С приветом по твоим нервам

      Крайне изящным и элегантным образом ситуация вышла из-под контроля и превратилась в полный хаос. Буквально минуту назад они просто дурачились, пытаясь не то защекотать друг друга до смерти, не то взять на пару удушающих, а сейчас — Генри прижат навзничь к дивану, одна из его рук завёрнута ему под спину; Мэт лежит на нём сверху и беззастенчиво выцеловывает из него всю душу. Мокрый язык хозяйничает в чужом рту, тёплая ладонь соскальзывает с бритой головы, а острые коленки плотно сжали ноги так, что не вывернуться. Генри с переменным успехом пытается сфокусировать взгляд и судорожно думает, когда же, чёрт возьми, он умудрился всё просрать.       Нет, он, разумеется, знал, что Мэт и по парням тоже. Знал, старался уважать, даже если нихрена не понимал, этот осознанный (он надеялся) выбор и делал одна второй провальнее попытки принимать друга таким, какой он есть. Но чаще просто закрывал глаза, притворяясь великим слепым, и создавал видимость, что ничего странного и страшного с Мэтом не происходит. Тактично игнорировал все гейские или около того замашки, изворотливо прикрывал в моменты, когда Мэт ляпал какую-нибудь необдуманную херню на людях, помогал отбрехаться, мол, «нет, он точно не долбится в задницу, да вы на него посмотрите, кто до его задницы дотянется-то», покрывал его так и лезущие наружу души прекрасные порывы…       В общем, несмотря на собственные на этот счёт убеждения, Генри оставался надёжным и верным другом. Даже тогда, когда от Мэтовых «глянь, какая жопа мимо прошла» и «спорим на двадцатку, что у того парня член длинее моей ладони» начинал дёргаться глаз. Даже тогда, когда послее фееричного каминг-аута (о котором никто, вообще никто не просил) с Мэтом перестали общаться примерно все, кто мог, а все, кто не мог, начали сквозь зубы бросаться жгучими оскорблениями вместо «привет», «пока» и «передай, пожалуйста, соль».       Мзт, конечно, плевать на все эти нападки хотел — только хмурился, отмахивался от всех недовольных средними пальцами и, поглубже затягиваясь крепкой сигаретой, подпирал изнутри щёку кончиком языка, — а вот Генри за него переживал и был готов грудью на амбразуру бросаться, доказывая, что Матиас, вообще-то, очень хороший мальчик, даже если слегка с приветом. А Матиас, налакавшись на какой-то из тусовок, куда его чудом пропустили, лез целоваться к капитану регбийной сборной, вполне ожидаемо получал в челюсть, и всё приходилось начинать сначала.       (К слову, тот раз был единственным, когда Генри не выдержал и от себя любимого вломил Мэту сверху, только теперь с правой — капитан-регбист был левшой).       Да и… О том, что он сам нравится Мэту, Генри, увы, тоже знал. Никаких поползновений в его сторону Мэт, хвала всему сущему, не предпринимал — знал, что Генри исключительно по девочкам, и тоже этот осознанный выбор уважал, — но перед фактом однажды поставил, решив, что лучше все точки, тире и закорючки в тексте их дружбы расставить сразу. И грохнул на аккуратно исписанный лист жирнючую кляксу.       Но даже после этого Генри не допустил и мысли о том, чтобы отправить это наглое рыжее чудо куда подальше трепать нервы кому-то другому. В конце концов, мнения о себе он всегда был здравого и понимал — он довольно симпатичный, культурный, ответственный, с чётко сформированной системой ценностей, правильным взглядом на жизнь и наличиществующими амбициями и планами; чуткий верный друг, бескорыстный и поддерживающий, потенциально надёжный партнёр и в целом неплохой человек. Был бы у него такой друг, он бы, может, тоже нет-нет да и ощущал полупрозачные всплески нежных чувств, но у него был Матиас — ходячая катастрофа без тормозов настолько же, насколько поломанный отцовский Veetle жгуче-красного цвета.       Наверное, о том, чтобы послать Мэта, надо было задуматься сейчас. Скинуть его с себя, залепить по лицу второй (и, возможно, последний) в жизни раз, а после свалить в прекрасное далёко (к себе домой) и выпить залпом пару литров ядерно-сладкого ромашкового чая. Надо было, но Генри не задумался, вместо этого замерев в моменте, как замирает стоящий посреди лесной дороги олень в свете фар несущегося грузовика; Мэт неплохо, даже если мокро, целуется, руки не распускает, кроме как в попытках придержать за волосы (которых нет), да и как-то, ну… не по-человечески, что ли…       Похоже, отцом Генри будет отвратительным — ни разу не строгим и имеющим железобетонный иммунитет ко всем возможным закидонам, безумно лояльным и титанически терпеливым.       А потом крупная тёплая ладонь Мэта нежно, но крепко обнимает чужую мошонку, и Генри едва не прокусывает ему губу от неожиданности. Свободная рука махом взлетает к его голове и ныряет в чуть сальные медно-рыжие волосы, прихватывая у самых корней и насильно оттягивая от себя. Мэт послушно отлипает, не забыв при этом причмокнуть и облизать губы.       Взгляд у него, конечно, бессовестный — ни тени раскаяния или стеснения, как у откормленного кота, стащившего со стола сочный стейк. Уголки глаз улыбаются, впалые щёки пышут теплом, а весь остальной он как лежал себе на Генри сверху, так и лежит, разве что не трётся, как метящий территорию кошак. Генри осуждающе смотрит, как всегда смотрел, стоило Матиасу начинать вытворять какую-нибудь заведомо двинутую хрень, но, похоже, у Матиаса тоже теперь иммунитет — ко всем возможным формам и видам воспитательных процессов.       Впору начать истошно ругаться, нудно взывать к несуществующей в бедовой голове морали, требовать хотя бы каких-то жалких объяснений и пустозвучных обещаний научиться наконец чувствовать рамки, но…       — Нет! — Генри крепче сжимает хватку в чужих волосах. — Нет, ты не будешь смотреть на меня этим взглядом!       Но Мэту по боку, он уже смотрит. Тем самым взглядом, которому Генри так и не научился отказывать, тем самым, после которого начнёшь сомневаться в самых твёрдых своих принципах и устоях. Взглядом, который одновременно спрашивает, действительно ли поднимется у Генри голос такого бедного несчастного лапочку ругать, и одновременно ставит размашистую подпись под тем, что ничерта Мэт ни в чём содеянном не раскаивается.       И руку с чужого паха так и не убирает.       — Да ладно, тебе же понравилось, — чуть сипит он, шире улыбаясь. — Не понравилось бы, ты бы мне уже двинул.       — Я не пойму, у тебя кинк, что ли, на моменты, когда тебя за твою ориентацию бьют?..       — Нет, но, слушай, это того стоит. Больная челюсть пройдёт, а воспоминания останутся.       Продолжая довольно лыбиться и нависать над Генри на согнутой руке, Мэт беззастенчиво перебирает длинными пальцами вдоль по чужому члену. Слои одежды, конечно, сбавляют этим наминаниям градус томности, но он же старается, потому Генри чувствует его даже слишком хорошо. И чувствует, как напряжённое тело начинает вполне закономерно реагировать, хотя его не просили, а если бы и попросили, то о диаметрально противоположном. Матиас намекающе поигрывает бровями, и Генри приходится картинно закатить глаза, предже чем… пойти на сделку с совестью?..       Он устало смотрит прямо в бесстыжие зеленющие глаза и пробует вытащить из-под себя вторую руку.       — Один раз. Один-единственный раз, Мэт, и ты забываешь, как вообще…       Мэт немного привстаёт, давая Генри наконец высвободить затёкшую до мелких иголочек руку, но всё это только для того, чтобы следом поудобнее навалиться на него, захватывая в плен новым поцелуем и распуская руки теперь уже окончательно. Генри за ним не поспевает, но ему как будто не особенно-то и надо, это же не он зажимает своего на сто процентов гетеросексуального лучшего друга и пытается не то облапать, не то вообще что.       … ладно, за губу Мэта он всё-таки кусает — это всяко лучше, чем бить с правой по лицу.