Игра подонка

Первое, что Даня сделал, когда они решили съехать из старой коробки на пятом этаже — полностью доверил выбор новой квартиры Юле. Сам он в этот момент максимально погружался в работу. Новые видео, музыка, но Кашин, вопреки своим старым привычкам, не ушел в загул. Вместо этого он с какой-то фанатичной, трезвой упрямостью переводил весь этот хаос в цифры на счетах и легальные контракты. Они выбрали просторную, старую квартиру на Петроградской стороне. В ней не было пафосного хай-тека и глянцевого мрамора, от которого у Юли до сих пор подступала тошнота к горлу. Здесь были высокие, покрытые трещинками лепные потолки, старый дубовый паркет, скрипевший под ногами, и огромные арочные окна, выходившие на тихий сквер с тополями. Квартира требовала ремонта — обои местами отошли, а краска на подоконниках потрескалась, — но Даня ухватился за неё сразу. — Сами всё сделаем, Юль. — твердил он, расхаживая по пустым комнатам, где эхо отражалось от стен. — Как захочешь, так и закрасим. Март прошел под знаком строительной пыли, запаха грунтовки и бесконечных поездок по строительным гипермаркетам. Это был самый странный и одновременно самый чистый период в их жизни. Даня, который раньше не мог поднять ничего тяжелее микрофона или стакана с виски, теперь часами шпаклевал стены в огромной гостиной. Он включал на телефоне старый американский рэп, напяливал старые спортивные штаны, испачканные в белой затирке, и методично, полоса за полосой, выравнивал бетон.  Юля сидела неподалеку на перевернутом пластиковом ведре, делая наброски интерьера прямо в телефоне. В их отношениях появилась непривычная, бережная тишина. Они больше не кричали, не выясняли, кто кому что должен. Даня учился разговаривать заново. — Юль, смотри, — он повернулся к ней, держа в руках валик, а на носу у него белело пятно от краски. — Вон тот угол — полностью твой. Поставим туда профессиональный свет. Юля смотрела на него — бледного, с еще не сошедшими до конца тенями под глазами от прошлой жизни, но с абсолютно чистым взглядом. Внутри неё по-прежнему жил тот ледяной осколок, оставленный Дубаем и Сингапуром, но здесь, в этой пыльной комнате, под глухой стук его валика по стене, этот осколок немного отпускал. — Отлично, Дань. Давай попробуем, — мягко отвечала она. Они обедали прямо на полу, постелив обрывки старых газет. Даня приносил из ближайшей пекарни горячие осетинские пироги и кофе в бумажных стаканчиках. Он аккуратно отламывал ей куски, следил, чтобы она поела. Скользкий тип внутри него никуда не делся — когда звонил менеджер, Кашин мгновенно менялся в лице, жестко и профессионально прессуя собеседника за проценты от мерча, но вешая трубку, он снова поворачивался к Юле и становился просто Даней. К середине апреля ремонт был закончен. Графитовая стена в гостиной получилась идеальной. В их спальне теперь стояла огромная кровать из необработанного дерева, застеленная тяжелым, льняным бельем кирпичного оттенка. Изменился и их быт. Ста старыми привычками Дани было покончено. Кашин действительно завязал. Когда его накрывал стресс перед крупными интервью или первыми репетициями живого тура, он больше не тянулся к телефону, чтобы вызвать курьера с порошком. Юля научилась ловить эти моменты по тому, как у него начинали мелко ходить желваки и темнели зрачки. В такие вечера они не шли в клубы. Они закрывали окна, отрезая себя от шумной Петроградки, Даня садился на пол, опираясь спиной о диван, а Юля устраивалась сзади, медленно и успокаивающе перебирая его отросшие волосы. Он закрывал глаза, утыкался лбом в её колени и просто дышал. — Меня выворачивает, Юль, — глухо признавался он в один из таких вечеров, крепко сжимая её ладонь в своей. — Мозг будто наизнанку блять выкручивают. — Ну тише, — тихо, но уверенно говорила Юля, наклоняясь и целуя его в висок. — Я здесь. Он поворачивался, подминал её под себя — осторожно, без того хаотичного, безумного напора, который был у него под коксом, и без той методичной власти, которой владел Марк. Даня любил её преданно, почти отчаянно, как единственное спасение в своей жизни.  Раньше, когда он хотел отгородиться от неё, уколоть или напомнить о прошлом, он язвительнозвал её «Москва». Это была его глупая, детская броня. Но сейчас, глядя на её счастливое лицо, он понял, что никакой «Москвы» больше нет. Есть только Юля. Его Юля.  В конце мая Питер окончательно расцвел. Воздух стал теплым, пахнущим цветущей черемухой и мокрым асфальтом после коротких весенних гроз. Вечером, после долгого дня, проведенного за разбором предложений по летним фестивалям, Даня подошел к окну гостиной. Солнце медленно садилось, окрашивая лепнину на потолке в мягкий розоватый цвет. Он посмотрел на Юлю, которая сидела у своего компьютера, что-то клацая мышкой. На ней были свободные домашние шорты и его старая футболка. Даня подошел со спины, аккуратно забрал у неё из пальцев мышку и отложил.  — Юль, — он уткнулся подбородком в её макушку, и в его голосе прозвучало глубокое, непривычно тихое облегчение. — Мы ведь всё закончили с ремонтом? Юля откинула голову назад, опираясь на его грудь, и мягко улыбнулась. — Ну… да. — Короче, надо устроить нормальное новоселье, — Даня развернул её к себе, и на его лице проступила та самая фирменная ухмылка Кашина, но теперь абсолютно трезвая и теплая. — Позову только наших. Юля смотрела на его улыбку, на этот загоревшийся азартом взгляд. Она обвила руками его шею, прижимаясь к его теплому боку. — Отличная идея, Дань. Давай устроим. Слово «наших» теперь весило по-особенному. За эти месяцы ремонта и Даниной трезвости вся их старая компания удивительно сплотилась, а отношения с друзьями стали глубже и чище. Больше всех Юлю удивила Лиззка. Из просто хорошей знакомой она за это время превратилась в её лучшую подругу. Лиза чуть ли не через день приваливала к ним на Петроградку: притаскивала кофе, красила вместе с Юлей плинтусы, дарила дурацкие, но уютные мелочи для дома. Руслан тоже частенько заглядывал — помогал Дане вешать тяжелые люстры, собирать мебель и спорил о звуке для нового альбома. С Юликом и Кузьмой тоже всё наладилось, они регулярно созванивались, звали в гости и искренне радовались, что Кашин наконец-то вылез со дна. Правда, в этой идеальной картине не хватало одного звена. Артём. После той дикой питерской зимы Артём куда-то бесследно делся. От него не поступало ни единого звонка, он ни разу не пришёл навестить их в новой квартире и никак не комментировал успех Даниного альбома, словно полностью испарился из их жизни. Даня пару раз хмурился, глядя на его имя в контактах, но не звонил первым — слишком много старых обид и недосказанностей осталось позади. Юля тоже молчала, но иногда её терзали странные мысли. — Лиззку позовем обязательно, — улыбнулась Юля, убирая со лба Дани растрепанную челку. — Руслана, и парней. — Да, Лизон притащит что-то, я уверен, — рассмеялся Даня. Он крепко обнял её за талию, прижимая к своему теплому боку. ————— День новоселья начался с приятной, суматошной беготни. Уже в полдень Юля и Даня колесили по городу на забитой под завязку машине. Петроградка заливалась майским солнцем, а в открытые окна авто влетал свежий, еще прохладный ветер с Невы. Они скупили, кажется, половину крупного гипермаркета: тележки ломились от коробок с пиццей, упаковок сока, фруктов и горы алкоголя для гостей. Даня сам тащил тяжелые пакеты на их этаж, тяжело дыша, но постоянно подмигивая Юле, когда они сталкивались в узком коридоре. К семи часам вечера квартира преобразилась. Строительная пыль окончательно исчезла, уступив место тонкому аромату зажженных Юлей свечей с нотами ванили и сандала. Мягкий свет от новых дизайнерских торшеров падал на графитовую стену, делая гостиную невероятно уютной. Юля подошла к большому зеркалу в прихожей, поправляя подол платья. Сегодня ей хотелось выглядеть особенной. Она выбрала легкое, летящее платье на тонких бретельках, которое выгодно подчеркивало ее хрупкую фигуру, а волосы собрала в небрежный, но изящный пучок, выпустив пару прядей у лица.  Она посмотрела на себя и впервые за долгое время поймала ощущение абсолютной, чистой легкости. Ровно в семь вечера в дверь раздался первый, оглушительный звонок. — Я открою! — крикнул Даня из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем. Порог буквально снесло волной смеха и громких голосов. Первой в квартиру ворвалась Лиза, державшая перед собой огромный, раскидистый фикус в глиняном горшке. Из-за листьев виднелись только ее сияющие глаза и широкая улыбка. — Дорогу! Юля, принимай аппарат, я выбирала его три часа! — с порога заявила Лиззка, передавая Юле тяжеленный цветок и тут же крепко, до хруста в ребрах, обнимая её. — Боже, какая ты красивая, Юлька! Следом вошел Руслан, бережно несший в руках коробку с массивным профессиональным грилем, и сходу пожал Дане руку, притягивая для короткого дружеского объятия: — Принимай, летом стейки жарить будем. Последними со смехом завалились Юлик и Кузьма, нагруженные крафтовыми пакетами с хорошим вином и сырными нарезками. Никита протянул Юле завернутую в шелковую бумагу винтажную вазу для цветов. Через полчаса атмосфера в квартире накалилась в самом лучшем смысле этого слова. Из мощных колонок, которые Даня и Руслан настраивали добрых минут двадцать, плотным потоком пошла качественная и расслабляющая музыка. Гости перемещались между просторной кухней и гостиной, на ходу разливая напитки по бокалам и стаканам. Все пили, шутили, вспоминали старые тусовки и откровенно кайфовали от того, какими просторными и светлыми казались эти стены. Даня стоял у кухонного острова, с улыбкой слушая очередную байку Кузьмы, и крутил в руках стакан с виски. Он выглядел невероятно стильно в простой черной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. Его взгляд то и дело возвращался к Юле, которая в этот момент громко смеялась над чем-то, что ей рассказывала Лиза, активно жестикулируя. Руслан подошел к Дане, привалившись плечом к косяку, и негромко сказал, кивнув в сторону Юли: — Счастливая она у тебя. Да и ты… блин, Кашин, приятно на тебя трезвого смотреть, реально. Даня сделал глоток виски, и на его лице проступила мягкая, глубокая улыбка, в которой не было ни капли прежнего высокомерия: — Если бы не Юля, я бы в тех долгах и в том дерьме так и остался. Все ради неё. Юля почувствовала этот взгляд и повернулась к нему. Через всю заполненную шумом, звоном бокалов и дымом от кальяна комнату они встретились глазами. Даня приподнял свой стакан, салютуя ей, а Юля ответила ему самой теплой, искренней улыбкой, на которую была способна. К девяти часам вечера вечеринка набрала те самые обороты, когда разговоры становятся громче, а объятия — крепче. В гостиной приглушили верхний свет, оставив только неоновую подсветку и мерцание свечей. Руслан с Юликом оккупировали балкон, о чем-то бурно споря под тихий шелест ночной Петроградки. Кузьма травил очередную историю на кухне, заставляя Лизу хохотать на всю квартиру. Юля сидела на широком подоконнике, слегка покачивая ногой. Легкий подол платья колыхался от сквозняка. К ней подошел Даня, аккуратно протиснувшись между коробками, которые они так и не успели убрать, и сел рядом, переплетая свои пальцы с её. — Ну как тебе? — тихо спросил он, кивая на шумящих друзей. — По-моему, вышло идеально. — Более чем, Дань, — Юля повернулась к нему и прижалась лбом к его плечу. Внутри разливалось приятное, теплое спокойствие. Всё было настолько правильно, что прошлое окончательно казалось размытым ночным кошмаром. Время незаметно подобралось к десяти вечера. Музыка сменилась на более размеренную. Кузьма как раз потянулся за новой бутылкой вина, а Лиза пристраивала свой подаренный фикус на тумбу у графитовой стены, как вдруг этот уютный, пьяный шум разрезал резкий, настойчивый звонок в дверь. Три коротких, тяжелых удара по металлу. Не таких, какими звонят друзья. Даня нахмурился, переводя взгляд с двери на Юлю. — Юль, ты еще кого-то позвала?  Юля удивленно приподняла брови, чувствуя, как внутри внезапно кольнула странная, глухая тревога. — Нет… Все же здесь. Парни, Лиза… Больше вообще никого не должно быть. — Странно. Может, курьер что-то перепутал, — Даня поднялся с подоконника, поправляя воротник рубашки, и направился в прихожую. Шум в гостиной на секунду притих — парни на балконе замолчали, заметив движение. Даня подошел к массивной входной двери и повернул замок. На пороге, в тусклом свете подъездной лампы, стояли двое мужчин. На них была строгая, отглаженная форма сотрудников правоохранительных органов. У одного из них в руках была зажата тяжелая папка-планшет. — Добрый вечер. Кашин Данила Владимирович? — чеканя слова, произнес тот, что стоял чуть впереди. — Да, я, — Даня инстинктивно выпрямился, и его лицо мгновенно приняло жесткое, собранное выражение. — В чем дело, начальник? У нас тихо, музыка в пределах нормы, время еще десяти нет… — Мы не по поводу тишины, — сухо перебил его второй, сотрудник постарше, и заглянул через плечо Дани в глубь светлой прихожей. — Здесь проживает Ночевская Юлия Алексеевна? К двери медленно, словно через силу, подошла Юля. Стоило ей увидеть серые шинели и этот холодный, казенный взгляд, как её буквально передернуло от леденящего, липкого страха. Воздух в секунду стал тяжелым, как в той железной капсуле самолета. Пальцы на бретельке платья судорожно сжались. — Да… Я Юлия, — едва слышно, но отчетливо произнесла она, делая шаг вперед и вставая вровень с Даней. Офицер открыл папку, мазнул взглядом по какому-то документу и снова посмотрел на героев. — Гражданин Кашин, гражданка Ночевская. У нас к вам серьезный разговор. Дело касается смерти Марка Фелинского. Вам обоим необходимо проехать с нами в отдел для дачи показаний и выяснения обстоятельств. Слова повисли в воздухе тяжелой, удушливой плитой. Юля застыла, чувствуя, как в ушах начинает оглушительно, до тошноты звенеть. Земля ушла из-под ног. Марк. Смерть. Отдел. Имя, которое она похоронила на самом дне своей души, вырвалось наружу и ударило наотмашь. Она стояла в полном, абсолютном шоке, не в силах даже вздохнуть, а перед глазами поплыли белые пятна. Даня замер рядом с ней, словно вкопанный. Его почти, что трезвые, чистые глаза расширились от ужаса и непонимания. Он переводил взгляд с бледного, как мел, лица Юли на сотрудников в форме, а в голове, судя по бешено заходившим желвакам, с треском рушился весь тот идеальный мир, который они так бережно строили эти три месяца. Из глубины коридора послышался глухой стук разбитого бокала — это Юлик случайно задел стекло, когда музыка в гостиной резко оборвалась. Руслан, Лиза и Кузьма гурьбой вывалились в прихожую. Лиза, всё еще державшая в руках какую-то салфетку, так и застыла, переводя взгляд с бледной Юли на двоих мужчин в форме. Парни мгновенно протрезвели. — Так, стоп, в чём прикол? — Руслан сделал шаг вперед, заслоняя собой девчонок. — Какие показания? Вы чего? — Граждане, не мешайте работе, — сухо отчеканил старший офицер, придерживая дверь. — Кашин, Ночевская, на выход. Даня, чьё лицо за секунду превратилось в каменную маску, мягко, но настойчиво отодвинул Руслана назад. Его голос звучал глухо, как из бочки, но в нём не было паники. — Рус, тихо. Всё нормально. Мы съездим, разберёмся. Лиза, Кузьма… оставайтесь здесь. Закройте дверь изнутри. Следите за хатой. Мы на связи. Юля накинула на плечи куртку прямо поверх легкого платья, даже не чувствуя, как дрожат пальцы, не попадая в рукава. Даня крепко перехватил её за локоть, увлекая за собой в сырой, темный подъезд. Друзья остались стоять в дверях новой квартиры в полном, абсолютном шоке. Дорога до участка пролетела как в тумане. Мигалки не включали, но серые, размытые питерские улицы за окном полицейского УАЗа казались Юле чужими. В салоне пахло дешевым табаком и старой обивкой. Даня всю дорогу молчал, сжимая её ледяную ладонь так сильно, что костяшки побелели. Он не задавал вопросов. Он просто был рядом, но Юля чувствовала, как от него исходит волна глухого, нарастающего ужаса. Их привезли в серое, тускло освещенное здание районного отдела. Никаких камер, как в кино — обычный душный коридор с облупившейся краской на стенах. Юлю и Даню развели по разным кабинетам почти сразу. Юлю завели в небольшую комнату. По центру — облезлый стол, два стула и старый сейф в углу. Напротив неё сел следователь — мужчина средних лет с уставшими глазами и тяжелым взглядом. Он не кричал, не давил. От этого его спокойствия Юлю колотило еще сильнее; зубы тихо стучали друг о друга, а подол платья мелкой дрожью ходил у коленей. — Итак, Юлия Алексеевна, — следователь открыл папку. — Давайте без лишних предисловий. Нам известно, что вы работали на Марка Фелинского. Расскажите, когда вы видели его в последний раз? Юля сглотнула вязкую, горькую слюну. В горле пересохло так, что слова давались с трудом. — Три… три месяца назад, — выдохнула она, пряча дрожащие руки под стол. — Где именно? При каких обстоятельствах? — У нас была… — Юля запнулась, воздух на секунду застрял в груди, а перед глазами мазнул холодный силуэт пентхауса. Она судорожно выдохнула, пытаясь удержать голос: — У нас была стажировка. Я помогала ему с медиа-материалами. Сначала в Дубае, потом в Сингапуре. Потом… мы вернулись в Питер. И контракт закончился. — Данила Владимирович был с вами? — Нет, он… он ждал меня в Питере. Когда я вернулась, мы встретились. Больше я Марка не видела. Следователь что-то быстро записал в бланк, скрипя дешевой шариковой ручкой. Этот звук отдавался в голове Юли набатом. В это же время в соседнем кабинете Даня сидел перед другим оперативником. Напор был тот же, сухой и методичный. — Кашин, ваши дела с Фелинским закрыты? Когда последний раз контактировали? — Три месяца назад, — жестко ответил Даня, глядя следователю прямо в переносицу. — Моя девушка, Юлия, вернулась со стажировки из Сингапура. Фелинский тогда закрыл все наши старые вопросы, контракт был расторгнут. С тех пор — ни звонков, ни сообщений. Мы занимались альбомом и ремонтом. Что произошло? Опер в кабинете Дани откинулся на спинку стула. А следователь в кабинете Юли медленно закрыл папку и посмотрел на девушку в упор. Ловушка, которую Юля считала похороненной под паркетом Петроградки, захлопнулась с глухим, страшным щелчком. — Дело в том, Юлия Алексеевна, — тихо произнес следователь, — что Марк Фелинский скончался. Как раз через три дня после того, как вы, по вашим словам, вернулись с этой стажировки. И у нас есть очень много вопросов к тем, кто видел его последним. — следователь неторопливо перевернул страницу в папке и продолжил: — Его нашли в собственном загородном особняке, Юлия Алексеевна. И, знаете, оперативники там знатно удивились, — мужчина сделал короткую паузу, выдерживая страшную, удушающую паузу. — В доме Фелинского обнаружили огромный цифровой архив. Десятки терабайт видеозаписей. Камеры были установлены везде, в том числе скрытые. В его квартирах, в пентхаусах… Как раз-таки из Сингапура и Дубая. Юля почувствовала, как комната вокруг неё качнулась. Стены будто начали стремительно сжиматься, выкачивая из помещения весь кислород. Она перестала чувствовать собственные пальцы. — И вы, Юлия Алексеевна, на этих видео тоже есть, — спокойно, обыденным тоном продолжил следователь. — Причем в очень… специфических ракурсах. Весь ваш совместный досуг с Фелинским зафиксирован покадрово. От и до. Камеры стояли и в спальнях, и в рабочих зонах. Всё, что вы там делали, записано в максимальном разрешении. В этот момент Юля окончательно полетела в бездну. Мир вокруг разбился вдребезги. Всё то, что происходило за закрытыми дверями сорокового этажа, всё, что она отчаянно пыталась забыть, смыть с себя под ледяным душем, похоронить на самом дне своей памяти — всё это время записывалось. Каждое её унижение, каждый взгляд, каждый поцелуй, всё её тело, преданное и проданное ради спасения Кашина, теперь лежало в базе данных на флешках у этих чужих людей в серой форме. Марк не просто поиграл с ней. Он задокументировал её позор. Скрытые камеры ловили каждое её движение, пока она думала, что платит эту страшную цену в темноте и уединении. — Нам, в принципе, понятен характер вашей «стажировки», — следователь вздохнул, и в его голосе впервые проскользнула тень циничной жалости. — Видео доказывают, что мотив для убийства из мести или шантажа у вас, мягко говоря, был весомый. Но Фелинский действительно скончался от передозировки, экспертиза это подтвердила. Записи мы приобщим к делу, смотреть их в суде никто не будет, не переживайте. Но ваш молодой человек, Кашин… он ведь тоже дает показания в соседнем кабинете. И мой коллега сейчас задает ему те же самые вопросы. Он-то в курсе, Юля, какими именно проектами вы там занимались? Юля сидела в полном, абсолютном шоке, не в силах вымолвить ни слова. Губы посинели, сердце колотилось где-то в горле, выбивая безумный ритм. Перед глазами стояло лицо Дани — чистое, счастливое, трезвое лицо парня, который только что обнимал её в их новой квартире на Петроградке. Прямо сейчас, за соседней стеной, его идеальный мир, его трезвость и его гордость расстреливали в упор сухими фактами из полицейского протокола. Спасительная ложь, на которой они построили свой новый дом, развалилась за одну секунду. Следователь сделал небольшую паузу, давая Юле возможность глубже погрузиться в этот кошмар, а затем вытащил из ящика стола еще один документ. Это был плотный лист бумаги, скопированный с какого-то старого дела. — Но и это еще не всё, Юлия Алексеевна, — он постучал пальцем по бумаге. — В том же сейфе, рядом с жесткими дисками из Сингапура, лежала очень интересная папка. В ней — подробные материалы расследования по делу об убийстве человека в Москве. Юля почувствовала, как её сердце пропустило удар, а по спине разлился смертельный холод. — Что самое странное, — следователь нахмурился, искренне недоумевая, — мы сделали запрос в московский главк, проверили все базы. Этого дела нет ни в одном архиве. Физически не существует. В ни в одной полиции страны о нём ни слуху ни духу. Понимаете, о чем я? Перед глазами Юли вспыхнула зимняя питерская ночь. Запах кожаного салона. Марк, с ухмылкой, поджигая бумажную папку прямо на её глазах. «Ты свободна, Юль», — говорил он тогда, пока бумага обугливалась и превращалась в пепел. Это была ложь. Абсолютная, просчитанная до секунды ложь. Сгорела всего лишь копия, пустышка, театральный жест, призванный сломать её сопротивление и заставить покорно сесть в самолет до Дубая. Настоящие документы Марк бережно хранил в своем особняке как главный, пожизненный поводок для неё. И теперь, когда его не стало, этот поводок перешел в руки государства. — Так вот, — следователь подался вперед. — Этот компромат на вас Фелинский хранил вместе с видеозаписями. Мой коллега в соседнем кабинете прямо сейчас знакомит Данилу Владимировича с этими материалами. Нам нужно понять, знал ли Кашин об убийстве в Москве и о том, что происходило в Сингапуре, или вы действовали в одиночку. Внутри Юли всё окончательно рухнуло. Защищать больше было нечего. Марк переиграл её даже из могилы, оставив после себя идеальную, выверенную бомбу замедленного действия, которая прямо сейчас, за тонкой бетонной стеной, разносила в щепки её и Кашина жизнь. — Вы остаетесь здесь до выяснения обстоятельств. Оба. Следователь произнес это буднично, закрывая папку и с металлическим стуком защелкивая зажимы планшета. Конвойный, до этого безмолвно стоявший у двери, сделал шаг вперед, давая понять, что разговор окончен. Юлю вывели в коридор. Ноги были ватными, легкое праздничное платье казалось теперь нелепым, грязным саваном. Навстречу ей из соседнего кабинета как раз выводили Даню. Они столкнулись взглядами посреди тусклого, пропахшего хлоркой и дешевым куревом коридора. Это был уже не тот Даня, который два часа назад крутил стакан с виски на Петроградке и трепетно обнимал её за талию. Лицо Кашина полностью потемнело. Глаза, еще недавно чистые и сфокусированные, теперь горели диким, безумным и страшным огнем. Желваки ходили ходуном так, что кожа на скулах натянулась до белизны. Он смотрел на неё и видел всё сразу: скрытые камеры Сингапура, чужие руки на её теле, её крики, её позор и, поверх всего этого, — кровавый московский след, о который они вместе так пытались скрыть. Весь фундамент его новой жизни, его «чистого листа», его выстраданной трезвости оказался выстроен на костях, лжи и её растоптанном теле. Его эго, его гордость и его любовь были перемолоты в фарш сухими полицейскими протоколами. Даня дернулся было к ней, открыл рот, словно хотел закричать или ударить кулаком в стену, но конвойный жестко перехватил его за плечо, заламывая руку назад. — Кашин, без глупостей! Шаг марш! — Юля… — этот хрип, вырвавшийся из его груди, даже не был похож на человеческий голос. Это был животный плач ломающегося пополам дьявола. Их потащили в разные стороны — вниз по лестнице, к камерам временного содержания. Юля шла, не сопротивляясь, позволяя конвою вести себя под локти. Металлический привкус во рту стал невыносимым. Марк Фелинский гнил где-то в гробу под слоем питерской земли, но его мертвая хватка на их горлах сжалась сильнее, чем когда-либо при жизни. ————— Майское утро пробивалось в подвальное помещение изолятора сквозь узкое, забранное толстой решеткой окно под самым потолком. Серый, грязный свет падал на цементный пол, выхватывая летающие в воздухе пылинки. В камере было невыносимо холодно. Юля сидела на жестких нарах, поджав под себя ноги. Нарядное платье на бретельках, в котором она еще вчера праздновала новоселье, теперь выглядело измятым и чужим, а Данина куртка, наброшенная на плечи, больше не грела. Всё её тело затекло, но физическая боль была ничем по сравнению с той звенящей глухой пустотой, которая выжгла её изнутри. Эту ночь они провели в разных камерах. Одиночное заключение давило на мозги сильнее любого допроса. Юля не сомкнула глаз ни на минуту. Отрезанная от всего мира, в полумраке бетонного мешка, она раз за разом прокручивала в голове слова следователя о скрытых камерах Марка и о папке из Москвы. Паника топила её, но сквозь липкий страх пробивалась одна-единственная, самая важная мысль: Даня. Она лихорадочно думала, что ей говорить, когда наступит утро. Юля понимала, что Даня знал об убийстве в Москве с самого начала, но если он признается в этом сейчас, его закроют как соучастника, а их общая жизнь будет окончательно помножена на ноль. «Он не должен пострадать, — как мантру повторяла она про себя, кусая губы до крови. — Я должна сказать, что он ничего не знал. Я заставлю их поверить, что врала ему. Марк шантажировал только меня». Она выстраивала в голове каждую фразу, полировала ложь до блеска, готовясь взять весь удар на себя, лишь бы выгородить Даню. Около восьми утра засов на тяжелой железной двери пронзительно заскрежетал. — На выход. Оба, — скомандовал заспанный конвойный. Их вывели в тот же длинный коридор, но на этот раз не стали разводить по разным кабинетам. Конвой толкнул тяжелую дубовую дверь в конце коридора — это была просторная комната для перекрестных допросов. По центру стоял длинный стол, за которым уже сидели вчерашний следователь и еще один мужчина в штатском, с холодными глазами сотрудника прокуратуры. Напротив них стояло два стула. Даню завели с другой стороны. Когда его усадили рядом с Юлей, её обдало волной такого тяжелого, осязаемого напряжения, что стало трудно дышать. Даня выглядел ужасно. Лицо осунулось, под глазами залегли черные круги, волосы спутались. Но страшнее всего был его взгляд — абсолютно пустой, потухший, устремленный в одну точку на столе. Он даже не повернул головы в её сторону. Между ними больше не было той теплой, бережной близости, которую они выстраивали три месяца по кирпичикам. Следователь выложил на стол две пухлые папки, и утреннюю тишину кабинета нарушил его сухой, ровный голос: — Итак, граждане Кашин и Ночевская. За ночь мы сопоставили ваши вчерашние показания, данные биллинга ваших телефонов и архив Фелинского. У следствия к вам обоим остался ряд очень серьезных вопросов, от которых будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Он открыл первую папку — ту самую, с московским делом Юли. — Начнем с вас, Данила Владимирович. Из ваших вчерашних объяснений следует, что вы вообще не знали о существовании этой папки и об инциденте в Москве. Даня медленно поднял глаза. — Я... я ничего не знал про Москву. Фелинский просто сказал, что уладит мои долги, если я подпишу контракт и отдам ему права на дистрибуцию. О Юлином деле я впервые услышал вчера от вас. Следователь переглянулся с мужчиной в штатском, и в кабинете повисла тяжелая, душная пауза. Мужчина в прокуратуре медленно побарабанил пальцами по столу, не сводя глаз с Дани. — Значит, утверждаете, Кашин, что ничего не знали? — следователь снова открыл московскую папку. — Странно. Материалы дела детально проработаны, и произошло это всё ровно тогда, когда вы, Данила Владимирович, увязли в долгах и подписали с ним кабальный контракт. Вы уверены, что не знали, за чей именно счет покупалась ваша свобода и безопасность? Юля почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она знала правду. Даня знал об убийстве в Москве. Он знал всё с самого начала. Но прямо сейчас, если он раскается и признается, или что хуже следствие докажет его соучастие в сокрытии преступления, его не просто закроют — его уничтожат. Юля приняла решение мгновенно. Это был её инстинкт, её личное проклятие и её единственная истина: она должна спасти Даню. В очередной раз. Чего бы ей это ни стоило. — Он не знал! — резко, громче, чем нужно, перебила она следователя. Её голос больше не дрожал — в нём звенела отчаянная, яростная уверенность. — Я клянусь вам, он ничего не знал. Я скрывала это от него. Следователь перевел на неё тяжелый взгляд. Даня замер, его кулаки сжались так, что костяшки побелели, а желваки на скулах заходили ходуном. Он медленно повернул голову к Юле, и в его глазах отразился целый спектр эмоций: от дикого, разрывающего душу стыда до немого вопроса. Он ведь действительно знал. И он понимал, что прямо сейчас она сознательно берет весь удар на себя, выгораживая его перед законом. — Юлия Алексеевна, не нужно кричать, — сухо осадил её опер. — Мы оперируем фактами. — Это и есть факт! — Юля подалась вперед, впиваясь пальцами в край стола, игнорируя предупреждающий жест конвойного. — Марк Фелинский узнал о том, что случилось в Москве, случайно. Он использовал эту папку, чтобы шантажировать меня. Он пригрозил, что если я не поеду с ним в Дубай и Сингапур, он сдаст меня, а Даню убьют его казанские кредиторы. Даня думал, что я просто уехала на высокооплачиваемую стажировку, чтобы помочь ему закрыть долги. Я врала ему каждый день! Даня смотрел на неё, и внутри него в этот момент происходил страшный, тектонический излом. Его мужская гордость, его эго, его скользкая натура торча, который привык выкручиваться из любых ситуаций, — всё это сейчас горело в гиене огненной. Юля спасала его. Снова. Она стояла перед лицом тюрьмы, перед позором из-за вскрывшихся видеозаписей, но её главным страхом оставался он — Даня. Кашин сглотнул вязкий ком в горле. Трезвый, холодный разум, который он взращивал последние три месяца, понимал: если он сейчас сядет рядом с ней за соучастие, они проиграют окончательно. Единственный шанс вытащить их обоих — это остаться на свободе. Ему нужно было защитить её, защитить себя, сохранить их деньги и адвокатов. Он должен был подыграть ей в этой страшной лжи, даже если эта ложь выжигала его душу дотла. Даня опустил голову, пряча глаза, полные невыносимой боли, и глухо, но твердо произнес: — Она права. Я не знал. Я думал, Фелинский ценит меня как артиста, поэтому закрыл долги в обмен на права от альбома. А Юля... я думал, она реально нашла работу в Сингапуре. Если бы я знал, что этот ублюдок делал... если бы я знал про Москву... Он замолчал, и эта недосказанность прозвучала для следователей максимально убедительно. Кашин сыграл идеально — как испуганный, обманутый парень, чьё эго сейчас было растоптано новостью об «измене» девушки со спонсором. Он защищал свою свободу ради того, чтобы стать её единственной надеждой снаружи. Следователь внимательно посмотрел на Даню, затем на Юлю. Записал что-то в протокол. — Что ж. Допустим. Кашин, к вам прямых улик по сокрытию или экономическим махинациям действительно нет, биллинги подтверждают ваше нахождение в Питере во время сингапурских транзакций. После оформления протокола и подписки о невыезде вы будете свободны. Он повернулся к Юле, и его взгляд снова стал холодным: — А вот с вами, Юлия Алексеевна, ситуация гораздо сложнее. Подписи на вычетах ваши, причастность к московскому делу будем проверять совместно с прокуратурой. Вы остаетесь под стражей в СИЗО до предъявления официального обвинения. Конвойные сделали шаг вперед, разделяя их. Когда Даню потянули к выходу на свободу, а Юлю — обратно в холодную камеру, Даня на секунду обернулся. В его потемневших, безумных глазах Юля прочитала клятву: «Я вытащу тебя. Чего бы мне это ни стоило, я переверну этот город, но я тебя заберу». ————— Прошло два месяца. Два долгих, бесконечных месяца, за которые майское тепло Питера сменилось душным, липким июльским зноем. Время разделилось на две параллельные реальности, и в обеих Питер плавился от аномальной июльской жары. Для Юли время внутри СИЗО словно засахарилось, превратившись в монотонный, серый ад.  Первые две недели в четырехместной камере казались бесконечным кошмаром. Ей, домашней девочке, пришлось в один миг столкнуться с жестким, обесцвеченным бытом. Стены, покрытые шершавой серой «шубой», тусклая лампочка под потолком, которая никогда не гасла полностью, и тяжелый, спертый воздух, в котором перемешивались запахи дешевого табака, наваристого казенного супа и хлорки. Нарядное платье на бретельках сокамерницы помогли ей перестирать в пластиковом тазу и аккуратно сложить — оно сиротливо лежало в углу шконки как напоминание о прошлой, до смешного идеальной жизни. Юля носила выданную серую робу. Сначала её колотило от любого окрика надзирателей и грохота железных засов, но человеческая психика адаптировалась быстро. Её главным спасением стали редкие встречи с адвокатом в душной следственной комнате через мутное стекло. Адвокат, солидный мужчина в дорогом костюме, которого нанял Даня, каждый раз передавал ей короткие записки от Кашина. Всего по паре строчек, написанных его размашистым, дерганым почерком: «Юлька, я чист. Я не торчу. Пацаны со мной. Адвокаты роют носом землю. Я вытащу тебя, слышишь? Просто держись». Юля прятала эти клочки бумаги под матрас и перечитывала их по ночам, когда сокамерницы засыпали. Они заменяли ей воздух. Раз в две недели её выводили на допросы. Следователи менялись, но вопросы оставались прежними. Ей приходилось по кругу, до хрипоты в голосе, отыгрывать свою ночную тактику: «Данила ничего не знал. Я врала ему. Меня заставили». Она видела, как в камеру приносили распечатанные раскадровки с тех самых скрытых камер Марка. Смотреть на собственное лицо на этих листах было физически больно, но Юля лишь крепче сжимала кулаки под столом и монотонно повторяла заученные показания. На воле Даня устроил настоящую войну. Когда его выпустили из отдела под подписку о невыезде, он приехал на Петроградку в три часа ночи. В квартире всё еще пахло пиццей, на столе стояли недопитые бокалы друзей, а в углу красовался фикус Лиззки. Даня заперся в ванной, врубил ледяную воду и долго выл в полотенце, чтобы соседи не вызвали полицию. Его ломало. Но не от нехватки наркотиков, а от дикой, удушающей беспомощности и ярости. Покойный Фелинский умудрился растоптать его мужское эго даже из могилы. Но Кашин не сорвался. Впервые за всю свою жизнь он направил всю свою деструктивную, бешеную энергию в легальное русло. Он спал по три часа в сутки прямо на диване в гостиной, не разбирая постель. Вся квартира превратилась в штаб-квартиру: графитовая стенка теперь была заклеена стикерами с таймлайнами, датами сингапурских транзакций и именами московских следователей. Даня выкуривал по три пачки сигарет в день, его пальцы постоянно дрожали от избытка кофеина, но взгляд оставался пугающе трезвым и сфокусированным. Все роялти от альбома, который в этот момент штурмовал первую строчку всех стримингов, он подчистую переводил на счета адвокатских контор. Он нанял лучшую команду юристов по уголовным делам в Питере и отправил двоих адвокатов в Москву. — Мне плевать, сколько это стоит, — орал Даня на очередной встрече, стуча кулаком по столу так, что разлетались скрепки. — Переройте весь этот архив. Докажите, что Фелинский — конченый психопат. Докажите, что он её шантажировал. Вытащите мне её! Друзья не оставили его. Руслан фактически переехал к нему на Петроградку, контролируя, чтобы Даня хотя бы раз в день ел и не забывал пить воду. Лиза взяла на себя быт — она приносила продукты и часами сидела с Даней, перебирая юридические формулировки, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Весь их старый круг общения сплотился вокруг этой беды. Адвокаты Дани совершили невозможное за эти 60 дней. Они долетели до Сингапура, подняли логи, доказали, что скрытые камеры были установлены Фелинским незаконно и без ведома Юли. В Москве они нашли старого эксперта, который согласился подтвердить, что характер травм у погибшего парня полтора года назад полностью соответствует жесткой самообороне при нападении. Ложь, которую Юля соткала в камере СИЗО, адвокаты Дани снаружи превратили в юридический щит. Они не смогли полностью отменить приговор, потому что закон суров, но они вырвали Юлю из лап максимального срока. Это были два месяца чистой, концентрированной борьбы, которая окончательно выжгла из Дани прежнего инфантильного торча и сделала его настоящим, сильным мужчиной. ————— Утро финального судебного заседания выдалось удушливым. Питерский июль раскалился до предела, и даже тяжелые, свинцовые тучи, зависшие над крышей городского суда, не приносили прохлады. Даня приехал за час до начала. Он стоял у массивных серых колонн здания, жадно затягиваясь сигаретой одну за другой. На нём была строгая черная рубашка — та самая, с новоселья, но теперь она сидела на нём свободно, подчеркивая, как сильно он похудел за эти два месяца. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но в кулаках, сжатых в карманах брюк, чувствовалась жесткая, собранная сила. Рядом молча курили Руслан и Юлик. Чуть в стороне Лиза нервно перебирала ремешок сумки, то и дело вытирая катящиеся по щекам слезы. — Всё, пора, — Даня бросил окурок в урну и первым толкнул тяжелую дубовую дверь суда. Зал заседаний встретил их казенным запахом старой бумаги, мастики для паркета и дешевого кондиционера, который явно не справлялся с духотой. Когда в зал впустили прессу и слушателей, Даня сразу занял место в первом ряду, прямо напротив стеклянного куба — «аквариума». Его прошиб холодный пот, когда со стороны конвойного помещения послышался глухой лязг ключей и тяжелые шаги. Дверь открылась, и двое конвойных ввели Юлю. Она была в наручниках, которые с неё сняли только внутри стеклянной клетки. Даня впился в неё взглядом, и внутри у него всё перевернулось. Юля сильно бледная, на щеках ни румянца, а волосы были собраны в простой хвост. Она выглядела хрупкой, почти прозрачной в этой огромной стеклянной коробке, но стоило ей поймать взгляд Дани, как она расправила плечи и слабо, но невероятно тепло улыбнулась ему. Он коротко кивнул ей в ответ, одними глазами говоря: «Я здесь. Я с тобой». — Прошу всех встать! Суд идет! — громко объявил секретарь. В зал вошел судья — грузный мужчина предпенсионного возраста с уставшим, непроницаемым лицом. Он сел за судейский стол, неторопливо поправил очки и открыл ту самую пухлую, сшитую за два месяца папку уголовного дела. Начались финальные прения сторон. Первым выступал прокурор. Его голос, монотонный и бездушный, чеканил статьи уголовного кодекса, заполняя зал звенящим ужасом: — ...Ночевская Юлия Алексеевна, действуя умышленно, скрыла факт гибели гражданина в Москве, вступив в преступный сговор с ныне покойным Фелинским Марком Александровичем. Более того, используя фальшивые юридические лица в офшорной зоне Сингапура, подсудимая принимала непосредственное участие в выводе и обналичивании крупных денежных средств. Сторона обвинения считает вину подсудимой полностью доказанной и, учитывая тяжесть статей, требует наказания в виде семи лет лишения свободы... Лиза на заднем ряду всхлипнула, уткнувшись Руслану в плечо. У Дани на скулах бешено заходили желваки. Семь лет. Он перевел взгляд на адвокатов, которых нанял. Старший из них, седовласый адвокат с тяжелым взглядом, спокойно поднялся со своего места. Это был бенефис, за который Кашин заплатил миллионы, и это были лучшие инвестиции в его жизни. — Уважаемый суд, — голос адвоката звучал глубоко и уверенно, перекрывая гул кондиционера. — Сторона обвинения упорно игнорирует тот факт, что моя подзащитная являлась не соучастницей, а главной и единственной жертвой в этой истории. Два месяца наши специалисты по крупицам восстанавливали цифровой архив погибшего Фелинского. И у нас есть неопровержимые доказательства. Адвокат подошел к столу судьи, передавая флешку и распечатанные документы. — Видеозаписи из Сингапура и Дубая, приобщенные к делу, наглядно демонстрируют: Ночевская находилась под постоянным, ежеминутным психологическим и физическим давлением. Фелинский использовал шантаж уголовным делом трехлетней давности, которое сам же скрыл от правоохранительных органов. Юлия действовала в состоянии крайнего смятения и страха за свою жизнь. Более того, мы провели независимую судебно-медицинскую экспертизу по московскому эпизоду. Нам удалось доказать, что те давние травмы погибшего свидетельствуют о классической, неприкрытой самообороне при попытке изнасилования. Моя подзащитная защищала свою честь! Адвокат повернулся к залу, посмотрев прямо на судью: — Юлия Ночевская — не преступница. Она жертва домашнего и международного насилия. Прошу суд проявить максимальное снисхождение и освободить подсудимую в зале суда. Судья долго изучал бумаги, предоставленные защитой. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как дождь барабанит по отливам окон.  Юля в «аквариуме» почти не дышала, смотря только на Даню. Даня сидел, подавшись вперед, и беззвучно шептал слова поддержки. Наконец, судья поднялся для оглашения приговора. Весь зал замер. — ...Руководствуясь статьями уголовно-процессуального кодекса, суд постановил: признать Ночевскую Юлию Алексеевну виновной в инкриминируемых деяниях. Однако, принимая во внимание исключительные обстоятельства дела, доказанный факт жестокого шантажа, угроз и принуждения со стороны Фелинского М.А., а также переквалификацию московского эпизода на превышение пределов необходимой обороны... — судья сделал паузу, перелистнув страницу, — назначить наказание в виде трех лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. С учетом времени, проведенного в СИЗО, засчитать срок один день за полтора... Три года. С учетом СИЗО и пересчета — чуть больше двух лет реального срока. Это не было полным оправданием, но это была победа. Адвокаты Дани вырвали её из семилетнего ада. Судья ударил молотком. Конвойные подошли к стеклу, чтобы увести Юлю на оформление документов. Даня мгновенно вскочил со своего места и подбежал к самому стеклу «аквариума», невзирая на предупреждающие крики охраны. Он прижал ладонь к холодному пластику, прямо напротив её руки. По его бледным щекам катились слезы, но на губах играла та самая, упрямая и чистая кашинская улыбка. — Я буду ждать. Сколько надо. Я всё сохраню, Юль. Наш дом. Себя. Всё. Юля прижала свою ладонь к стеклу с обратной стороны, чувствуя, как холодный пластик разделяет их тела, но больше не может разделить их души. — Я люблю тебя, Дань! — её голос, сорвавшийся на высокой, звенящей ноте, эхом разнесся по притихшему залу заседаний. Она успела выкрикнуть это в самую щель между пластиковыми панелями «аквариума», прежде чем тяжелая железная дверь конвойного помещения с глухим стуком закрылась за её спиной. На мгновение в зале повисла удушливая, вакуумная тишина, нарушаемая только монотонным шумом старого кондиционера. Даня так и остался стоять у стекла, с прижатой к пластику ладонью. Пальцы медленно соскользнули вниз, оставляя на прозрачной поверхности влажный след. Он смотрел в пустоту клетки, где еще секунду назад стояла его Юля — исхудавшая, бледная, но не сломленная. Её слова всё еще вибрировали в воздухе, выжигая на сердце Кашина главный, самый важный рубеж в его жизни. — Гражданин, отойдите от барьера, — сухо прикрикнул оставшийся в зале судебный пристав, поправляя кобуру на поясе. Даня не ответил. Он медленно обернулся к залу. Лиза уже в голос рыдала на плече у Руслана, а сам Руслан, со сжатыми до белизны губами, тяжело смотрел на Даню. Юлик просто молча качал головой, до долей секунды осознавая масштаб трагедии и масштаб победы одновременно. Из дверей здания суда они выходили под глухой, сплошной питерский ливень. Крупные тяжелые капли мгновенно разбивались об асфальт, окутывая город прохладным влажным туманом. Руслан попытался накинуть на Даню капюшон куртки, но тот лишь вяло отмахнулся. Ему было плевать. Плевать на дождь, на промокшую до нитки рубашку, на журналистов с камерами, которые караулили у ворот. Всю дорогу до Петроградки они ехали в такси в полном молчании. Даня сидел на заднем сиденье, вжавшись в угол и подперев голову кулаком. Он смотрел на размытые огни Питера за залитым водой стеклом, а внутри него медленно, со скрипом проворачивались колеса осознания. Три года. Три года — это тысяча девяносто шесть дней. Это сотни пустых ночей в квартире, которую они так бережно обустраивали вместе. Да, адвокаты сотворили чудо, вырвав Юлю из семилетнего ада, но эта победа сейчас казалась Дане соленой на вкус. Две недели «стажировки» в Сингапуре и попытка спасти свою жизнь в Москве, обернулись для Юли тремя годами реального срока в колонии. Когда машина затормозила у знакомого подъезда, Даня глухо бросил пацанам: — Я один. Не надо со мной идти. Пожалуйста. Руслан понимающе кивнул и крепко сжал его плечо: — На связи, брат. Если что — звони в любую секунду. Мы приедем. Даня вышел из машины, поднялся на свой этаж и открыл тяжелую дверь квартиры. Внутри встретила оглушительная, мертвая тишина. Здесь всё еще стоял слабый, едва уловимый запах свежего ремонта, дерева и Юлиного парфюма. Кашин, прямо в мокрой обуви и насквозь пропитанной дождем рубашке, прошел вглубь гостиной и тяжело опустился на диван. Силы, которые держали его в жестком тонусе все эти два месяца следственного ада, испарились в один миг. Он весь обмяк, поник, сгорбился, пряча лицо в ладонях. Капли воды стекали с мокрых волос прямо на кафельный пол. Всё вокруг кричало о ней. О её присутствии, которое теперь было заперто за колючей проволокой. Даня сжал зубы до скрежета. Его колотило изнутри от дикого, невыносимого одиночества, которое черной жижей заливало легкие. Рука сама потянулась к карману — старый, въевшийся годами рефлекс торча требовал немедленно заглушить эту боль, сорваться, забыться, уйти в туман, чтобы не чувствовать этого шрама на душе. Но Даня остановил руку на полпути. Он посмотрел на свои ладони — чистые, без следов прежнего безумия. Юля прямо сейчас сидела в сырой камере, потому что верила в его трезвость. Она пошла на этот крест ради его «чистого листа». И если он сейчас сорвется, если он уничтожит себя за эти три года — он предаст её. Он убьет всё, ради чего она пожертвовала своей юностью. — Три года… — хрипло прошептал Даня в пустую комнату, и одинокая, злая слеза обожгла его щеку. Он поднялся, подошел к подоконнику и осторожно, едва касаясь пальцами, поправил лист фикуса. Прошлое забрало свою цену, но будущее всё еще принадлежало им.