватало последние месяцы. Он снова мог монтировать сутками, снова шутил на камеру, снова казался живым. Ему казалось, что он контролирует вещество. Ему казалось, что так надо. Ради неё. Раз в месяц, в день длительного свидания, Даня сдавал самый главный экзамен в своей жизни. В комнате ожидания он сидел на деревянной скамье, стиснув зубы. Внутри всё горело от зарождающегося кумара — он специально не принял дозу перед поездкой, чтобы Юля, не дай бог, не заметила по глазам или поведению. Его слегка трясло, к горлу подступала тошнота, но Даня сидел с идеально прямой спиной. Когда Юлю вывели к нему через тяжелую железную дверь, он мгновенно нацепил свою самую теплую, самую привычную улыбку. — Привет, Юлька, — Даня крепко обнял её, вдыхая въевшийся в её волосы запах дешевого лагерного мыла и стирального порошка. Даня выложил на стол огромные пакеты с передачкой: там было всё, что она просила, и даже больше. Дорогие шоколадки, её любимый крем для рук, термобелье, книги, сухофрукты. Он потратил кучу денег, чтобы достать лучшее. Весь разговор Даня без умолку трещал, играя роль идеального, сильного парня, у которого на воле всё под полным контролем. — Юль, тебе все привет передавали. Руслан кстати студию расширяет, — Даня весело жестикулировал, заставляя её смеяться. — Фикус твой, кстати, ожил! Я его переставил на подоконник, поливаю, как ты говорила. Всё хорошо, слышишь? Адвокат сказал, на апелляцию есть хорошие шансы. Ты только держись. Юля смотрела на него своими огромными, уставшими глазами, в которых медленно разрастался тюремный ужас. Она ловила каждое его слово как единственную связь с нормальным миром. Для неё Даня в этот момент был богом, святым, титаном, который держит на своих плечах их общее прошлое и будущее. Она верила ему. Верила, потому что его голос не дрожал, а руки, которые он прятал под столом, крепко сжимали её ладони. Даня смотрел на её осунувшееся лицо, на огрубевшие пальцы, видел, как лагерь постепенно стирает из неё прежнюю Юлю, и внутри него всё кричало от боли. Но он улыбался. Он шутил. Он показывал, что у него всё «заебись». — Я люблю тебя, Дань. Спасибо, что ты чистый. — тихо сказала Юля перед тем, как конвой объявил окончание времени. Эти слова ударили Даню под дых хуже любого ножа. Когда железная дверь за Юлей захлопнулась, Даня вышел на крыльцо лагеря. Его колотило уже в открытую. В ушах звенело от её слов: «Спасибо, что ты чистый». Он дошел до машины, заперся внутри, и его лицо мгновенно исказилось от отвращения к самому себе. Даня судорожно достал из кармана куртки заветный сверток, высыпал порошок прямо на панель автомобиля и с мясом втянул его через свернутую купюру. Отпустило через минуту. Обида, вина, страх за Юлю — всё снова за секунду покрылось толстым слоем кокаинового глянца. Даня завел мотор, включил музыку погромче и поехал обратно в квартиру. ————— Кокаиновый глянец сошёл удивительно быстро, обнажив под собой ту самую гниль, которую Даня так отчаянно пытался засыпать порошком. К исходу пятого месяца его «функциональное» употребление окончательно превратилось в классический, грязный марафон. Кашин перестал выходить из квартиры на Петроградке. Стримы были заброшены, менеджер обрывал телефон, пытаясь спасти контракты, но Даня просто выкинул сим-карту в унитаз. Ему стало плевать. На музыку, на канал, на цифры в банке. Весь его мир теперь сузился до размеров тумбочки в прихожей, которая вся была покрыта серыми разводами, царапинами от пластиковых карт и липкими следами от пролитого алкоголя. Красивая графитовая стена в гостиной, которой они так гордились во время ремонта, теперь была завалена пустыми коробками из-под доставки, окурками и пустыми бутылками из-под виски. Фикус Лиззки окончательно высох, превратившись в уродливый, голый скелет из сухих веток, сиротливо торчащий в углу. Даня даже не замечал его. Он гнил. Медленно и страшно.  Дни смешались в одну сплошную, липкую паранойю. Кашин не спал сутками, шныряя по темной квартире с зашторенными окнами, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Ему казалось, что менты вернулись, что Марк всё еще следит за ним через скрытые камеры, которых он не нашел. А когда кокс заканчивался, Даня падал на кирпичные льняные простыни в спальне — грязный, немытый неделями, и  проваливался в тяжелый, наркотический анабиоз на тридцать часов. И именно тогда случился окончательный излом. Он начал пропускать свидания. В первый раз это вышло почти случайно. Даня должен был ехать к Юле во вторник утром. В понедельник он решил принять «последнюю дорожку, чтобы хорошо поспать». Очнулся он в среду вечером на полу в ванной от дикого холода. На экране разбитого телефона светились десятки пропущенных от адвоката и Руслана. Юля прождала его в комнате свиданий, глядя на железную дверь, которая так и не открылась. ————— Первое декабря. Юля сидела на краю своей шконки, обняв колени. В лагерном туалете пахло дезинфекцией, а в самом бараке — мокрыми шерстяными платками. Даня не приехал во вторник. И не позвонил через адвоката. — Эй, Москва, — Нинка подошла к её шконке, бросив на тумбочку кусок черного хлеба и пластиковую кружку с мутным чифирем. — На, глотни. На тебе лица нет. Кинули на свиданку? Юля даже не подняла головы. Глаза были сухими и воспаленными — она выплакала всё ночью, уткнувшись в жесткую, серую подушку, чтобы не будить отряд. — Он заболел, наверное. Или авария, — глухо проговорила Юля в колени. — Руслан бы сказал... Если бы что-то случилось. — Да брось ты, — Нинка села рядом на табурет, понизив голос. — Заболел он. Твой парень — мажор. Деньги есть, тачка есть. Ты думаешь, он один сидит на вашей этой... как её... Петроградке? Да он там мажется вовсю, сто процентов. Юля резко выпрямилась. В её глазах, обычно мягких, сейчас вспыхнула такая глухая, яростная злоба, какую она сама от себя не ожидала. — Заткнись, Нин. Просто заткнись, — прошипела Юля, подавшись вперед. — Ты ничего про него не знаешь.Он суды оплатил. Если он не приехал — значит, не смог. Ногу сломал, умер, сел — что угодно! Но не забыл. Нинка прищурилась, оценивая этот выпад, а потом неожиданно усмехнулась: — О, зубки режутся. Хорошо. Злая ты мне больше нравишься, дольше протянешь. А жрать всё равно надо. Пей чай, дура. Завтра опять брезент шить, силы понадобятся. Нинка встала и ушла в конец барака, а Юля осталась сидеть, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Во второй раз, через месяц, Даня попросту даже не пытался. Он сидел на диване, тупо глядя на собранную сумку с передачкой, в которой медленно портился дорогой шоколад. В руке был зажат чек, а на коленях лежало зеркало. Он просто понял, что не может. Не может нацепить эту фальшивую улыбку, не может чистить зубы до крови, не может врать ей в лицо, смотря в её полные надежды глаза, пока сам он пахнет химической смертью. Он просто упоролся до беспамятства прямо в день встречи, выбрав тупую кокаиновую темноту вместо её лагерной робы. ——————  Прошло полгода. Июльская жара снова накрыла Питер, точно так же, как в день суда. Но в квартире на Петроградке окон не открывали. Там пахло плесенью, табачным дымом и тухлой едой. Даня лежал на полу в прихожей, уткнувшись лбом в пыльный плинтус. Рядом валялся пустой зип-лок. Его колотило от жесткого, черного кумара. В дверь постучали. Это был Руслан, который раз в неделю привозил ему еду, оставляя пакеты под дверью, потому что Кашин никого не впускал. — Дань... — глухо донеслось из-за двери. — Из колонии письмо пришло. Электронное. Юля пишет. Спрашивает, почему ты три месяца не приезжаешь и на письма не отвечаешь. Она думает, что ты погиб, Дань. Или бросил её. Она там с ума сходит, адвокат говорит, её в штрафной изолятор закрыли, потому что она на промзоне работать не может, руки трясутся... Сделай что-нибудь, Кашин. Пожалуйста. Голос Руслана стих, послышались шаги уходящего лифта. Даня лежал в темноте, и из его стеклянных глаз катились медленные, горячие слезы, смывая пыль со щек. Он слышал всё. Каждое слово. Он понимал, что Юля там, в своем сером лагерном аду, сейчас умирает во второй раз — теперь уже от его предательства. Но у него не было сил подняться. У него не было сил даже доползти до телефона. Пол года гниения превратили дьявола Кашина в ничтожество, запертое в собственной элитной могиле на Петроградской стороне. Главным был вопрос, который задал бы любой, кто видел их на том майском новоселье: как? Как парень, который зажимал кулаки до белизны, швырял миллионы на стол адвокатам и готов был с корнем вырвать ворота колонии ради своей Юли, превратился в полуживой труп? Ответ крылся в самой жуткой, извращенной ловушке человеческой  психики. Он любил слишком сильно, но так и не научился быть сильным сам по себе. Он привык, что мир крутится вокруг его треков, его стримов, его жизни. Юля была единственным человеком, который смог вытащить наружу его настоящую, чистую душу. И когда её забрали, Даня лишился не просто любимой девушки — он лишился своего внутреннего стержня. Он не умел быть трезвым для себя. Он оставался чистым только тогда, когда Юля была рядом, когда он мог утыкаться лбом в её колени и чувствовать, как её пальцы перебирают его волосы. Когда Юлю посадили, Даня остался в абсолютном ментальном вакууме. Невозможно три года жить на одном лишь упрямстве и чувстве долга, если внутри тебя по-прежнему сидит голодный, испуганный дьявол. —————  В один из дней Даня выбрал самый темный, прокуренный бар в районе Лиговки. Где музыка играет вперемешку с гулом разговоров, и где всем глубоко плевать, кто ты такой. На нём была какая-то безразмерная, засаленная толстовка, капюшон которой он низко натягивал на глаза, даже когда сидел за стойкой. Он сидел в углу, сгорбившись, как сломанная кукла. Перед ним стоял стакан с дешевым виски, в котором давно растаял лёд, превратив напиток в безвкусную мутную жижу. Почему он здесь? Даня знал ответ, но гнал его от себя, как назойливую муху. Бар был его «анестезией». Дома, на Петроградке, тишина была будто бы агрессивной субстанцией. Она давила на уши, вытаскивала из памяти картинки, от которых начинало тошнить: Юля в кухонном фартуке, смех Руслана, их планы на будущее. Стены квартиры были пропитаны воспоминаниями, и в одиночестве эти воспоминания превращались в галлюцинации. Здесь же, в баре, царил «белый шум». Чужие голоса, звон бокалов, запах дешевого табака — всё это создавало защитный кокон. — Еще один, — буркнул он бармену, не поднимая головы. — Может, хватит? Ты уже третий час тут, — бармен, молодой парень с безразличным взглядом, посмотрел на него как на элемент интерьера. Даня поднял взгляд.  — Налей, — повторил он, и голос прозвучал глухо, как из могилы. Он пил, чтобы отключить ту часть мозга, которая всё еще помнила Юлю. Каждый глоток был актом самобичевания. «Ты обещал, что будешь чист, Кашин. Посмотри на себя». Он специально выбрал этот бар, потому что тут собирались люди, которым тоже было некуда идти. Он искал здесь своего рода «дно», надеясь, что если он упадет достаточно глубоко, то боль наконец притупится. Иногда, сквозь пьяный туман, ему начинало казаться, что он видит её. Вон та девушка у входа, с похожей прической... вон та, что смеется, как она... Сердце пропускало удар, в груди начинало жечь, и Даня судорожно отворачивался, вцепляясь пальцами в край стойки до побеления костяшек. Он ненавидел себя за это предательство. Он ненавидел себя за то, что сейчас не с ней, не у стен колонии, а здесь, в зловонном подвале, убивает последние остатки своей жизни.  Но парадокс заключался в том, что именно эта ненависть заставляла его продолжать.  ————— Лето сменилось зимой, а зима — новой, серой питерской весной. Даня больше не считал месяцы. Время потеряло всякую структуру, превратившись в бесконечное месиво из алкогольного похмелья, кокаиновых отходов и непрекращающегося шума в ушах. В тот вечер в баре на Лиговке было особенно душно. Даня пил водку вперемешку с пивом. Ему нужно было не просто захмелеть, ему нужно было стереть себя, выключить сознание, дойти до состояния абсолютного животного беспамятства. Голова шла кругом, чужие голоса сливались в невыносимый гул, а неоновые вывески расплывались перед глазами кровавыми пятнами. Рядом у стойки терлась какая-то девица. Даня даже не запомнил её лица — размазанная тушь, дешевые духи с приторным запахом вишни, короткая кожаная юбка. Она что-то лепетала ему на ухо, узнав в этом опустившемся, полуживом парне с Ютуба, но Дане было плевать. В его воспаленном мозге отключились последние человеческие предохранители. Остались только тупые, слепые инстинкты и дикое, извращенное желание наказать себя еще сильнее, совершить нечто такое, после чего пути назад уже точно не будет. Он грубо схватил её за локоть и, шатаясь, потащил за собой в глубь коридора, к общему туалету бара. Дверь захлопнулась, отрезав их от основного зала. Пространство три на два метра. Облупившаяся кафельная плитка, тусклый мигающий свет желтой лампочки, вонь хлорки, мочи и табачного дыма. Девица глупо хихикала, что-то шептала, но Даня не слушал. В его голове звенела пустота. Он толкнул её спиной к грязной, исписанной маркерами стене кабинки. Это не было любовью, это не было даже животной страстью — это был простой акт саморазрушения. Хруст расстегиваемой молнии. Шуршание одежды. Даня вжимал её в этот холодный кафель, тяжело, хрипло дыша ей в шею. Запах вишневого парфюма смешивался с удушливой вонью общественного туалета, забивая легкие. Он двигался грубо, в такт какому-то внутреннему, бешеному ритму своего безумия, тупо уставившись взглядом в одну точку на стене — прямо над её плечом, где кто-то нацарапал уродливое, грязное ругательство. Девица стонала, впиваясь ногтями в его куртку, а Даня внутри этой судорожной, пьяной механики чувствовал... ничего. Абсолютный, космический холод. Его тело выполняло фрикции, но сам он словно находился в километре отсюда, наблюдая за этим позором со стороны. И именно в этот момент, на пике этого грязного, подвального безумия, сквозь алкогольный туман в его сознании яркой, неоновой вспышкой пробился один единственный образ. Юля. Юля в серой лагерной робе. Юля, которая прямо сейчас, возможно, сидит на жесткой шконке, обхватив руками колени, и смотрит в темноту барака. Юля, которая отдала свою жизнь, свою молодость и свободу ради того, чтобы он — её Данечка — остался на воле чистым и живым. Юля, которая задыхается от тюремного ужаса, но продолжает верить в него как в бога. А её бог в этот самый момент трахал безымянную шлюху в заблеванном туалете на Лиговке под мигающей лампочкой. Даню накрыло такой волной дикого, парализующего ужаса и отвращения к самому себе, что он резко остановился. Сердце ухнуло куда-то вниз, к горлу подступила тошнотворная, горячая волна. — Эй, ты чего? — недовольно протянула девица, открывая глаза. Даня не ответил. Он отшатнулся от неё, едва не упав, судорожно натянул джинсы. Его трясло так, словно через тело пропустили разряд тока. Лицо исказилось в страшном крике. Он повернулся к раковине, его вывернуло наизнанку желчью и дешевой водкой прямо на забитый окурками слив. — Ну ты и придурок, — зло бросила девица, поправляя юбку и вытирая размазанную помаду. Она толкнула дверь кабинки и вышла, громко хлопнув дверью. Даня остался один. Он включил ледяную воду, судорожно, до боли умывал лицо, пытаясь смыть с себя этот позор, эту невыносимую, липкую грязь. Он посмотрел на себя в разбитое, мутное зеркало.  На него глядело чудовище. Предатель. Ничтожество, которое окончательно растоптало святыню. Он упал на колени прямо на грязный, мокрый пол туалета, уткнулся лицом в ладони и хрипло, страшно завыл, как раненый зверь. ————— Тридцатое августа. Две тысячи девятнадцатый год. Дверь квартиры Руслан выбил её плечом. Замок давно был расшатан Даниными ночными загулами. Даня сидел на полу у графитовой стены, обхватив руками колени, в той же грязной толстовке, в которой два дня назад вывалился из туалета на Лиговке. На тумбочке у высохшего фикуса лежал свежий, наполовину вынюханный зип-лок. — Ах ты тварь, — тихо, со звоном в голосе сказал Руслан, шагнув в комнату. Даня даже не поднял головы, лишь сильнее натянул капюшон. — Свали, Рус. Уйди нахер. Мне плевать. — Тебе плевать?! — Рус взлетел за секунду. Он подскочил к Дане, схватив его за грудки и с силой впечатал затылком в стену. Хрустнула ткань толстовки. — Сегодня тридцатое число, Кашин! Три-дца-то-е! Юля полгода тебя не видела, она там загибается, а ты опять в сопли?! — Отвали от меня! — Даня вдруг зарычал, в его стеклянных зрачках вспыхнула дикая, наркотическая агрессия. Он попытался оттолкнуть друга, замахнулся, но истощенное тело подвело — кулак мазнул Руслану по плечу. — Я не поеду! Ты не понимаешь, сука, я не могу к ней приехать таким! Я гнида, Рус! Я её предал! — Да мне поебать, кто ты! Ты сейчас встанешь и поедешь, даже если мне придется тащить твой труп! — заорал Руслан, сгребая со стола Данин паспорт, телефон и кошелек. Он наотмашь ударил Даню по лицу — отрезвляюще. Кашин отлетел на диван, хватая ртом воздух. Не давая ему опомниться, Руслан схватил со стола заветный белый пакет, швырнул его в унитаз и нажал на слив. — Нет! Ты что творишь, ублюдок?! — закричал Даня, бросаясь к ванной, но Руслан перехватил его, заломил руку за спину и силой поволок к выходу. Даня выл, матерился, цеплялся худыми пальцами за дверной косяк, но Руслан был сильнее. Он буквально вытолкал его на лестничную клетку, запихнул в лифт, а затем — во двор, к заведенной машине. Кашин упирался ногами в асфальт, его трясло от начинающегося кумара и паранойи. Руслан силой вколотил его на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и заблокировал замки. — Сиди тихо, падла. Адвокат уже там. Ты поедешь туда, даже если я тебя свяжу, — тяжело дыша, бросил Рус, срывая машину с места. Комната длительных свиданий встретила их всё тем же полумраком. Даня сидел за столом, намертво сжав зубы. Руслан заставил его вымыть голову на заправке, накачал «Визином» и янтарной кислотой, но скрыть это было невозможно. Кашин похудел килограммов на десять — вот только сидел он на воле. Пальцы мелко, непрерывно дрожали, и он прятал их в карманы новой, наскоро купленной Русом куртки. Тяжелая железная дверь заскрипела. Вошла Юля. Она сделала два шага и замерла. За эти полгода лагерь сделал её еще бледнее, взгляд стал глубже и страшнее, но сейчас вся её тюремная апатия испарилась. Она смотрела на Даню. Кашин попытался выдать свою фирменную улыбку: — Привет, Юль... Извини, что долго не... Голос прозвучал сипло, фальшиво. И Юля всё поняла. Сразу. За одну секунду. Ей не нужно было быть экспертом. Она слишком хорошо знала этот специфический, блуждающий взгляд стеклянных глаз, эту суетливую, дерганую мимику, этот серый цвет лица и поджатые, высохшие губы. Она видела Даню таким в их худшие питерские времена, до всей этой истории. Она медленно подошла к столу, но не села. Юля смотрела на него сверху вниз. — Дань... — тихо, почти беззвучно произнесла она. Её голос задрожал. — Ты торчишь. Кашин дернулся, попытался перевести всё в шутку, заговорить громче: — Да ты чего, Юль, я просто не спал, мы трек сводили, Рус подтвердит... — Не надо, — оборвала она его. Юля посмотрела на его дрожащие плечи, на дорогую передачку, которую Руслан успел собрать на воле, и на её лицо наползла горькая усмешка. Полгода безмолвия, пропущенные свидания, его клятвы... Всё это время, пока она строчила брезент на промзоне по двенадцать часов и задыхалась от панических атак в бараке, засыпая с мыслью, что её жертва спасла его жизнь... он просто упал обратно в свой кокаиновый рай. — Зачем? — Юля сделала шаг назад, словно ей стало противно находиться с ним в одной комнате. Из её глаз хлынули слезы, но лицо оставалось неподвижным, каменным от тюремной привычки держать удар. — Зачем я сюда села, Дань? Ради чего? Чтобы ты сдох на Петроградке с чеком в кармане? Даня сидел, вжав голову в плечи, и впервые в жизни не знал, что сказать дьяволу, который смотрел на него изнутри его собственной совести. Говорить больше было нечего.  ————— Каждый месяц, накануне тридцатого числа, Руслан устраивал один и тот же ритуал. Он приезжал на Петроградку без предупреждения, открывал дверь своим ключом и начинал методичную зачистку. Даня уже даже не пытался прятаться. Он просто сидел на полу, безучастно наблюдая, как Рус переворачивает квартиру вверх дном. — Где? — глухо спрашивал Руслан, швыряя на пол подушки с дивана. Даня молчал, тупо уставившись в стену. Тогда Рус сам находил. Находил за плинтусами, в карманах старых курток, в вентиляции на кухне, в пустых пачках из-под сигарет. Он находил эти проклятые прозрачные зип-локи с белым порошком и волок их в туалет. Хруст пластика. Звук высыпающегося порошка в унитаз. Оглушительный, безжалостный слив воды. — Сука... — хрипел Даня, закрывая лицо руками. Его трясло. Внутри всё сжималось от ярости, кумара и паранойи, но у него не было сил драться с Русланом. Желание упороться боролось в нём с диким, животным стыдом. А потом Руслан силой заталкивал его в ванную. Включал ледяную воду, совал Данину голову под кран, игнорируя маты и хрипы. Накачивал таблетками, силой вливал в него горячий бульон, который привозила Лиза. Он буквально собирал Кашина по кускам — грязного, обдолбанного, потерявшего человеческий облик — и силой заталкивал на заднее сиденье машины. — Ты поедешь к ней, Кашин. Ты будешь смотреть ей в глаза, — цедил Рус, врубая передачу.  И Даня ехал. Каждый месяц Руслан привозил его к воротам колонии как на казнь. На встречах Юля больше не кричала. Она не плакала и не упрекала его. Тот первый шок прошел, уступив место взрослому разочарованию.  Они сидели друг против друга через стол в комнате свиданий. Месяц за месяцем Юля наблюдала одну и ту же картину. Перед ней сидел Даня — вернее, то, что от него осталось. Руслан мог смыть кокс в унитаз, мог заставить его вымыть голову и закапать глаза, но он не мог вернуть Дане душу. Он пытался говорить. Придумывал какие-то глупые, фальшивые истории про работу, про новые треки, но строчки сыпались из него, как сухие листья. — Юль, ну ты как?.. Я вот... мы с Русом студию... — лепетал он, не выдерживая её прямого взгляда. Юля молча смотрела на него. Она видела, что Даня приезжает к ней «чистым» только потому, что Руслан держит его за шиворот. Что вся его трезвость на эти три часа — это просто искусственная ширма, за которой скрывается гниющая, кокаиновая пустота. Она принимала передачки. Кивала. Иногда тихо отвечала на его вопросы. Но между ними выросла невидимая, толстая стена. Юля больше не просила его держаться. Она больше не говорила: «Спасибо, что ты чистый». Самым страшным для Дани было то, что Юля начала отдаляться. Лагерь медленно пожирал её изнутри, лишая нормальных эмоций, а Данино предательство добило остатки её веры в людей. Она смотрела на него не как на любимого мужчину, ради которого пожертвовала свободой, а как на тяжелобольного, чужого человека, которого ей просто искренне, по-человечески жаль. Когда время свидания подходило к концу, Юля вставала, поправляла свою серую робу с биркой на груди и тихо говорила: — Уезжай, Дань. Тебе пора. И Даня возвращался. В машину к молчаливому, презирающему его Руслану. Чтобы через час снова судорожно набирать номер курьера, засыпать тумбочку белым порошком и ненавидеть себя ещё сильнее, зная, что следующий месяц начнется точно так же. —————— Психика Юли, запертая в четырех стенах колонии, начала выстраивать защитные баррикады. Мозг обычной домашней девочки, не готовый к ежедневному лагерному кошмару и предательству любимого человека, просто отказывался принимать страшную реальность. Он начал видоизменять её, сглаживать углы, чтобы Юля окончательно не сошла с ума. Сидя на промзоне и монотонно строча очередной брезентовый шов, она часами крутила в голове их последнее свидание. Глаза Дани, его дрожащие руки, его серый цвет лица... «Да нет, я всё придумываю, — шептала она себе под гул швейных машинок, отчаянно цепляясь за спасительную ложь. — Ну конечно. Он просто устал. Он же работает за двоих. Видео снимает, музыку пишет... Ему тяжело. На нём вся моя защита, все адвокаты, все эти огромные деньги. Откуда мне знать, как должен выглядеть человек на воле, у которого девушку посадили? Он просто вымотан. Он же так мне помог со всем этим... Он не мог сорваться. Не мог». Она пыталась затереть в памяти запах перегара, который Руслан не успел до конца выветрить из Кашина перед свиданием. Она оправдывала Даню перед самой собой, потому что признать правду — признать, что её жертва оказалась напрасной, а её «бог» гниет в питерских барах, — означало добровольно шагнуть в глухую, черную бездну. Но если днем сознанию еще удавалось удерживать эти хлипкие ментальные блоки, то по ночам, когда барак погружался в тяжелый сон пятидесяти женщин, блоки рушились. И начинался настоящий психологический ад. Сны Юли превратились в сюрреалистичный кошмар. Чаще всего ей снился тот парень из Москвы. Тот самый, случайный, которого она ударила в угаре самообороны. Во сне он стоял посреди лагерного плаца — бледный, с пробитой головой, из которой медленно текла темная, почти черная кровь. Он не кричал на неё. Он просто молча смотрел на Юлю своими мертвыми, стеклянными глазами и указывал пальцем на её серую робу, словно говоря: «Ты здесь из-за меня. И ты никогда отсюда не выйдешь». Юля просыпалась в холодном поту, сдерживая крик, чтобы не разбудить конвой, и долго всматривалась в темноту над своей шконкой. Едва она закрывала глаза снова, как картинка менялась. Снился Даня. Но это был не тот Даня, который привозил ей шоколад, и не тот, с которым они смеялись на Петроградке. Во сне он стоял на сцене, перед огромной толпой, и лицо его медленно шелушилось, осыпаясь белым кокаиновым порошком, как штукатурка. Он пел, но вместо голоса из его рта доносился только хриплый, задушенный кашель. Юля пыталась добежать до него, протягивала руки через колючую проволоку, но проволока сжималась на её запястьях, разрезая кожу до костей, а Даня падал навзничь, растворяясь в грязи. А под утро, в самый тяжелый, предрассветный час, приходил Марк. Марк Фелинский снился ей живым. Он сидел в кожаном кресле прямо посреди её лагерного барака, курил дорогую сигарету и ухмылялся своей сытой, торжествующей улыбкой. — Ну что, Юленька? — тихо спрашивал он, пуская дым ей в лицо. — Спасла своего торчка? Посмотри на него. Посмотри, где он, и где ты. Я ведь говорил тебе, что он ничтожество. Вы оба проиграли. Юля просыпалась от резкого звука лагерного рельса — подъём. Барак мгновенно оживал, наполняясь шарканьем ног и матом. Она садилась на кровати, бледная, с бешено стучащим сердцем, и судорожно терла лицо ладонями. Дневные иллюзии про «Даня просто устал» разбивались о ночные кошмары. —————— Двадцать первое октября. Две тысячи девятнадцатый год.  Руслан сидел на кухне в одних трениках, тупо глядя в экран телефона. На часах было начало первого ночи. Он только что вернулся из очередной поездки на Петроградку, где снова выламывал дверь, смывал в унитаз чужие чеки и силой пихал Даню под ледяной душ. Сил не было даже на то, чтобы налить чай. Голова раскалывалась. Внезапный, резкий звонок в домофон заставил его вздрогнуть. Руслан нахмурился. Кого принесло? Даня? Тот едва на ногах стоял три часа назад, он бы не дополз до центра. Руслан подошел к трубке, нажал кнопку: — Кто? — Рус, открой. Это Артём. Руслан замер, решив, что у него самого на фоне Даниного марафона начались галлюцинации. Артём? Тот самый Артём, который пропал с радаров хрен пойми сколько годов назад, оборвав все связи?  Через две минуты в дверь постучали — аккуратно, трижды. Руслан дернул замок и застыл на пороге. Перед ним стоял Тёма. Но не тот зашуганный, вечно дерганый пацан из их старых тусовок. Артём выглядел... нереально. Слишком чистый, слишком правильный для этого промокшего насквозь города. Дорогое черное пальто, от которого пахло хорошим парфюмом и легким табачным дымом, аккуратная стрижка, спокойный, взрослый взгляд. — Привет, Рус, — Артём неловко улыбнулся, переступая с ноги на ногу. — Пустишь? Руслан пару секунд просто моргал, переводя дух, а потом отступил в сторону, освобождая проход. — Ты... ты откуда вообще свалился, блядь? Тёма? Ты живой? — Живой, как видишь, — Артём снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку и прошел на кухню, оглядываясь, словно проверяя, не изменилось ли тут чего. — Я ненадолго, Рус. В Питер буквально на месяц прилетел, по делам. Решил вот к тебе заскочить. Знаю, что поступил как мудак, но... мне надо было. Руслан молча поставил чайник. Руки после тяжелого дня всё еще немного ходили ходуном. — Тебя обыскались все. Куда ты пропал? Артём сел на стул, сцепив пальцы замок. Посмотрел в окно, за которым шумел дождь. — Да заебало меня всё тогда, Рус. Понимаешь? Весь этот наш круг, вечные терки с Даней.  Я чувствовал, что если не вырвусь — сгнию тут вместе со всеми. Короче, мне тетка подсобила. Предложила контракт, стажировку с последующей работой. Я собрал чемодан и улетел во Францию. Руслан обернулся, опершись об столешницу.  — Во Францию? Нихуя себе. — Ну да. Лион, — Артём слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько спокойствия, что Руслану аж завидно стало. — Учу язык, вкалываю на фирме. Телефон сменил, соцсети снес. Я и сейчас-то вернулся только документы кое-какие дооформить и вещи забрать. Восстанавливать старые связи не хочу, честно. Вот, совесть замучила, решил хоть тебя проведать. Руслан молча налил в две кружки крепкий чай, пододвинул одну Артёму, а сам сел напротив, подперев голову кулаком. Внутри всё выло от осознания дикого контраста. Перед ним сидел пацан, который выбрался. Построил жизнь. Дышал чистым воздухом. А Руслан каждый божий день вытаскивал их общего друга из наркотического болота, пока третья их подруга шила брезент в колонии. Артём сделал глоток, зажмурился от горячего пара, а потом, сделав голос чуть тише, спросил: — Слушай, Рус... А как там Юля? Руслан едва не поперхнулся чаем. Сердце ухнуло куда-то в район лагерных нар. — В смысле? — глухо переспросил он. — Да я до тебя заезжал на квартиру Дани… — Артём виновато почесал затылок. — Ну, помнишь, она раньше жила с ним? Думал, хоть привет передам, спрошу, как дела. Постучал — а там дверь открывает какая-то чужая женщина, смотрит на меня как на идиота, говорит, съехали они давно. Я у Дани спрашивать не хочу, а у тебя вот решил узнать. Как она? Они с Даней-то хоть вместе еще? Поженились небось? Руслан посмотрел на Артёма. На его чистое, дорогое пальто в прихожей. На его спокойное лицо человека, который не знает, что такое суды, обыски, и дорожки кокаина на зеркале в прихожей Петроградки. Руслан медленно перевел взгляд на свою кружку, сжал её так, что побелели костяшки, и хрипло, с трудом выдавил: — Тём... Ты вообще ничего не знаешь, да? — Откуда мне знать? Так что там? Расстались они?  Руслан молча смотрел, как в кружке с чаем кружатся чаинки. Внутри него в этот момент шла глухая, ожесточенная борьба. На языке пекло от желания вывалить всё. Сказать: «Тём, Юлька сидит. Ей дали три года, она сейчас на промзоне брезент херачит в кровь. А Даня... Даня твой бывший лучший друг, прямо сейчас валяется в кокаиновом бреду, и я три часа назад отмывал его от собственной блевотины». Руслан вдруг четко понял: нельзя. Артём вырвался. Он улетел в свою Францию, строит там нормальную, чистую жизнь, о которой они все когда-то мечтали. Зачем ломать парня? Зачем вешать на него этот мертвый груз, который он всё равно не сможет поднять? Помочь Юле он не поможет, Даню с дорожки не снимет. Только сам обратно в это дерьмо окунется. Руслан глубоко вздохнул, заставил свои губы дрогнуть в подобии спокойной, чуть усталой улыбки и откинулся на спинку стула. — Да ладно, Тём, расслабься, — Руслан махнул рукой, на ходу выстраивая ложь. — Всё у них нормально. Живы-здоровы. — А с квартиры чего съехали? — Артём заметно оживился, подавшись вперед. — Да Даня квартиру купил, в другом районе. Живут вдвоем, тихо, мирно. Юлька работает, Даня работает, всё в порядке.  Артём внимательно вглядывался в лицо Руслана, пытаясь поймать фальшь, но Руслан за последние месяцы судов и допросов научился держать лицо так, что позавидовал бы любой аккредитованный адвокат. — Ясно... — Артём как-то облегченно вздохнул и откинулся на стуле, улыбнувшись. — Ну и слава богу. Я рад за них, честно. Хоть у кого-то из нас всё по-человечески сложилось. Рад, что Даня голову в руки взял, а Юлька... Юлька всегда умницей была. Она его выведет куда надо. От этих слов Артёма у Руслана внутри словно провернули ржавый нож. «Да, Юлька выведет... Ей бы самой выйти», — подумал он, но вслух лишь кивнул, сделав глоток уже остывшего чая. — Слушай, Рус, — Артём глянул на часы и поднялся со стула. — Время уже, мне завтра в консульство с утра пораньше, дособирать бумажки — и обратно в Лион. Спасибо за чай. Рад был повидаться. Рад, что ты всё такой же... надежный. — Давай, Тём. Удачи тебе там. Во Франции, — Руслан поднялся, пожал Артёму руку и проводил его до двери. Когда тяжелая металлическая дверь захлопнулась и шаги Артёма стихли на лестничной клетке, Руслан так и остался стоять в темной прихожей. Он посмотрел на стену, сполз по ней спиной на пол и закрыл лицо руками. На кухне тихо шумел холодильник. ————— Восьмое июня. Две тысячи двадцать первый год. Прошло два года. И настало то самое время, которое Юля досиживала по своей сокращенной схеме. За все эти три года, Кузьма и Юлик в саму кокаиновую изнанку почти не совались — Руслан осознанно держал их на дистанции, оберегая от того ада. Но они были той самой невидимой стеной, на которую всё опиралось. Когда у Дани из-за долгов и срывов начали гореть проекты, именно Юлик молча приехал, за шкирку вытащил его на важную встречу и разрулил вопросы с рекламодателями, чтобы Даня окончательно не остался без гроша. Именно Кузьма, когда нужно было забашлять очередному адвокату за лагерные проверки для Юли, без лишних слов переводил шестизначные суммы, мрачно бросая в трубку Руслану: «Вытащим мелкую. Ты только за Кашиным следи, чтоб этот дебил до её звонка дожил». Они помогали как мужчины — делом, деньгами и связями, оставаясь для Дани трезвым островком нормальной жизни, куда ему было просто стыдно приходить в угаре. Но за месяц до освобождения Юли лафа закончилась. Наступил критический момент. Руслан понимал: Юля не должна увидеть Даню призраком с кумарными глазами. Она отсидела свой ад, и если на свободе её встретит торчок — это убьет её прямо у ворот колонии. Руслан просто собрал сумку и наглухо переехал к Дане. Этот последний месяц стал для Дани личным катарсисом. Руслан устроил ему жесткий домашний арест. Он отобрал ключи, заблокировал счета, выкинул все старые симки и лично контролировал каждый его шаг. На кухне вместо кокаиновых дорожек теперь стояли кастрюли с бульоном и аптечные регидранты. — Ты зубами будешь асфальт грызть, Кашин, но к двадцать первому числу ты у меня будешь выглядеть как человек, — хрипел Руслан, выливая в раковину бутылку виски, которую Даня умудрился заказать через доставку. Даня выл, швырял посуду в стены, у него крутило суставы, а по ночам он спал на полу в прихожей, уткнувшись лицом в Юлины старые вещи, которые всё еще хранили едва уловимый запах её парфюма. Руслан сидел рядом, накрывал его одеялом и молчал. Юлик и Кузьма раз в три дня привозили продукты, молча оценивали Данин бледный, но уже чистый вид, хлопали Руслана по плечу и уезжали. К концу месяца Даня отрезвел. По-настоящему. Его кожа перестала быть серой, взгляд обрел ту самую прежнюю, глубокую осознанность, но в глазах поселился дикий, панический страх. Страх перед встречей. Он часами стоял перед зеркалом, поправляя воротник чистой толстовки, и судорожно повторял про себя то, что скажет ей там, у колючей проволоки. Они вычистили всю квартиру. Кузьма привез огромный новый фикус взамен засохшего Лиззкиного — как символ того, что жизнь можно вырастить заново. Утро двадцать первого числа встретило Питер чистым белым небом. Руслан в этот день ночевал дома. Проснувшись в седьмом часу, его сердце колотилось как сумасшедшее — сегодня.  Он наскоро оделся, схватил ключи от машины и поехал на Петроградку, чтобы забрать Даню. Всё было рассчитано поминутно: заехать, подхватить Кашина с вещами, заскочить за цветами, которые Юлик забронировал в круглосуточном на съезде с ЗСД, и рвануть к воротам колонии. Юлю должны были выпустить в районе одиннадцати утра. Руслан парканулся у дома, взлетел по лестнице на четвертый этаж, насвистывая под нос какую-то глупую мелодию. Из головы наконец-то ушел этот лагерный страх. Они справились. Месяц домашнего ареста, капельницы, супы — всё было не зря. Даня выстоял. Руслан вставил ключ в замочную скважину, провернул дважды и толкнул тяжелую дверь: — Кашин, хорош дрыхнуть! Подъем, блядь, проспишь мелкую! В квартире стояла мертвая, звенящая тишина. И пахло... пахло не утренним кофе. Пахло тем самым приторно-сладким, химозным кошмаром, от которого Руслана за этот год начало тошнить на физическом уровне. У Руслана внутри всё оборвалось. Пакет с минералкой, который он держал в руке, глухо шмякнулся на паркет. — Даня? — голос Руслана сорвался на сиплый шепот. Он рванул по коридору, залетая в зал, и застыл, вцепившись пальцами в дверной косяк так, что затрещало дерево. Всё было кончено. Даня лежал прямо на полу возле журнального столика, неестественно подогнув под себя одну ногу. Лицо — бледное, как стена, губы синие, изо рта вытекала тонкая струйка засохшей слюны. На стеклянной поверхности стола валялся разорванный в клочья зип-лок, рассыпанный белый порошок, скрученная в трубочку пятитысячная купюра и пустая бутылка коньяка. Он упарывался в такой панике, что даже не позаботился о том, чтобы спрятать следы. Просто уничтожал себя, пока свет в глазах не потух. Новый фикус, который Кузьма привез, как символ «новой жизни», лежал тут же, перевернутый. Земля из горшка ровным слоем покрывала белый кокаиновый налет на ковре. — Сука... Ну какая же ты тварь, Кашин... — у Руслана перехватило дыхание, в глазах потемнело от бешеной, звенящей ярости, смешанной с глухим, черным отчаянием. Он упал на колени перед Даней, схватил его за грудки и начал со всей силы трясти, отвешивая ему хлёсткие, оглушительные пощечины: — Вставай, ублюдок! Вставай! Она выходит сегодня! Юлька выходит, слышишь ты, мразь?! Вставай! Даня не реагировал. Голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Зрачки были размером с игольное ушко, дыхание — редкое, поверхностное, с хрипом. Он был не просто в отключке, он был на грани передоза. Руслан отпустил его, и Даня безжизненно повалился обратно на ковер, лицом в рассыпанную землю. Руслан вскочил, тяжело дыша, и уставился на экран телефона. Семь-тридцать пять. До выхода Юли оставалось чуть больше трех часов. Дорога до лагеря занимает два с половиной. Привести Даню в чувство за сорок минут — нереально. Даже если влить в него литр кофе и засунуть под ледяную воду, он будет мычать, пускать слюни и падать. Если Юля увидит его таким в свой первый день на воле — это будет финальная точка для них обоих. Руслан схватился за голову, чувствуя, как стены квартиры на Петроградке начинают на него давить. Телефон в кармане завибрировал — на экране высветилось «Юлик». Наверняка звонил спросить, выехали они или нет. Руслан сбросил звонок. Сжал кулаки так, что ногти пробили кожу до крови. Перед ним лежал полумертвый лучший друг, а в двухстах километрах отсюда у ворот зоны стояла девчонка, которая отсчитывала последние минуты в робе, уверенная, что её Даня — чистый, верный и сильный — уже ждет её у шлагбаума. Руслан вытер лицо ладонью, посмотрел на Даню сверху вниз с диким презрением и тихо, отчетливо произнес: — Ну и гнись тут дальше, тварь. А я поехал. Он развернулся, перешагнул через Данино тело и быстрыми, тяжелыми шагами пошел к выходу, на ходу набирая номер Кузьмы. —————— Тяжелая железная калитка в серой стене КПП захлопнулась за Юлиной спиной с окончательным металлическим лязгом. Юля замерла на грязном асфальте перед шлагбаумом, сжимая в руках старую спортивную сумку с вещами. На ней были её старые джинсы, которые за год лагерной баланды стали ей велики и теперь нескладно висели на бедрах, и простая куртка. Мир вокруг оглушил её. На воле всё было слишком... быстрым. Мимо пронеслась фура, обдав её шумом мощного мотора и брызгами — Юля инстинктивно вздрогнула и вжала голову в плечи. Воздух пах по-другому — бензином, волей, листвой, а не хлоркой, брезентовой пылью и дешевым табаком. Голова мгновенно закружилась, к горлу подступил ком тошноты от этой непривычной свободы. Она чувствовала себя дикаркой, которую выбросили на другую планету. — Юлька! — резкий, до боли знакомый голос заставил её вскинуть голову. От припаркованной у обочины машины к ней почти бежал Руслан. На ходу он пытался улыбаться, но его лицо выглядело каким-то натянутым, бледным, со впалыми от бессонницы глазами. Юля выронила сумку прямо в грязь. Через секунду Руслан сгреб её в охапку, отрывая от земли. Он прижал её к себе так крепко, что у неё хрустнули ребра, уткнулся носом в её волосы, которые всё еще хранили едва уловимый, въевшийся запах лагерного барака. — Живая... Мелкая, блядь, выросла-то как, — хрипел Руслан, и Юля почувствовала, как его плечи мелко дрожат. Он был искренне, до безумия рад её видеть, хотя и ездил к ней каждый месяц.  — Рус... Руся, всё, я здесь, — Юля судорожно вцепилась пальцами в его куртку, пряча лицо у него на груди. Следы от швейных игл на её пальцах покалывало от холода. — Я здесь... А где... где Даня? Руслан на долю секунды замер. Его тело словно закаменело под её руками, но он тут же взял себя в руки, отстранился и мягко улыбнулся, поднимая её сумку: — Даня... Юль, там такое дело. Мы с Юликом и Кузьмой квартиру к твоему приезду готовили, столы накрывали. Даня до последнего с нами был, а под утро... короче, у него желудок скрутило жестко. Нервы, понимаешь? Его весь месяц так трясло перед твоим выходом, что организм просто сдал. Я его таблетками закинул, он дома отлеживается, бледный как поганка. Рвался со мной, орал, что доползет, но я его силой на диване оставил.  Ложь лилась из Руслана гладко, но внутри него в этот момент всё выли от омерзения к самому себе и к Кашину, который прямо сейчас, возможно, задыхался в собственной блевотине на полу. Юля растерянно моргнула, но лагерная подозрительность, въевшаяся в неё за год общения с Нинкой, на секунду кольнула мозг. Заболел? В такой день? Но любовь и слепая, отчаянная вера в Даню мгновенно заглушили этот внутренний голос. — Дурак какой... — Юля слабо улыбнулась, хотя в груди поселилась холодная, тревожная тяжесть. — Главное, что всё закончилось. Поехали домой, Рус. Пожалуйста. Я больше не могу здесь стоять.  Они сели в машину. Руслан включил печку на полную, заметив, как Юлю бьет крупная дрожь, не смотря на летнюю жару. Она круглыми глазами смотрела в окно на мелькающие деревья, на указатели, на другие машины. Почти три года она видела только плац, сетку-рабицу и серые робы. Теперь мир взрывался красками. Яркие вывески заправок, чистые, красиво одетые люди в проезжающих мимо иномарках — всё это казалось ей ненастоящим, декорацией к какому-то фильму. — Рус, включи музыку, — тихо попросила она, глядя, как на лобовое стекло падают первые капли дождя. — Любую. Только громко.  Руслан щелкнул магнитолой. Из динамиков полился какой-то старый трек. Юля закрыла глаза, откинувшись на сиденье, и впервые за все время расслабилась, подставив лицо теплому воздуху из дефлектора. Она улыбалась, думая о том, что через час она зайдет в квартиру, Даня обнимет её, и весь этот кошмарный сон длиной в год окончательно растает.  А Руслан в этот момент крепче сжимал руль, глядя на дорогу, и молил бога только об одном: чтобы Кузьма и Юлик, которых он набрал сразу после выезда с Петроградки, успели приехать туда раньше них. Успели отмыть Даню, спрятать кокаин и закопать обратно в горшок этот чертов перевернутый фикус. ————— Подъезжая к дому, Юля чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Руслан молчал всю дорогу от ЗСД, судорожно вцепившись в руль, и это молчание тяжелым грузом давило на плечи. Юля списывала всё на его усталость. Она ведь знала, как тяжело Русе далось это время. Когда они поднялись на четвертый этаж, Юля сама выхватила у Руслана ключи. Руки дрожали, металл противно звякал, не попадая в скважину. — Даня! Я дома! — звонко крикнула она, толкнув дверь и вбегая в прихожую. Она сделала три шага по паркету и замерла, словно наткнувшись на невидимую бетонную стену. Сумка с лагерными вещами выпала из её рук. Кузьма и Юлик не успели. Или просто не смогли ничего сделать. В гостиной стоял полумрак, наглухо зашторенные окна не пропускали дневной свет. Юлик сидел на корточках перед диваном, удерживая Даню за плечи, а Кузьма в ярости матерился, пытаясь запихать в рот Дане две таблетки активированного угля. На полу валялись осколки разбитого горшка, черная земля была перемешана со стеклом и белой кокаиновой пылью. Цветок сиротливо лежал в углу с переломанным стеблем. Но страшнее всего был Даня. Он сидел на полу, привалившись спиной к дивану. Рубашка, которую он так тщательно гладил накануне, была разорвана на груди, воротник испачкан слюной. Глаза Кашина были полуоткрыты, но взгляда там не было — только мутные, закатившиеся белки и зрачки-точки. Он что-то бессвязно мычал, перебирая пальцами воздух, словно ловил невидимых мух. От него за версту несло перегаром, химической гарью и потом. Юля смотрела на него, и мир вокруг неё начал медленно, со страшным скрипом рушиться. В памяти мгновенно вспыхнули другие картины этой квартиры. Вот Даня, трезвый и сильный, целует её пальцы на этой самой кухне. Вот он обещает ей, что они со всем справятся. Вот он провожает её в суде у стекла «аквариума» — её титан, её спаситель. Ради этого образа она выживала на промзоне. Ради него глотала лагерную баланду и терпела издевки зэчек. «Твой парень — мажор. Ты думаешь, он три месяца один сидит? Да он там угарает вовсю...» — Нинкин хриплый голос набатом загремел в её голове. Она всё поняла. В одно мгновение. Он не заболел сегодня утром. Он торчал. Торчал всё то время, пока она строчила брезент в ледяном цеху. Все его «чистые» свидания, все его ровные спины и рассказы — всё это было одной сплошной, трусливой кокаиновой ложью. — Юль... Юлька, подожди, — Юлик резко поднялся с пола, выставляя руки вперед, пытаясь закрыть собой это жалкое зрелище на полу. — Он просто... он не выдержал. Нервы сдали перед твоим выходом. Он чистый был, клянусь тебе! Из глаз Юли хлынули слезы — горячие, обжигающие, оставляя дорожки на её бледных, осунувшихся лагерных щеках. Она не кричала, не устраивала истерик. Она просто тихо, страшно зарыдала, зажав рот ладонями, чтобы заглушить этот вопль ломающейся внутри души. Каждая деталь в этой квартире, каждая вычищенная к её приходу полка теперь казались ей издевкой. Прошлое умерло. Того Дани, ради которого она пожертвовала свободой, больше не существовало. На его месте осталась только пустая, гниющая оболочка. Даня вдруг дернулся, его мутный взгляд на секунду сфокусировался на её лице. — Ю-юля... — прохрипел он, пытаясь протянуть к ней дрожащую руку, испачканную в земле. — Юль, Ю-ля... Это стало последней каплей. Юлю передернуло от отвращения и дикой, удушающей боли. — Не трогай меня... — выдохнула она сквозь слезы. Она резко развернулась, едва не сбив с ног стоявшего в дверях Руслана, и вылетела из парадной, как безумная, даже не придержав тяжелую дубовую дверь. Та с грохотом захлопнулась за её спиной, отсекая крики Руслана и мычание Дани. Питер встретил её хлестким, ледяным дождем. Крупные капли мгновенно смешались со слезами, заливая лицо, смывая остатки тепла. Юля бежала, не разбирая дороги, утопая кроссовками в грязных лужах. Ей казалось, что если она остановится хоть на секунду, стены этих красивых старинных домов просто рухнут и заживо погребут её под собой. Она затормозила только у набережной. Вцепилась загрубевшими на промзоне пальцами в холодный гранит, согнулась пополам и зашлась в глухом, разрывающем грудь кашле. Глаза выжигало от слез. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: Что мне делать? Куда идти? Идти было некуда. Физически некуда. У неё не осталось никого. Юля вспомнила своих родителей, и эта мысль отозвалась в груди новой, тупой болью. Как только три года назад пришла новость об обыске и задержании, они даже не стали разбираться. Для них, правильных и провинциальных, дочь в один миг стала позором, клеймом, зэчкой. Ни одного звонка в СИЗО. Ни одной глупой открытки на лагерный адрес. Ни одной попытки узнать: «Дочь, а за что тебя? Ты вообще жива там?» Они просто вычеркнули её из жизни, похоронили заживо, закрывшись в своем тихом мирке в Москве. Юля медленно подняла голову, глядя на свинцовую, тяжелую Неву. Вода казалась черной и мертвой. Мимо пролетали машины, обдавая набережную шумом шин, люди спешили под зонтами по своим делам. Миру вокруг было абсолютно плевать на девчонку в чужих джинсах, у которой только что отобрали будущее. И вдруг среди этого шума и дождя Юля отчетливо вспомнила другой день. Декабрь. Стук колес поезда «Москва — Санкт-Петербург». Нарезанная мамой в дорогу колбаса, запах купе и её собственное, отражающееся в ночном стекле лицо. Ей тогда было девятнадцать. Сердце замирало от дикого, пьянящего восторга. Она ехала в Питер, и верила, что этот огромный, красивый город раскроет перед ней объятия. Она ждала новую жизнь. Яркую, свободную, полную искусства, любви и питерских крыш. Она была такой чистой, такой наивной. Но Питер не обнял её.  Дождь усилился, превращая город в сплошное серое пятно. Юля выпрямилась, медленно повернулась спиной к реке и пошла вдоль набережной в никуда, пряча замерзшие руки в карманы куртки.  В голове вспыхнули воспоминания о Дане. О Дане, которому было двадцать один. Он шантажировал её. Он пользовался её страхом, заставлял подчиняться каждой своей прихоти, превратив её жизнь в персональный ад. Он держал её на поводке из этого убийства. И самое страшное, самое смешное во всем этом... Юля закрыла глаза, и из её груди вырвался дикий, сумасшедший смешок, перешедший в глухое рыдание.  Она ведь влюбилась в своего палача. Она так искусно переписала в своей голове этот шантаж в «великую любовь», что в итоге сама, добровольно, пошла под суд. Даня был её персональным монстром, но одновременно с этим — единственным, кто дарил ей такие яркие, хоть и болезненные эмоции. Она «подсела» на него так же, как он — на свой кокаин. Юля шла по пустым улицам, и город, казалось, насмехался над ней, подбрасывая обрывки прошлого. Воспоминания наваливались лавиной, яркие, как неоновые вывески, и такие же фальшивые. Она вспомнила, как впервые почувствовала эту странную, пугающую искру. Даня был груб. Его приказы, его властный тон, его привычка хватать её за волосы, когда он был в плохом настроении или, наоборот, чересчур возбужденным... Сначала это вызывало только ужас. Но когда он прижимал  её к стене — больно, до синяков на плечах — она вдруг перестала сопротивляться. Ей нравилось, что он так с ней обращается. Эта его грубость была единственной формой внимания, которую она знала.  Она была его вещью, и ей это безумно, отвратительно нравилось. Перед глазами поплыли другие картинки: Бессонные ночи: Она помнила этот свет монитора, бьющий в глаза до рези. Она сидела, скрючившись, до четырех утра, монтируя его переходы, вырезая неудачные дубли, делая его контент идеальным. Съемки клипа: Та самая старая квартира. Она помнит ощущение прохладной ткани белья на коже, помнит, как тяжело было сидеть на диване перед камерой, стараясь выглядеть «дорого».  Подарок: Она вспомнила те самые наушники, подаренные Даней на Новый год. Он подарил их как бы невзначай: «На, работай нормально, чтобы слышать звук». Но она хранила их как реликвию. Они были единственной вещью, которая связывала её с ним, когда она работала в одиночестве. Она берегла их, как берегла бы обручальное кольцо, не понимая, что это просто инструмент, чтобы она быстрее выполняла его работу. Юля шла по Невскому, и её не оставляло дикое, сюрреалистичное ощущение. На дворе стоял две тысячи двадцать первый год. Город внешне остался точно таким же, каким она увидела его впервые из окна поезда три года назад. Всё те же гранитные набережные, те же угрюмые питерские коммуналки, те же кофейни на каждом углу, из которых пахло корицей и жжеными зернами. Но внутри этого декора что-то безвозвратно сдвинулось. Юля поймала себя на мысли, что она всё еще мыслит категориями две тысячи восемнадцатого. А сейчас мир вокруг стал... цветным. До странности ярким, даже во время дождя. Юля остановилась у входа в метро «Гостиный двор», наблюдая за стайкой подростков. Дети. Им было лет по пятнадцать-шестнадцать, но выглядели они так, словно сбежали из какого-то аниме или компьютерной игры. Широченные, висящие до земли джинсы, огромные толстовки, в которых можно было спрятать три Юлиных лагерных робы, крашеные в кислотно-зеленый и розовый цвета волосы. На рюкзаках звенели какие-то непонятные значки, а из динамика телефона играл странный, писклявый электронный трек, под который они дергались, снимая себя на фронтальную камеру. Юля смотрела на них и чувствовала себя древней старухой в свои двадцать два. Юля слегка усмехнулась самой себе, кутаясь в куртку. Она сделала глубокий вдох. Дождь почти кончился, сменившись сырым туманом. Юля проводила взглядом парня с ярко-фиолетовой челкой, который пролетел мимо неё на электросамокате, и двинулась вперед, растворяясь в этой новой, чужой толпе. ————— Юля шла долго. Ноги в старых кроссовках гудели, лагерные мозоли неприятно тянуло, но она не останавливалась. Ночной Питер шумел вокруг неё чужими голосами, неоном и звуками электросамокатов, пока петля улиц не вывела её в один из знакомых, полутемных переулков. Она замедлила шаг. Сердце вдруг пропустило удар. Впереди, тускло пробивая питерский туман, горела старая, слегка подмигивающая неоновая вывеска: Бар «Черный Лис». Юля замерла на месте, глядя на эту вывеску. Круг замкнулся. Именно сюда наивная девятнадцатилетняя девчонка из Москвы, пришла на свою первую стажировку. Именно здесь она впервые увидела пьяного, наглого Даню. Она постояла пару минут, вдыхая сырой воздух, а затем уверенно толкнула тяжелую дверь. Внутри почти ничего не изменилось. Тот же полумрак, тот же запах разлитого пива, дорогого табака и дерева. За стойкой сидело несколько полусонных посетителей, а из колонок тихо играл какой-то ненавязчивый инди-рок. Юля медленно подошла к бару, чувствуя, как пальцы инстинктивно помнят текстуру этой деревянной стойки. За баром спиной к ней стояла невысокая фигура, протирая бокалы. — Здравствуйте, — тихо, но отчетливо произнесла Юля. — А Глеб тут еще работает? Фигура обернулась. Это была милая молодая девчонка лет девятнадцати, с аккуратным каре, подведенными стрелками на глазах и пирсингом в носу. Она приветливо улыбнулась Юле и покачала головой: — Ой, нет-нет. Глеб тут уже года полтора как не работает. Уволился, уехал куда-то. Я теперь вместо него. Что-нибудь подсказать... то есть, налить вам чего-нибудь? Юля посмотрела на неё. На её чистые, легкие глаза, в которых не было ни капли того дерьма, через которое прошла она сама. Юля слегка улыбнулась, положила руки на стойку и уверенно произнесла: — А у вас есть вакансия бармена? Мне... очень нужна работа. Девушка удивленно моргнула, окинула Юлю быстрым взглядом — оценила её бледность, её слишком простые джинсы, её уставшие, но поразительно жесткие, цепкие глаза человека, который видел в этой жизни слишком много. Стажерка улыбнулась еще шире и кивнула: — Слушайте... а вообще есть. Сменщик как раз неделю назад ушел. Если опыт есть — управляющий завтра с утра будет, можете подойти. В часиков… шесть вечера. — Опыт есть, — тихо ответила Юля. — Огромный опыт. Она развернулась и пошла к выходу. За спиной оставался «Черный Лис», старый Питер и призраки прошлого. Юля вышла на улицу, и ледяной воздух больше не обжигал лицо. У неё не было денег, не было дома и не было любимого человека. Но у неё была свобода. Настоящая, чистая свобода, которую у неё больше никто и никогда не сможет отнять.