Восемь часов до тебя

      Идам ненавидела ночные смены.       Это было не просто "не люблю" — это была густая, вязкая ненависть, которая копилась где-то под ребрами к трем часам ночи и к шести утра уже заполняла все тело, от кончиков пальцев до корней волос. Восемь часов за кофемашиной в этом дурацком фартуке, который вечно сползал с плеча. Пятьдесят три «американо с собой», и каждый второй считал своим долгом поинтересоваться, почему кофе такой дорогой, как будто она лично устанавливала цены. Двадцать истерик от айдолов-стажеров, которым в их латте якобы «не доложили сироп», и один подвыпивший бизнесмен в дорогом костюме, в какой-то момент решивший залезть за стойку и «научить её варить настоящий кофе по-итальянски» — отличная идея. Пришлось объяснять, что настоящий итальянский кофе не предполагает хватание бариста за талию.       К четырем утра её собственное тело превратилось в одну сплошную боль. Ноги гудели так, будто она весь день таскала мешки с цементом, спина ныла, а глаза щипало от недосыпа и флуоресцентного света кофейни. Она устала так, что кости, кажется, начали вибрировать в такт урчанию холодильника за спиной. Единственным желанием, которое пульсировало в голове как набат, было доползти до своей съемной клетушки на четвертом этаже без лифта, рухнуть лицом в подушку — прямо так, в джинсах и растянутом свитере, — и забыть о существовании человечества хотя бы на шесть часов. Шесть часов тишины, темноты и отсутствия запаха кофейной гущи.       На улице её встретил дождь. Не ливень, нет — та самая мерзкая, мелкая морось, которая пробирает до костей быстрее, чем любой тропический ливень. Воздух был тяжелым, влажным, с привкусом выхлопных газов и мокрого асфальта. В переулках стоял запах гниющих листьев и чего-то сладковато-химического из круглосуточных забегаловок.       Идам натянула капюшон, воткнула наушники и нажала плей. BeWhy заорал прямо в её уставший мозг — агрессивный бит, рваный ритм, злые тексты. Это было именно то, что нужно. Взрывная музыка помогала заглушить не только городской шум — вой сирен где-то вдалеке, редкие машины, шуршащие по мокрому асфальту, — но и собственное раздражение, грозившее выплеснуться наружу при малейшей провокации.       Она шла, пиная пустую банку из-под колы, которая почему-то валялась посреди тротуара. Банка с грохотом катилась по мокрому асфальту, и этот звук странно успокаивал. Идам думала о том, что её диссертация о психологии городских одиночек в принципе может написаться сама собой. Нужно просто стенографировать свою собственную жизнь.       Вот она, главная городская одиночка. Идет по пустому переулку в четыре утра, потому что так короче на десять минут, хотя разум — этот трусливый, осторожный голос где-то на задворках сознания — подсказывал, что переулки ночью такое себе удовольствие. Разум, как всегда, проиграл. Ноги хотели домой, а не безопасности.       Фонари в переулке горели через один, создавая причудливую игру теней. Лужи отражали редкие огни, и Идам машинально обходила их, думая о том, что если она сейчас еще и промочит ноги, то окончательно превратится в ходячее недоразумение. Песня в наушниках дошла до припева, и она почти физически чувствовала, как энергия бита растекается по телу, вытесняя усталость. Почти.       — Эй, девушка! — голос ворвался в музыку, как гвоздь в воздушный шарик.       Идам закатила глаза, не оборачиваясь. Стандартный набор ночного Сеула. Она ускорила шаг, вжимая голову в плечи. В песне как раз начался тот самый припев «Just look at it bish, GOTTASADAE», и она мысленно подпевала, пытаясь сделать вид, что ничего не слышит.       — Стоять, сказал!       Рука, схватившая её за локоть, была грубой, горячей и влажной. Пальцы сжались слишком сильно, до боли. Идам резко дернулась, выдернула наушник и развернулась, уже набрав в легкие воздух для того, чтобы выплеснуть всю накопившуюся за смену злость на того, кто посмел к ней прикоснуться.       Она ожидала увидеть очередного подвыпившего офисного планктона или подростков, ищущих приключений. Но перед ней стояли двое.       Молодые, лет по двадцать пять. Спортивные костюмы — дешевые, китайские, с кривыми логотипами. Глаза мутные, пустые, как у рыбы на прилавке. От них несло дешевым пивом, перегаром и сигаретами "This", которые курят только те, кому плевать на свое здоровье. Тот, что держал её, скалился, обнажая кривые зубы, пожелтевшие от постоянного курения. От его улыбки хотелось помыться.       — Телефон давай, — сказал он лениво, растягивая слова. Голос был низким, прокуренным, безжизненным. — И сумку. Быстро, а то...       — А то что? — Идам даже не пыталась скрыть сарказм. Голос её звучал ровно, холодно, как лезвие ножа. Она посмотрела на его руку, сжимающую её локоть — пальцы грязные, ногти обкусаны, на запястье дешевые четки. Потом перевела взгляд ему в лицо. — Ты мамочке своей звонить будешь, чтобы она тебе памперс сменила? Руку убери, пока я тебе ею по лицу не дала.       Второй, повыше, с нагловатым прищуром, хмыкнул. Он стоял чуть поодаль, перекрывая путь к выходу из переулка.       — Дерзкая, — протянул он, облизнув губы. — Нам такие нравятся, не так ли, брат?       Ситуация складывалась паршивая. Идам видела это почти со стороны — как будто наблюдала за собой в кино. Двое на одну. Она усталая, с гулом в голове и ватными ногами. В сумке — выручка и чаевые за смену. Почти пятьдесят тысяч вон. Отдавать это жалко до слез, до скрежета зубов. Драться — бесполезно. Кричать? В этом районе на крики в переулках давно перестали обращать внимание. Здесь каждый сам за себя.       И тут сверху раздался грохот.       Сначала Идам подумала, что с крыши сорвался кондиционер. Или что у неё от стресса начались слуховые галлюцинации. Но прямо перед ними, метрах в трех, на мокрый асфальт с диким лязгом приземлилась фигура.       Приземлилась эффектно. По-киношному. На корточки, одна рука уперта в асфальт, вторая отведена назад для равновесия. Прямо как Человек-паук в "Войне бесконечности". Прямо как в комиксах, которые Идам иногда листала в детстве.       Только вот асфальт был мокрым. И грязным. И скользким.       Приземлившийся подскользнулся мгновенно. Ноги поехали в разные стороны. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, издал совершенно негероический звук — «Ай! Чёрт! Чёрт!» — и с глухим, сочным шлепком приземлился задницей прямо в огромную лужу, которая, кажется, ждала этого момента всю ночь.       Брызги полетели во все стороны — грязная вода, перемешанная с чем-то, что лучше было не рассматривать. Идам машинально прикрылась сумкой, но пара капель все же попала на лицо. Она поморщилась, вытерла щеку тыльной стороной ладони и уставилась на зрелище.       Грабители замерли. Оба. Рты открылись синхронно, как у двух рыбок. Они смотрели на то, что происходило перед ними, и явно не могли поверить своим глазам.       Из лужи, кряхтя и матерясь себе под нос — Идам разобрала несколько очень сочных корейских ругательств, — поднимался Человек-паук.       Костюм на нем был... странный. Ярко-красный, с синими вставками, явно самодельный, но сшитый с любовью и вниманием к деталям — Идам успела отметить прострочку на швах. Вот только сейчас этот великолепный костюм был мокрым насквозь, грязным по пояс, и к заднице героя прилип огрызок яблока. Самый натуральный, огрызок, с обнаженной коричневой мякотью.       Маска съехала набок, открывая высокую скулу, испачканную грязью, и край глаза — перепуганного, отчаянно пытающегося казаться мужественным, но при этом такого живого и настоящего, что это резало глаз.       — Не... не бойтесь, госпожа! — выпалил Человек-паук севшим от волнения голосом, вскакивая на ноги и принимая боевую стойку. Руки он выставил так неуклюже, будто собирался ловить мяч на уроке физкультуры. — Я здесь, чтобы защитить вас! Я...       Он запнулся на полуслове, заметив, что маска съехала. Резко дернул её вниз, закрывая лицо — движение вышло нервным, дерганым. Перчатки были мокрыми, с них капало.       Идам медленно, очень медленно подняла бровь. Она перевела взгляд с него на грабителей, которые явно не ожидали, что их ночное дежурство превратится в цирк, и снова на Человека-паука. Тот нервно переминался с ноги на ногу, явно не зная, что делать дальше. С его костюма натекала лужица.       — Серьезно? — голос Идам звучал устало и ядовито, как лимон, натертый на мелкой терке. Она демонстративно оглядела его с ног до головы — мокрые кроссовки, грязные лосины, этот несчастный огрызок на заднице. — Ты уронил свой костюм в «Прада»? Или это новая коллекция от «Чеболь-спортс»? Весенняя распродажа? Лужа в подарок?       Человек-паук замер. Под маской, кажется, открылся рот.       — Я... что?       — Сзади, — Идам кивнула на его пятую точку. — У тебя там яблочный огрызок прилип. Очень сексуально. Прямо символ плодородия. Может, еще банан добавить для композиции?       Грабитель, который держал Идам, отпустил её локоть. Медленно, почти машинально. Ситуация выходила из-под контроля. Он ожидал испуганную девчонку, которая заплачет и отдаст сумку. А получил фурию с языком как бритва и какого-то клоуна в трико, который еще и в лужу сел.       — Заткнись! — рявкнул он на Идам, брызгая слюной. А потом повернулся к Пауку: — А ты вали отсюда, пока я тебе эту тряпку в глотку не засунул!       Человек-паук встрепенулся. Видимо, вспомнил, что он по легенде герой. Выпрямился, расправил плечи — и от этого движения вода с его костюма брызнула во все стороны еще раз.       — Отпустите девушку, — сказал он, пытаясь придать голосу стали. Получилось жалобно. Почти по-детски. — Или тебе придется иметь дело со мной.       — Ой, страшно, — хмыкнул второй грабитель, тот, что повыше. Он шагнул к Пауку, замахиваясь — широко, размашисто, явно привыкший бить тех, кто не может дать сдачи.       Юнхо — это был именно он, Чон Юнхо, должник по кредитам и по совместительству ночной мститель — среагировал на автомате. Паучье чутье (или просто рефлекс, наработанный годами неуклюжести, которая чудесным образом трансформировалась в нечто иное всякий раз, когда приходилось нервничать) дернуло его уклониться. Он пригнулся, уходя от удара, и одновременно выбросил руку вперед, чтобы перехватить запястье нападавшего.       Перехватил и сжал. Сильнее, чем следовало.       Он был зол. Зол на себя за то, что так глупо опозорился перед этой девушкой. Зол на то, что дорогущий костюм, на который ушла половина стипендии, промок и теперь, наверное, безнадежно испорчен. Зол на этих придурков, которые помешали ему просто пройти мимо, сделать вид, что ничего не случилось, и раствориться в ночи.       Он не рассчитал силу.       Грабитель взвизгнул — высоко, пронзительно, как поросенок, которого тащат на кухню. И выронил нож. Юнхо даже не заметил его раньше — просто что-то блеснуло в мутном свете фонаря за секунду до того, как пальцы сомкнулись на запястье. Обычный складной нож, дешевый, с облезлой рукояткой. Он звякнул об асфальт и отлетел в лужу.       — Ай! Ай! Пусти! Ломает! — заорал грабитель, дергаясь и пытаясь вырваться. Его лицо перекосилось от боли. — Ломает, сука!       Юнхо растерянно ослабил хватку. Грабитель отшатнулся, тряся кистью, на которой уже начал расползаться синяк — темный, страшный, как клякса на бумаге.       — Да он псих! — заорал он напарнику. — Валим отсюда!       Второй грабитель, поняв, что связываться с парнем, который голыми руками крошит запястья, себе дороже, не стал спорить. Он рванул в противоположный конец переулка так быстро, как позволяли дешевые кроссовки, утаскивая за собой пострадавшего напарника. Тот бежал, прижимая руку к груди и продолжая подвывать.       Через несколько секунд переулок опустел. Совершенно. Только эхо шагов стихало вдали, перекрываемое монотонным шумом дождя. Наступила тишина — густая, влажная, тяжелая. Гулко капало с козырька крыши. Где-то далеко, за несколькими кварталами, проехала машина, и звук мотора растаял в ночи.       Юнхо стоял, тяжело дыша, и смотрел на то место, где только что были грабители. Его грудь вздымалась под мокрым костюмом, руки дрожали — то ли от холода, то ли от адреналина. Потом медленно, очень медленно, он повернулся к девушке.       Идам стояла, скрестив руки на груди. Один наушник болтался на шнурке, из него все еще доносился приглушенный бит — BeWhy продолжал орать свое, не подозревая, что происходит в реальности. Она смотрела на Юнхо без страха. Вообще без страха. С неким отстраненным любопытством и с этим ужасным, скептическим прищуром, от которого хотелось провалиться сквозь мокрый асфальт прямо в преисподнюю.       Молчание затягивалось. Становилось невыносимым. Воздух между ними будто загустел.       — Ну? — наконец сказала Идам. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Поздравляю. Ты их напугал. Медведи убежали. Прямо цирк шапито, только слон забыл цветочек на голову поставить.       Юнхо сглотнул. Кадык дернулся под мокрым трикотажем маски. Под маской его лицо горело огнем — он чувствовал, как щеки пылают, хотя на улице было от силы градусов десять.       — Получается... — голос сорвался, пришлось откашляться. — Я... я спас вас, — выдавил он, понимая, как жалко это звучит. Как оправдание пятиклассника перед строгой учительницей.       — Спас? — Идам театрально огляделась по сторонам. Перевела взгляд на лужу, в которой он только что сидел, на его мокрый костюм, на огрызок, все еще украшающий его пятую точку. — От чего? От чувства прекрасного? Потому что зрелище твоего падения в лужу — это преступление против эстетики. Я теперь неделю в кошмарах буду видеть этот огрызок на заднице. И знаешь что? Это будет самый смешной кошмар в моей жизни.       Она развернулась и пошла дальше по переулку. Просто пошла, даже не поблагодарив. Её шаги звонко отдавались по мокрому асфальту, темный капюшон скрывал лицо, сумка болталась на плече.       Юнхо стоял, как вкопанный. Как соляной столб. Как статуя "Неудавшийся супергерой" в городском парке.       Его великое спасение провалилось по всем статьям. Он опозорился. Выглядел полным идиотом. А эта девушка... она даже не испугалась. В этой ситуации она умудрилась его высмеять! Какой же стойкой и отважной нужно быть для этого! Обычные люди в переулках ночью боятся, плачут, просят помощи. А эта смотрела на него как на экспонат в кунсткамере.       — Эй! — крикнул он вдогонку. Голос сорвался на фальцет, пришлось снова прокашляться. — Подождите! А если они вернутся?       Идам, не оборачиваясь, подняла руку. В её пальцах блеснул небольшой баллончик — перцовый, судя по виду.       — Детка, я за словом в карман не лезу, — донеслось до него сквозь шум дождя. — Надеюсь, ты знаешь, что это за штука, иначе тебя только пожалеть останется. Я справлюсь. А ты...       Она на секунду обернулась через плечо. В свете неоновой вывески какого-то круглосуточного магазина он увидел её профиль — острый, как лезвие ножа, и чертовски красивый. Высокая скула, четкая линия челюсти, темный глаз, блестящий в полумраке.       — ...ты потренируй приземление. А то задница у тебя, конечно, красивая, даже под мокрым трико видно, но не настолько, чтобы ради неё жизнью рисковать.       И она скрылась за углом. Просто исчезла, как будто её и не было. Только эхо шагов еще секунду висело в воздухе.       Юнхо выдохнул. Шумно. Протяжно. Всю грудную клетку будто сдавило, и только сейчас он понял, что все это время задерживал дыхание. Он стянул маску — мокрую, холодную, противную, — подставляя разгоряченные щеки ледяному воздуху. Волосы, собранные в хвост на затылке, растрепались, мокрые пряди прилипли ко лбу, к вискам, затекали за уши. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как горят кончики ушей — предательский румянец, который выдавал его с головой с детства.       — Идиот, — прошептал он себе под нос. Голос прозвучал хрипло, почти неслышно. — Полнейший дурень.       Он посмотрел на лужу, в которой только что сидел. Темная вода тихо колыхалась, отражая редкие звезды и обрывок неона. Потом перевел взгляд на свои грязные перчатки — с них все еще капало, смешивая грязь с остатками дождя. Потом посмотрел в ту сторону, куда ушла девушка. Угол дома был пуст, только мусорный бак сиротливо стоял у стены.       Ему было стыдно. Неловко до скрежета зубов, до желания залезть на крышу и не спускаться оттуда неделю. Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем унижения и самобичевания, занозой засело кое-что еще.       «Задница у тебя, конечно, красивая».       Он помотал головой, отгоняя наваждение. Выдохнул. Поднял руку, прицелился — и выпустил паутину в стену ближайшего здания. Картридж сработал как надо, тонкая нить приклеилась к бетону. Юнхо рванул вверх, взмывая над переулком, подальше от этого места, от этой позорной лужи и от этой девушки с глазами, которые, кажется, видели его насквозь — не только дурацкий костюм, но и все то, что он прятал под ним.       Он был уверен, что больше никогда её не встретит. И отчего-то эта мысль была почти обидной. Почти горькой. Почти...       — Да что со мной такое? — пробормотал он в пустоту, перелетая с крыши на крышу, и ветер трепал его мокрые волосы, и дождь хлестал по лицу, и в груди колотилось что-то странное, не имеющее отношения к адреналину.              Идам уже закрывала за собой тяжелую дверь подъезда, когда услышала сзади шорох. Тихий, осторожный, почти незаметный — но в четыре утра в пустом переулке даже мышь слышна за километр.       Она не обернулась. Просто замерла с ключом в замке — старом, ржавом, который всегда заедал — и устало выдохнула. Плечи опустились сами собой.       — Ты серьезно? — спросила она в пустоту, не повышая голоса. — Решил добавить «сталкера» в свое резюме супергероя?       Из темноты арки, мокрой и неловкой, вышел Юнхо.       Он уже стянул маску, но костюм был все еще на нем — мокрый, грязный, с прилипшими к ногам штанинами, которые противно хлюпали при каждом шаге. Он подрагивал — мелко, почти незаметно, но Идам видела, как его трясет. Плечи были прижаты к шее, руки скрещены на груди в тщетной попытке согреться. Хвостик на затылке жалко обвис, с него бесконечно капала вода, оставляя темные следы на асфальте.       — Я не сталкер, — сказал он тихо. Голос дрожал — то ли от холода, то ли от нервов. Он смотрел на мокрый асфальт, на свои грязные кроссовки, куда угодно, только не на неё. — Просто... район правда небезопасный. Я проводил. На всякий случай.       — На всякий случай, — повторила Идам тоном, которым говорят «ты идиот, но забавный идиот». Она прислонилась спиной к двери, разглядывая его. В тусклом свете лампочки над подъездом он выглядел еще более жалким, чем в переулке. И одновременно — каким-то... трогательным? Нет, это не то слово. Человечным. Слишком человечным для супергероя.       — Слушай, Паучок. Ты промок. Ты синий от холода. У тебя зуб на зуб не попадает, — она говорила ровно, без насмешки. Просто констатировала факты. — Если ты сейчас не пойдешь греться, то к утру сляжешь с температурой, и Хондэ лишится своего главного циркача.       Юнхо поднял голову. Медленно, неуверенно. В тусклом свете лампочки его лицо выглядело бледным, осунувшимся, с темными кругами под глазами — но при этом чертовски красивым. Острые скулы, четкая линия челюсти, нос с легкой горбинкой, губы — сейчас почти синие от холода. И глаза. Уставшие, с красными белками, но с каким-то странным, почти щенячьим упрямством. Глаза человека, который не сдаётся, даже когда всё против него.       — Я в порядке, — соврал он. И тут же чихнул. Громко, раскатисто, на всю подворотню.       Идам закатила глаза. Это было так по-корейски привычно и даже немного по-мужски: «я в порядке», когда у тебя уже полчаса как отказали конечности от холода, зуб не попадает на зуб, а нос напоминает переспелую сливу. Она знала этот типаж. Встречала сотни раз в кофейне — студенты, которые пили американо и делали вид, что у них всё хорошо, хотя диплом горит, денег нет, а отношения разваливаются.       Она боролась с собой ровно три секунды. Три долгих, тягучих секунды, за которые успела прокрутить в голове все возможные варианты развития событий. Здравый смысл кричал: «Не впускай незнакомца! Даже в костюме Паука! Особенно в костюме Паука! У него может быть сотрясение, он может быть психом, он может...». Любопытство шептало: «Он реально красивый, к тому же психология городских одиночек требует полевых исследований. Такой экземпляр в руки не дается просто так». Где-то посередине теплилось что-то совсем другое — что-то, что она не хотела анализировать. Какая-то странная нежность к этому неловкому, замерзшему балвану, который вместо того, чтобы свалить по-тихому, поперся за ней через полрайона.       Любопытство, как всегда, победило.       — Поднимайся, — буркнула она, снова поворачиваясь к замку. Ключ наконец поддался, дверь со скрипом открылась. — Кофе сварю. Но если ты маньяк, имей в виду, что баллончик все еще при мне, и я знаю три болевых приема. Каратэ, дзюдо и просто «глаз вырву». Понял?       Юнхо моргнул. Не поверил. Стоял и смотрел на неё, как на привидение.       — Правда?       — Я передумаю через три секунды. Две. Од...       — Иду! — Он рванул с места быстрее, чем позволяли мокрые кроссовки. Влетел в подъезд, едва не поскользнувшись на пороге, и замер, тяжело дыша. От него несло холодом, мокрой тканью и — странно — чем-то свежим, почти детским. Может, шампунем. Может, просто чистым телом.       Идам захлопнула дверь, и старый подъезд наполнился тишиной.       Лестница была узкой, с облупившейся краской на стенах и вечным запахом кошачьей мочи. Лампочки горели через одну, создавая причудливую игру теней. Юнхо поднимался следом за Идам, стараясь ступать как можно тише — но кроссовки предательски хлюпали на каждой ступеньке. Четвертый этаж без лифта оказался испытанием. К тому моменту, как они добрались до её двери, он уже не чувствовал ног. То ли от усталости, то ли от полностью поглотившего его тело озноба.       Квартира Идам — на самом деле она больше походила на большую комнату с кухонным уголком — была именно такой, как он себе и представлял. Тесной, заваленной книгами до самого потолка, но при этом уютной. Здесь пахло кофе, кошачьим кормом и чем-то сладким — может, ароматической свечой, а может, её шампунем. На стене висела огромная пробковая доска, вся в стикерах, фотографиях и распечатках научных статей. Фотографии: вот она с подругами в кофейне, вот в костюме бариста за стойкой, вот с каким-то пухлым рыжим котом на руках — тот самый кот сейчас дремал на краю подоконника, свернувшись калачиком. На полках теснились фигурки, какие-то странные арт-объекты, сувениры из поездок.       И вдруг, среди всего этого... Юнхо замер.       Фигурка Человека-паука.       Дешевая, китайская, с криво нарисованными глазами и отломанной рукой, которая была приклеена обратно — криво, на скорую руку. Она стояла на полке рядом с кактусом в горшке, и этот кактус, кажется, смотрел на Паука с осуждением.       Идам проследила за его взглядом и усмехнулась. Коротко, беззлобно.       — Подарок от друзей на день рождения. Они решили, что я выгляжу как Женщина-паук, когда злюсь. Только без костюма и с токсичностью вместо паутины. — Она скинула сумку на пуфик, стянула мокрый капюшон. — Раздевайся давай, не стой столбом. Вон там, — она махнула рукой в сторону крошечной двери, которая, видимо, вела в ванную, — снимай это всё. Я дам тебе футболку и штаны. Они будут короткие — ты высокий, это неизбежно, — но это лучше, чем пневмония. У меня нет желания тащить тебя в больницу и объяснять врачам, откуда у меня взялся мокрый Паук.       Юнхо мялся в прихожей, не решаясь пройти дальше. С его мокрых ног на её чистый — ну, относительно чистый — ламинат натекала лужа. Он переступал с ноги на ногу, пытаясь минимизировать ущерб, и выглядел при этом настолько жалко, что хотелось то ли рассмеяться, то ли обнять.       — Я наслежу, — сказал он виновато. Голос все еще дрожал.       — Ты уже наследил, — Идам вздохнула. — Проходи. Ванная там, — она еще раз указала направление. — Снимай всё мокрое. Я сейчас принесу одежду. И не вздумай геройствовать и отказываться, понял? А то я буду вынуждена использовать вот это. — Идам покрутила перцовый баллончик в руке так же естественно, как бы барабанщик покрутил барабанные палочки между пальцами. Максимально привычно и обычно, будто делала это несколько раз на дню.       — Я не могу, — выпалил Юнхо и покраснел. Покраснел так, что даже в тусклом свете лампочки было видно, как краска заливает щеки, уши, шею. — То есть... я не могу вот так... раздеться... Здесь же...       Идам моргнула. Потом до неё дошло. Она фыркнула — и не смогла сдержать улыбку, которая предательски дернула уголки губ.       — Боже, какие люди пошли целомудренные. Паучок, у меня в ванной нет скрытых камер, если ты об этом. И я обещаю не подглядывать. Хотя, — она сделала паузу, окинув его оценивающим взглядом с ног до головы, и в глазах заплясали чертики, — спорим, там есть на что посмотреть? С такой-то задницей?       Юнхо стал пунцовым. Абсолютно, тотально, бесповоротно пунцовым. Даже уши горели красным светом, как два маяка в тумане. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвалось только нечленораздельное мычание.       — Я... вы... — залепетал он наконец.       — Идам, — перебила она. — Меня зовут Идам. «Вы» убери, мы вроде как не на собеседовании в Samsung. Иди уже, пока я не передумала и не выгнала тебя обратно в лужу. И не забудь вытереться! Полотенце возьми в шкафчике, синее.       Он послушно скрылся в ванной, прижимая к груди свой мокрый костюм, как последнее прикрытие. Дверь закрылась, щелкнул замок — на всякий случай. Идам хмыкнула и пошла рыться в шкафу в поисках чего-нибудь, что могло бы налезть на этого долговязого клоуна.       В ванной Юнхо стоял и смотрел на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел бледный, мокрый, замерзший парень с дикими глазами и красными ушами. Волосы прилипли к лицу темными прядями, под глазами залегли тени. Он стянул с себя мокрый костюм — тот противно хлюпнул и шлепнулся на пол. Разделся до трусов и встал под горячий душ, мечтая только об одном: чтобы вода смыла не только грязь, но и этот позор.       Через какое-то время — минут десять, не больше — он вышел.       Футболка Идам была ему изрядно мала. Старая, серая, растянутая, с надписью "I'm a psychologist, not a magician", которая сейчас натянулась на его плечах так, что буквы грозились лопнуть. Рукава доходили только до середины предплечий, а сама футболка едва прикрывала живот. Получился почти кроп-топ — очень модный, но совершенно нелепый.       Штаны — пижамные, в смешных единорогах, которые Идам купила когда-то в приступе иронии, — были ему откровенно коротки. Они заканчивались где-то на середине икры, открывая худые щиколотки. Свои мокрые носки он снял и теперь стоял босиком на холодном полу, переминаясь с ноги на ногу.       В руках он застенчиво мял свою красную маску — единственное, что осталось от героического образа. Хвостик он распустил, и мокрые волосы падали на лицо темными прядями, делая его похожим на промокшего щенка крупной породы.       Идам стояла у маленькой кухонной стойки с двумя кружками дымящегося кофе. Она смотрела на него. Молча. Долго. Не отрываясь.       Юнхо дернулся под этим взглядом, как на иголках.       — Что? — голос дрогнул. — Я похож на клоуна? Я знаю. Мне тоже не нравятся единороги, но выбирать не приходи...       — А зрение меня не подвело, — перебила его Идам. Голос звучал ровно, но в глазах уже плясали демоны. — Ты реально красивый.       Он резко замолчал. Открыл рот. Снова закрыл. Уши снова начали наливаться красным — он физически чувствовал, как тепло разливается по коже.       — Ч-что?       — Я говорю, — она протянула ему кружку, и их пальцы случайно соприкоснулись — горячий фарфор против его все еще холодной кожи, — что у тебя не только задница привлекательная, но и вполне себе человеческое, очень симпатичное лицо. Неловкое, зато честное. Это редкость в наше время, знаешь ли.       Юнхо принял кофе, как спасательный круг — обеими руками, прижимая к груди. Сделал глоток, обжегся и закашлялся. Горячая жидкость обожгла язык и горло, но он даже не почувствовал боли — только тепло, разливающееся внутри.       — Я Юнхо, — выдавил он между кашлем. — Чон Юнхо.       — Приятно познакомиться, Чон Юнхо, — девушка кивнула на кровать. — Садись уже, не маячь. Тень от тебя на полкомнаты, свет загораживаешь.       Он сел на край её кровати — осторожно, боясь пошевелиться, потому что стул был завален книгами, — и замер, сжимая кружку в руках. Идам плюхнулась напротив, прямо на пол, скрестив ноги по-турецки, и уставилась на него с видом профессора, изучающего редкий экземпляр. Кот на подоконнике приоткрыл один глаз, посмотрел на незваного гостя с явным неодобрением и снова закрыл.       — Итак, — начала она. — Вопрос номер один. Ты реально Человек-паук? Как в кино? Кусал ли тебя паук? Стреляешь ли ты паутиной? И самый главный вопрос — зачем? Только без легенд, пожалуйста. Я психолог, врать мне бесполезно.       Юнхо сжал кружку так, что кофе плеснулся через край — горячая капля упала на штаны с единорогами, но он даже не заметил.       — Реально, — тихо сказал он. Слова давались тяжело, будто он вытаскивал их из себя клещами. — Укусил. Не помню точно когда. Просто проснулся однажды утром и понял, что могу... ну... цепляться за стены. И сила. И паутина — это не органика, как в новых фильмах. Я сам придумал картриджи, собрал по видео на YouTube. — Он говорил и чувствовал, как глупо это звучит. Собрал по YouTube. Супергерой-самоучка. — А зачем...       Он запнулся. Глотнул воздуха, пытаясь унять дрожь в голосе.       — Я не знаю. Наверное... наверное, чтобы быть нужным.       Идам перестала улыбаться. Смешинки в глазах погасли, уступив место чему-то другому — внимательному, изучающему, но без привычной насмешки.       — Нужным? — переспросила она тихо.       — Да, — слова потекли сами, неудержимо, как вода из прорванной трубы. Он не знал, почему говорит это ей, незнакомке, которую видит первый раз в жизни, но замолчать уже не мог. Слишком долго копилось внутри. — Я студент. Универ, последний курс. Денег вечно нет. Кредиты за учебу висят надо мной, как дамоклов меч — каждый месяц надо отдавать, а зарплаты курьера едва хватает на еду и этот дурацкий костюм. Подрабатываю курьером, развожу еду на мопеде. И знаешь, какая самая паршивая часть? — он поднял глаза, и в них была такая отчаянная, детская боль, что у Идам кольнуло в груди. — Когда ты привозишь заказ, люди даже не смотрят на тебя. Ты просто приложение к еде. Фантом. Они берут пакет, закрывают дверь, и ты исчезаешь. А в костюме...       Он замолчал, собираясь с мыслями. В комнате было тихо — только холодильник урчал на кухне, кот посапывал на подоконнике, да дождь барабанил по стеклу.       — В костюме я существую. Люди меня видят. Иногда боятся, иногда радуются, иногда смеются — как ты сегодня, — горькая усмешка тронула его губы, — но видят. Я кому-то нужен. Пусть даже на пять минут, пока спасаю от грабителей или помогаю перейти дорогу старушке. Пусть даже они думают, что я клоун. Главное — я есть.       Он замолчал. В комнате повисла тишина — густая, тяжелая, наполненная только что сказанными словами. Где-то за стеной лаяла соседская собака, наверху кто-то включил воду — глухие звуки большого дома, в котором кипит своя жизнь.       Идам смотрела на него долго. Очень долго. Так долго, что Юнхо начал ерзать под этим взглядом, не зная, куда деть глаза. Потом она отставила кружку на пол, подалась вперед и неожиданно мягко провела пальцем по его щеке — там, где еще оставался след от грязи, который он не до конца смыл в душе.       Юнхо вздрогнул. Как от удара током. Как будто её палец оставил на коже ожог.       — Знаешь, Чон Юнхо, — сказала она тихо. Голос потерял привычную язвительность, стал почти теплым. — Ты, оказывается, не просто симпатичный клоун в трико. Ты еще и грустный клоун. Самый опасный вид.       — Почему опасный? — выдохнул он. Голос сел, пришлось прокашляться.       — Потому что таких хочется жалеть. А потом это заходит слишком далеко. Сначала ты жалеешь, потом привыкаешь, потом — бац! — и уже не представляешь жизни без этого грустного клоуна.       Их взгляды встретились. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым — его можно было резать ножом. Юнхо чувствовал запах её духов — что-то цитрусовое, свежее, — запах кофе, исходящий от обеих кружек, и собственное бешено колотящееся сердце. Оно стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.       — А если я не хочу, чтобы меня жалели? — спросил он хрипло.       — А чего ты хочешь?       Прямой вопрос. В лоб. Без защиты.       Юнхо моргнул. Его взгляд на секунду опустился на её губы — всего на секунду, предательскую, неконтролируемую секунду. Но Идам это заметила. Уголок её рта дернулся в усмешке — не злой, понимающей.       — Вот оно что, — протянула она. — Паучок хочет не жалости, а кусаться?       Юнхо вспыхнул. Вскочил так резко, что кружка опрокинулась — коричневая жидкость растеклась по полу, но он даже не посмотрел.       — Нет! То есть да... То есть я не... — слова путались, мысли разбегались. — Прости, я пойду. Я совсем замерз, то есть не замерз, я вообще в порядке, просто... Я пойду. Спасибо за кофе. За одежду. За всё. Извините... то есть извини.       Он рванул к двери, но не сделал и двух шагов.       — Сядь.       Голос Идам прозвучал тихо, но в нём было что-то такое, от чего ноги отказали мгновенно. Юнхо замер. Потом медленно, очень медленно повернулся.       — Сядь, Юнхо, — повторила она. Уже мягче.       Он сел обратно на кровать. Как послушный щенок. Как марионетка, у которой дернули за ниточки.       Идам подошла к нему. Медленно. Очень медленно. Встала прямо перед ним — так, что его колени почти касались её ног. Смотрела сверху вниз, и в её глазах не было насмешки. Только что-то темное, глубокое, чего он не мог прочитать.       — Психология, — сказала она задумчиво, — учит нас, что люди в масках часто компенсируют недостаток внимания и привязанности. Ты ищешь нужность, Юнхо. Хочешь, чтобы тебя замечали. Спасаешь всех подряд, а сам...       Она наклонилась ближе. Так близко, что он видел каждую её ресницу, каждую крапинку в глазах, каждую пору на коже. От неё пахло кофе и дождем.       — ...а сам, наверное, даже позавтракать нормально забываешь. Себя не спасаешь. Некогда, да? Геройство важнее.       — Я... — голос сел окончательно. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Я сегодня не завтракал. И не ужинал, если честно.       — То есть ты ходишь, спасаешь мир голодный? — Идам покачала головой. Насмешка вернулась в её голос, но теперь она была мягкой, почти ласковой. — Эх ты, Паучок. Где же твоя тётя Мэй? Ладно, — она вдруг выпрямилась и, к его огромному облегчению (или разочарованию — он сам не понимал), отошла к холодильнику. — Есть будешь? У меня рамён остался. И кимчи. И, кажется, где-то были яйца.       Юнхо выдохнул. Шумно, протяжно. Весь воздух вышел из лёгких разом.       — Буду, — прохрипел он. И добавил тихо: — Спасибо.       Пока она возилась на кухне — заливала кипятком лапшу в пластиковом контейнере, резала кимчи, доставала яйца, — Юнхо рассматривал её комнату. Фотографии на доске. Книги по психологии, философии, томик стихов на английском. Какой-то странный арт-объект из проволоки на полке. Фигурку Человека-паука, которая все еще стояла рядом с кактусом. Живая. Не как те люди, которым он развозил еду и которые смотрели сквозь него. Настоящая. Слишком настоящая.       — Держи.       Она сунула ему в руки горячий контейнер с рамёном, палочки, миску с кимчи и вареное яйцо. Сама села рядом на кровать — близко, слишком близко, так, что их плечи почти соприкасались. Юнхо замер, боясь пошевелиться.       — Ешь давай, — сказала она, подталкивая его локтем. — А то слышу, как у тебя живот урчит. Весь район разбудишь.       Он послушно зачерпнул лапшу. Прожевал. Горячая, острая, соленая — лучшая еда в его жизни. Он и не замечал, насколько голоден, пока не начал есть.       И вдруг, неожиданно даже для себя, сказал:       — А ты?       — Что я?       — Ты... — он замялся, подбирая слова. Слишком много их было, и все не те. — Ты зачем меня впустила? Правда. Я мог быть маньяком. С serial killer в резюме. Ты смелая, это да, но это же глупо. Рискованно. Я мог...       — Я психолог, — перебила Идам, глядя в стену. — Люблю рискованные эксперименты. Полевые исследования, знаешь ли.       — Не ври.       Она повернула голову. Их лица были так близко, что он чувствовал её дыхание на своей коже.       — Ладно. Не вру. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Ты мне показался... — запнулась, подбирая слово. — Каким-то очень правильным. Даже в этом дурацком костюме. Когда ты упал в лужу, даже не пытался сделать вид, что так и задумано. Ты просто встал, отряхнулся — ну, попытался, — и продолжил нести эту чушь про спасение. Без масок и понтов. Даже с неловкостью, но изо всех сил пытался держаться уверенно. Это редкость, Юнхо. Люди обычно прячутся за фасадами. А ты... ты даже в костюме супергероя умудряешься быть собой. Это круто.       Юнхо смотрел на неё, забыв про рамён. Палочки замерли в воздухе.       — Спасибо, — сказал он тихо.       — За что?       — За то, что увидела.       Она улыбнулась. Впервые за вечер по-настоящему — не ядовито, не насмешливо, не скептически. Тепло, почти нежно, почти растерянно. Так, будто сама не ожидала от себя такой улыбки.       — Дурак ты, Чон Юнхо, — сказала она мягко. — Ешь давай, остынет.       Он ел. И чувствовал, как внутри разливается что-то горячее, не имеющее отношения к рамёну. Как будто его наконец-то заметили. По-настоящему. Не как супергероя, не как курьера, не как функцию. Как человека. Как Юнхо.       Идам встала, потянулась за какой-то книгой на верхней полке. Не достала — полка была высоко, а она невысокой. Встала на цыпочки, вытянула руку, но снова не достала. Пробурчала что-то несуразно-матерное себе под нос и сделала новую попытку, подпрыгнув.       Юнхо встал мгновенно. Сам не понял, как это вышло — просто ноги сами подняли его. Он подошел сзади, почти вплотную, и его рука легко, играючи, достала книгу с полки — туда, куда она не могла дотянуться.       Он замер.       Она замерла.       Он стоял сзади, почти обнимая её — его грудь касалась её спины, его рука была протянута к книге, и весь мир сжался до точки их соприкосновения. До тепла, которое шло от неё. До запаха волос. До бешеного стука собственного сердца.       Голос Идам прозвучал тихо, но ровно. Слишком ровно для той ситуации, в которой они оказались.       — Психология говорит, что ты сейчас пытаешься захватить новую территорию. Это такой мужской инстинкт — метить пространство.       Он не отодвинулся. Не смог. Рука с книгой застыла в воздухе.       — Психология ошибается, — прошептал он ей в макушку. Голос дрожал. — В этот раз точно ошибается.       — И что же ты делаешь?       — Не знаю. — Он вдохнул запах её волос — цитрусы, дождь, что-то ещё, только её. — Просто... не могу отойти.       Она медленно, очень медленно повернулась в кольце его рук. Теперь они стояли лицом к лицу. Книга выпала из его ослабевших пальцев и с глухим стуком шлепнулась на пол. Никто не обратил внимания.       Он смотрел на неё сверху вниз. Она — снизу вверх. В её глазах не было страха. Только вызов, любопытство и что-то ещё, тёмное и глубокое, от чего у него перехватило дыхание.       — Не прокатит, Паучок, — шепнула она, почти касаясь губами его подбородка. — Здесь моя территория.       Он склонил голову. Медленно. Очень медленно, давая ей время отстраниться, сказать «нет», засмеяться, превратить всё в шутку, которой можно будет прикрыться утром. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум дождя за окном и урчание старого холодильника.       Она не отстранилась.       Их губы разделял миллиметр. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым — его можно было резать ножом, можно было пить, можно было утонуть в нём.       — Идам... — выдохнул он. Голос сорвался, прозвучал хрипло, почти умоляюще.       — Ммм?       — Можно?       Она усмехнулась — тем самым своим острым, как лезвие, смешком, от которого у него подкашивались колени. В её глазах заплясали чертики, но где-то в глубине, под слоем привычной насмешки, мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.       — Ты всегда спрашиваешь разрешения, прежде чем спасать людей?       — Ты не люди, — он сглотнул, чувствуя, как горят щёки. — Ты...       — Умный Паучок, — она провела пальцем по его нижней губе — медленно, дразняще, и от этого простого движения по позвоночнику пробежал разряд тока. — Имей в виду: я не для отношений, не для свиданий и не для романтики. Мне просто нужен кто-то, с кем можно потрахаться без обязательств. Слышал о таком «FWB»?       Юнхо лишь отрицательно помотал головой.       — Друзья с привелегиями. Секс по дружбе. В отеле с первым встречным спать не вариант, а вот завести друга для честного секса я бы хотела. Чтобы и в душе, и на кухне, и в спальне, но без обязательств. Ты справишься?       Он ничего не ответил. Просто поцеловал.       И мир взорвался фейерверком.       Его руки — те самые, что всего час назад сжимали запястье грабителя с разрушительной силой, — сейчас легли на её талию с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Он притянул её ближе, и она подалась навстречу, вплавляясь в него всем телом. Её пальцы запутались в его влажных волосах на затылке, потянули вниз, и он застонал — тихо, почти неслышно, но она почувствовала вибрацию там, где их губы соприкасались.       Где-то на периферии сознания Юнхо отмечал детали, которые потом, возможно, будет вспоминать снова и снова. Её запах — цитрусы, кофе и что-то тёплое, только её. Вкус её губ — сладковатый, наверное, от того самого кофе, который она пила час назад. Звук дождя за окном, который вдруг стал казаться не мрачным, а уютным. Кот, который наконец не выдержал этого безобразия, спрыгнул с подоконника и демонстративно удалился на кухню, громко цокая когтями по ламинату.       Идам отстранилась первой — тяжело дыша, с припухшими губами и глазами, в которых штормило так, что хоть спасательные жилеты выдавай.       — Неплохо для начала, — выдохнула она, но голос предательски дрожал. — Тренировался на ком-то?       — Некогда было, — он всё ещё не мог отдышаться, смотрел на неё так, будто она была восьмым чудом света. — Всё время уходило на спасение мира.       — Значит, талант, — она провела большим пальцем по его скуле, стирая несуществующую пылинку, и это простое движение отозвалось где-то глубоко внутри. — Прирождённый целовальщик. Кто бы мог подумать.       Он поймал её руку, прижался губами к запястью — туда, где бился пульс, частый и неровный.       — У тебя сердце колотится, — прошептал он в её кожу.       — Это адреналин, — выдохнула она, но не отняла руки. — После нападения. Нормальная реакция.       — Врёшь.       — Не учи психолога.       Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. И потянулся за новым поцелуем.       — Руки... Дай.       Юнхо стоял сзади, поправляя её стойку. Это была пытка. Чистой воды пытка, которую он сам себе устроил, предложив «научить парочке приёмов самообороны на всякий случай».       Его ладони лежали на её предплечьях — горячие, чуть шершавые, с мозолями от постоянных тренировок и лазания по стенам. Он поднимал её руки до нужного уровня, и каждое движение отзывалось дрожью где-то внизу живота. Она была такой маленькой рядом с ним — макушка едва доставала до подбородка, — но при этом заполняла собой всё пространство, весь воздух, все его мысли.       — Расслабь плечи, — его голос звучал ниже обычного, когда он пытался быть «в образе тренера». Вибрация проходила сквозь её спину там, где его грудь почти касалась её лопаток. — Если будешь зажата, противник это почувствует. Напряжение читается за километр.       — Я чувствую только то, что у тебя пульс зашкаливает, — Идам даже не пыталась скрыть дрожь в голосе. Она чувствовала его дыхание на затылке — тёплое, частое, сбивчивое. — Ты меня учишь или сам учишься не волноваться?       — Я не волнуюсь.       — Врёшь. У тебя руки дрожат.       Это была правда. Его пальцы на её коже подрагивали мелкой дрожью, выдавая напряжение, которое он изо всех сил пытался контролировать. Каждая клетка тела вопила прижать её к себе крепче, зарыться лицом в волосы, вдыхать этот сводящий с ума запах и никогда больше не отпускать.       Юнхо убрал ладони, будто обжёгся. Резко отдёрнул, сжал в кулаки. Сделал шаг назад, пытаясь восстановить дыхание.       Идам обернулась через плечо.       Он стоял посреди её маленькой комнаты, залитой серым утренним светом, в её дурацких штанах с единорогами и футболке, которая трещала на плечах. Волосы растрепались, хвост съехал набок, глаза — тёмные, расширенные, с огромными зрачками. Он выглядел одновременно нелепо и до умопомрачения красиво. Запустил руку в волосы, откидывая с лица мокрые пряди, и глубоко вздохнул.       — Ладно, — выдохнул он, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Давай базовый захват. Самый простой. Если кто-то подходит сзади. Я подхожу сзади, вот так...       Его руки обхватили её поперёк талии, прижимая к себе. Твёрдые предплечья легли чуть выше её пупка, и она физически ощутила, как напряжены его мышцы — каждая, до единой. Железо, прикрытое тонкой тканью её футболки. Он был сильным. Очень сильным. Она знала это теоретически, но сейчас, чувствуя эту силу вживую, вдруг поняла, насколько он сдерживается, насколько осторожен.       — Если я захвачу тебя вот так, — его губы оказались у её уха, горячее дыхание опалило мочку, и по позвоночнику побежали мурашки, — ты не вырвешься. Если, конечно, я буду использовать силу.       Идам чувствовала его всего. Твёрдую грудь, прижатую к её спине. Бёдра, почти касающиеся её ягодиц. И там, внизу, явственное давление — он был возбуждён, и скрыть это было невозможно в такой позе. Его дыхание сбилось, стало ещё чаще.       — Правда? — её голос сел, превратился в хриплый шёпот, но она заставила себя звучать насмешливо. Это был её щит, её броня — язвить, когда внутри всё горит. — А если я сделаю так?       Она резко качнулась назад, перенося весь вес на него. Одновременно толкнулась ногами, нарушая его равновесие, и рванулась в сторону, пытаясь выскользнуть из кольца рук.       Юнхо охнул.       Его супер-рефлексы, обострённые паучьим чутьём, сработали мгновенно — он мог бы устоять. Мог бы напрячь мышцы, превратить свои руки в стальные канаты, из которых не вырваться. Мог бы использовать силу, которая позволяла ему удерживаться там, где обычный человек не смог удержаться.       Но вместо этого он поддался.       Он позволил себе потерять равновесие. Позволил себе упасть назад, контролируя падение, но не сопротивляясь ему. Потому что мысль о том, чтобы причинить ей боль хотя бы на миллиметр, была невыносима.       Они рухнули на кровать. Он — первый, она — сверху, приземлившись прямо на него. Упругие мышцы его живота смягчили удар. Идам оказалась верхом, сидя на его паху, уперев руки в грудь.       — Видишь? — она улыбалась победно, но дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Раскрасневшаяся, с растрепавшимися волосами, падающими на лицо. — Психология. Я знала, что ты слишком благородный, чтобы сбросить девушку на пол. Ты проиграл, не начав бой.       Юнхо смотрел на неё снизу вверх. Его грудь тяжело вздымалась под её ладонями. Хвостик растрепался окончательно, тёмные пряди прилипли ко лбу, на висках выступила испарина. Глаза — тёмные, с расширенными зрачками, поглощающими радужку.       Его руки легли ей на талию. Горячие. Тяжёлые. Большие пальцы задрали край футболки и гладили голую кожу — медленные, обжигающие круги.       — Это нечестный бой, — сказал он хрипло.       — Почему это?       — Ты используешь запрещенные приемы.       — Какие? — она наклонилась ближе, её волосы упали ему на лицо, щекотно. Её соски, затвердевшие от возбуждения, почти касались его груди через тонкую ткань.       — Вот это, — он провел большим пальцем по её голой коже там, где футболка задралась, открывая полоску живота. Его палец скользнул выше, под ткань, очертил край ребер. — Смотришь так. Улыбаешься так. Дышишь так.       — Я дышу? — она изогнула бровь, но голос дрогнул, потому что его палец подбирался всё выше, к груди. — Это запрещенный прием?       — Ага, — выдохнул он. — Сводит с ума.       — И что, никаких попыток сбежать? — прошептала она в его кожу.       — Никаких, — выдохнул он, закрывая глаза. — Я сдаюсь. Полная капитуляция.       — Можно? — спросила она с усмешкой, копируя его манеру.       Он улыбнулся, и она увидела, как расширились его зрачки, почти поглотив радужку.       — Ты первая, кто спрашивает.       — Я воспитанная.       — Тогда да.       Теперь уже она впилась в его губы. Второй поцелуй оказался жадным, прерывистым, сбивчивым. Язык скользнул в его рот, и она почувствовала вкус кофе и что-то сладкое — может, он ел конфету. Он отвечал так же жадно, но неуклюже, они сталкивались зубами, потому что оба улыбались. Идам чувствовала, как его руки сжались на её талии, пальцы впились в ткань.       Юнхо попытался углубить поцелуй, но она вдруг отстранилась и фыркнула.       — Что? — он испуганно замер, и его паника была такой искренней, что у неё ёкнуло внизу живота.       — У тебя ресница на щеке. — Идам смахнула её пальцем, провела по горячей коже. — Всё, валяй дальше.       — Ты издеваешься надо мной?       — А ты только заметил?       Юнхо засмеялся — низко, расслабленно — и снова поцеловал её, теперь медленнее, увереннее. Его язык нашёл её язык, сплёлся, затанцевал. Руки на талии сжались сильнее, притягивая ближе, и она почувствовала, как под ней твердеет его член — упирается в ягодицу сквозь джинсы.       Идам запустила пальцы в его волосы, сжала хвостик на затылке. Он выдохнул ей в губы — низкий, вибрирующий звук, от которого у неё мурашки побежали по позвоночнику.       Идам потянула его футболку вверх. Он послушно поднял руки. И тут случилось неизбежное — узкий ворот застрял на его подбородке.       Она дёрнула. Он дёрнулся. Всем телом. Ткань натянулась, закрывая ему пол-лица. Из-под ворота торчал только нос и один глаз, полный паники.       — Серьёзно? — спросила Идам, и голос её дрожал от смеха.       — Я не виноват! Футболка узкая! — глухо донеслось из-под ткани, и от этого она зашлась смехом ещё сильнее.       — Стой, не дёргайся.       Она аккуратно потянула, пытаясь освободить его подбородок. Футболка не поддавалась. Он что-то мычал, пытаясь помочь, они оба тряслись от смеха, и его руки шарили по её бёдрам в поисках опоры. Наконец с громким треском ткань соскочила, и он предстал перед ней — раскрасневшийся, с растрепанным хвостиком, из которого выбились тёмные пряди, с глазами, полными смеха и смущения.       — Боже, — выдохнула Идам, глядя на него. Грудь у него была влажной от пота, блестела в неоне, соски твёрдые. — Ты самый нелепый супергерой в мире.       — Зато меня не забудешь, — ухмыльнулся он и, пользуясь моментом, припал губами к её плечу. Горячие, влажные. Поцеловал ключицу, втянул кожу, оставляя метку. Потом ямочку на шее, где бешено пульсировала жилка.       Она запрокинула голову, давая доступ, чувствуя, как его язык выписывает узоры на коже, как зубы слегка прикусывают, как его дыхание обжигает влажные следы.       — Юнхо...       — Ммм?       — Не останавливайся.       Его палец накрыл её сосок через ткань футболки.       Легко.       Почти невесомо.       Идам втянула воздух сквозь зубы — резко, со свистом, будто её ударили током. Мир перевернулся. Потолок и пол поменялись местами, стены качнулись, и единственной точкой опоры во всей вселенной остался он — Юнхо, этот нелепый, долговязый мальчишка в её дурацкой футболке, который смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в тёмной комнате.       Он замер, почувствовав её реакцию. Расширенные глаза, сбившееся дыхание, пальцы, впившиеся в его плечи. На секунду в его взгляде мелькнула паника — «я сделал что-то не то, я слишком тороплюсь, она сейчас отстранится, засмеётся, превратит всё в шутку».       Она не отстранилась.       — Не смей останавливаться, — выдохнула Идам. Голос прозвучал хрипло, чужим, низким — она сама себя не узнала.       Юнхо выдохнул — шумно, с облегчением, с новым приливом жара, который разлился по всему телу. Его ладонь легла на неё полнее, накрывая всю грудь — осторожно, словно спрашивая разрешения снова. Ткань футболки была тонкой, почти прозрачной в тусклом утреннем свете, и он чувствовал, как под его пальцами твердеет сосок, как по коже Идам бегут мурашки.       — Ты дрожишь, — прошептал он, глядя в её глаза. В них штормило.       — Замёрзла, — выдохнула она в ответ, но это была ложь, и они оба это знали.       Он улыбнулся — той самой своей неловкой, щенячьей улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, — и наклонился, заменяя пальцы губами. Через ткань. Мокрую от его дыхания, тёплую. Идам выгнулась, запрокидывая голову, вцепилась в его волосы, притягивая ближе — так, будто хотела вплавить его в себя.       — Юнхо...       — Ммм?       Она не ответила. Только сильнее потянула за волосы, заставляя поднять голову, посмотреть на неё. Его губы припухли, глаза потемнели до черноты, дыхание сбилось.       — Футболка, — выдохнула Идам. — Сними.       — Я... — он сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я не...       — Сними, — повторила она. Не просьба. Приказ.       Юнхо подчинился.       Футболка взлетела в воздух, исчезла где-то на полу, и вот она уже лежала под ним — в одном белье — чёрные трусики, тонкое кружево, уже влажное. Грудь тяжело вздымалась, соски затвердели до боли, а волосы разметались по смятому одеялу.       Он смотрел жадно, открыто. Его взгляд скользил по её телу, и она видела, как дёргается кадык, как тяжелеет дыхание. Его член в натягивал ткань тонкого пижамного белья, и она представила, какой он там — твёрдый, горячий.       — Любуешься? — спросила она хрипловато.       — Любуюсь.       — Ещё налюбуешься. Иди сюда, — потянула она его за шею, притягивая ближе, впиваясь в губы поцелуем — жадным, глубоким, без намёка на нежность.       Юнхо отвечал тем же.       Их тела соприкоснулись — грудь к груди, живот к животу, жар к жару. Идам чувствовала его кожу на своей — горячую, влажную, пахнущую её шампунем и им самим. Его руки блуждали по её спине, сжимали ягодицы, притягивали ближе — так, что между ними не оставалось даже воздуха.       Они сменили положение – теперь она седлала его сверху. И тут её взгляд упал на полку. Он снова взглянул на фигурку человека-паука. Дешёвая, китайская, с криво нарисованными глазами стояла и смотрела на них.       Юнхо проследил за взглядом Идам и замер.       — Это мой фетиш.       Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Член дёрнулся в джинсах — то ли от шока, то ли от возбуждения.       — Ты... что?       — Фетиш, — повторила она с каменным лицом. — Я возбуждаюсь при виде дешёвого пластика. Особенно с кривыми глазами.       — Идам!       Она не выдержала и расхохоталась — заливисто, в голос, запрокидывая голову.       — Господи, твоё лицо! Ты поверил!       — Я... ну... ты такая... — он зарылся лицом в подушку и застонал. — Ты невозможная.       — Расслабься, — она потянула его за плечо, чувствуя под пальцами горячую, напряжённую. меня уже. Главное на полки с книжками не смотри, иначе я реально заставлю читать Фрейда вслух.       Идам резко подалась вперёд и укусила его за плечо. Сильно, зубами впилась в мышцу, до крови, почувствовав солёный металлический привкус на языке. Он шикнул.       — Тише, Паучок, — сказала она, глядя на него сверху вниз. Грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, по подбородку текла его кровь — она облизнула губы, чувствуя вкус. Глаза горели. — Моя территория. Понял?       — Понял, — выдохнул он.       — Хороший Паучок.       Она наклонилась.       Медленно, глядя ему прямо в глаза, наслаждаясь тем, как расширяются его зрачки, как сбивается дыхание, как мышцы пресса напрягаются в предвкушении. Провела языком по груди — там, где ещё блестела влага от пота. Солёный. Горячий. Его запах — смесь её шампуня, которым он мылся, и чего-то глубинного, мужского, только его.       Она лизнула след от своих же ногтей на его плече — красная полоса, уже начинающая опухать. Метка. Её метка. Медь на языке — привкус крови, такой живой, такой настоящий.       Юнхо застонал, запрокидывая голову.       Она двинулась ниже.       Язык скользнул по грудине, по дорожке волос, уходящей вниз, к животу. Каждая мышца под её языком подрагивала, напрягалась, требовала продолжения. Она медлила. Дразнила. Обвела пупок, чувствуя, как дёргаются мышцы пресса, как он пытается приподнять бёдра, притянуть её туда, где нужно.       Вниз.       К паху.       Она провела носом по лобку, вдыхая его запах — острый, возбуждающий, пьяный. Одним движением стянула пижамные штаны вместе с тесными боксерами, оголяя воспаленный от возбуждения член. Лизнула головку. Медленно, плоскостью языка, собирая прозрачную, скользкую каплю. Раз. Другой. Вкус — солёный, чуть горьковатый, острый.       Юнхо зашипел сквозь зубы. Пальцы вцепились в простыни так, что ткань жалобно затрещала. Голова запрокинулась, открывая шею — длинную, красивую, с бьющейся жилкой. Кадык дёргался, когда он пытался сглатывать, дышать, не сойти с ума.       Она взяла в рот.       Глубоко, насколько могла. Расслабляя горло, принимая его, чувствуя, как головка упирается в нёбо, скользит дальше, заполняет рот целиком. Член был твёрдым, горячим, пульсирующим на языке — каждый удар сердца отдавался этой дрожью, этим живым ритмом.       Она работала ритмично. Вбирала глубоко, до упора, чувствуя, как головка касается горла. Выпускала почти полностью, оставляя только самый кончик. Снова вбирала. Рука сжимала основание, двигалась в такт рту, массировала, дразнила.       Слюна текла по подбородку. Горячая, липкая, смешивалась с его смазкой, стекала на грудь, на живот, на простыни. Звуки — влажные, хлюпающие, неприличные — заполняли комнату, смешиваясь с его стонами и её дыханием.       Юнхо стонал.       Не сдерживаясь, не пытаясь казаться сильным. Громко, хрипло, срывая голос. Выгибался на кровати, вцепившись в простыни так, что костяшки побелели. Матерился сквозь зубы — грязно, отчаянно и сбивчиво. Девушка почти не понимала того, что он бормотал, но это было сексуально.       — Чёрт... Идам... ох, чёрт...       Его пальцы вцепились в её волосы. Не тянули — просто держали, гладили, сжимали в такт её движениям. Ласкали затылок, пропускали пряди между пальцами, снова сжимались, когда она брала особенно глубоко.       Она чувствовала, как нарастает напряжение в его теле. Как мышцы живота каменеют. Как яйца под её рукой подтягиваются выше. Как член начинает пульсировать чаще, сильнее, готовясь к разрядке.       — Идам, — выдохнул он. Голос сорвался на всхлип. — Я сейчас... если ты не остановишься, я...       Она отпустила.       Выпрямилась медленно, смакуя его разочарованный стон, его дёрнувшиеся бёдра, его попытку притянуть её обратно. Во рту остался его вкус — солёный, острый, живой. Она облизнула губы, глядя на него сверху вниз.       — Нет, — улыбнулась она. Глаза блестели. — Не сейчас.       Он смотрел на неё — растрёпанную, с влажным подбородком, со спутанными волосами, с этой дьявольской улыбкой на губах. Член стоял, пульсировал, требовал продолжения. Дыхание сбилось, грудь вздымалась.       — Ты…кошка, — выдохнул он. И вдруг рассмеялся — хрипло, счастливо, неверяще. — Самая настоящая кошка.       — А ты ожидал святую? — она наклонилась, провела языком по его губам, давая почувствовать собственный вкус. — Со мной нужно быть осторожнее в желаниях, Чон Юнхо.       Юнхо поцеловал её, смеясь, и смех постепенно перетекал в стоны, когда их языки встретились снова. Она громко застонала ему в рот, когда его бедро оказалось между её ног, создавая давление там, где оно было нужнее всего.       — Юнхо...       — Что? — выдохнул он, отрываясь от её губ, целуя шею, ключицу, спускаясь ниже, к груди. — Скажи, что тебе нужно.       — Ты, — выдохнула она, запрокидывая голову, открывая ему доступ к своей шее. — Мне нужен ты. Весь.       Он замер. Поднял голову, посмотрел в её глаза — мутные, расширенные, с огромными зрачками.       — Ты уверена?       — Да, черт, возьми меня! Я уверена!       Он был нежен.       До умопомрачения, до дрожи, до белого каления внизу живота — нежен.       Его пальцы гладили её везде, но едва касаясь — дразняще, мучительно медленно. По рёбрам, где кожа особенно тонкая и чувствительная. По животу, обводя пупок ленивыми кругами. По внутренней стороне бёдер — ближе, опасно близко, но каждый раз отступая в последний момент.       Идам горела.       Каждое прикосновение оставляло след — невидимый, но обжигающий. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели до боли, и между ног пульсировало так сильно, что это отдавало в низ живота при каждом ударе сердца.       А он медлил.       Его губы целовали каждый сантиметр, до которого могли дотянуться, — шею, где билась жилка, ключицы, впадинку между ними, грудь. Но так бережно, так чертовски осторожно, будто она была сделана из хрусталя и могла рассыпаться от одного лишнего движения.       Он накрыл ртом сосок.       Идам выгнулась, вцепившись в его волосы, прижимая ближе. Его язык описывал круги вокруг набухшего бугорка, губы посасывали — мягко, ритмично, сводя с ума.       — О чёрт...       — Ммм? — он оторвался ровно настолько, чтобы издать этот вопросительный звук, и тут же вернулся к прерванному занятию.       — Сильнее.       Он замер. Поднял голову, глядя на неё снизу вверх — глаза тёмные, расширенные, губы влажные, блестящие.       — Но я... я могу сделать больно.       — Сильнее, — повторила она. Голос сел, но в нём звенела сталь. Идам постепенно начала сдаваться. — Я сказала. Пожалуйста.       Он сжал зубы.       Резко. Достаточно сильно, чтобы по телу прострелило — остро, почти невыносимо, на грани боли и наслаждения. Идам вскрикнула и дёрнулась, впиваясь ногтями в его плечи. Внизу живота запульсировало с новой силой, влага выступила на трусиках, пропитывая ткань.       — Хорошо, — выдохнула она, когда он ослабил хватку и принялся зализывать покрасневший сосок языком. — Ещё. Да, вот так. Прошу тебя, не останавливайся.       Он переключился на второй, уделяя ему столько же внимания — сначала языком, потом зубами, ловя её реакцию, изучая, запоминая. А его рука тем временем скользнула ниже.       Пальцы нащупали влажную ткань трусиков — насквозь мокрую, липкую. Надавили, вжимая ткань в горячую, пульсирующую плоть. Идам ахнула, приподнимая бёдра навстречу.       — Ты мокрая, — выдохнул он удивлённо. В голосе звучало благоговение. — Так сильно...       — А ты ожидал сухую? — голос прерывался, но насмешка всё ещё была при ней. — После всего, что ты... ох...       Он надавил сильнее, и слова кончились.       Юнхо усмехнулся — довольно, по-мальчишески — и стянул трусики вниз. Идам приподняла бёдра, помогая, и через секунду ткань улетела куда-то на пол, к остальной одежде.       Когда она осталась полностью открытой перед ним, он замер. Смотрел. Изучал. Дышал часто, сбивчиво, как после долгого бега.       — Какая ты... — прошептал он. Голос сел окончательно, превратился в хрип.       — Какая?       — Вкусная на вид.       И он наклонился.       Первое же движение языка по складкам — длинное, медленное, от самого входа до клитора — вышибло из неё крик. Идам вцепилась в его волосы, прижимая лицо ближе, не давая отстраниться. Язык — горячий, влажный, настойчивый — скользнул внутрь, вылизывая, исследуя, пробуя на вкус. Она чувствовала, как он двигается внутри неё, как собирает языком всю влагу, как стонет от этого вкуса.       — Боже, Юнхо...       Он нашёл клитор.       Набухший, выступивший из-под складочек, пульсирующий в бешеном ритме. Надавил — сначала плоскостью языка, потом острым кончиком, описывая круги. Она выгнулась, застонав в голос, забыв о том, что где-то есть соседи, что стены тонкие, что вообще существует что-то кроме его рта между её ног.       — Да... вот так... не останавливайся...       Юнхо ускорился.       Всасывал клитор губами, лизал его, дразнил, проникал языком во влагалище и снова возвращался к самому чувствительному месту. Ритм стал бешеным, отчаянным — он словно пытался выпить её всю, забрать себе каждый звук, каждую дрожь, каждый спазм.       Он вошёл в неё пальцами — резко, глубоко, сразу два. Идам вскрикнула, дёрнувшись, но он держал крепко. Пальцы двигались внутри — быстро, жёстко, задевая чувствительную точку. Большой палец давил на клитор, растирая, дразня.       Она стонала, вцепившись пальцами за его растрепанный хвост свободной рукой.       Идам чувствовала, как нарастает напряжение. Как сжимается низ живота в тугой узел. Как мышцы влагалища начинают пульсировать в предвкушении разрядки. Как клитор разбухает под его языком, требуя финального толчка.       — Юнхо... — голос сорвался на всхлип. — Я сейчас... я...       Он оторвался.       Резко. Неожиданно. Оставив её на самом краю, висящей в пустоте, дрожащей, готовой взорваться — и не взорвавшейся.       Идам распахнула глаза. В них плескалось безумие.       — Ты... что...       Он поднял голову. Губы мокрые, блестящие, подбородок влажный. Глаза тёмные, почти чёрные, с огромными зрачками. Дыхание сбитое, частое.       — Нет, — сказал он хрипло. — Не сейчас.       — Что значит "не сейчас"? — голос дрожал от неудовлетворённого желания. Она зарычала от бессилия. — Юнхо, если ты сейчас не...       — Я хочу, — перебил он, нависая над ней, накрывая своим телом, прижимаясь членом к её животу — твёрдым, пульсирующим, влажным от предэякулята, — я хочу быть внутри тебя, когда ты кончишь. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Слышать, как ты кричишь моё имя. Я хочу кончить в тебя. Позволь мне…       Идам сглотнула. Комок в горле пульсировал в такт с тем, что происходило между ног.       — Тогда, — выдохнула она, обхватывая его член рукой, направляя к входу, — не заставляй себя ждать.       Его колено раздвинуло её ноги, вторглось между бёдер. Его грудь почти касалась её груди. Лицо в сантиметре. Идам чувствовала его запах — пот, свежий гель для душа, и что-то своё, только его, мускусное и тёплое. Он смотрел на неё снизу — и в глазах было чистое, дикое восхищение.       Идам смотрела в его глаза — тёмные, с расширенными зрачками, в которых плескалось что-то первобытное, голодное. Она чувствовала его эрекцию — твёрдую, пульсирующую, прижатую к её бедру. Чувствовала, как намокли её трусики, как пульсирует клитор в такт сердцебиению.       — А ты умеешь удивлять, Паучок, — выдохнула она.       — Это плохо?       — Это... интересно.       Он медленно, бесконечно медленно, давая ей возможность остановить его, наклонил голову. Провел носом по её скуле, вдохнул запах. Его нос скользнул по шее, к ямочке за ухом, и она выгнулась инстинктивно, подставляясь.       — Ты пахнешь... — его голос вибрировал у её горла. — Кофе. И чем-то сладким. И просто... тобой.       — У тебя есть? Я возьму?       Идам потянулась к тумбочке рядом и достала оттуда маленький серебряный пакетик. Быстро расправившись с презервативом, Юнхо снова замер.       — Можно?       — Ты опять спрашиваешь?       — Всегда буду спрашивать.       — Ты сводишь меня с ума, Чон Юнхо.       Он вошёл. Медленно. Так медленно, что Идам успела почувствовать каждую миллисекунду этого движения — как головка раздвигает складки, как наполняет вход, как скользит глубже, растягивая стенки влагалища. Ткань внутри неё сжималась вокруг него, принимала, впускала, требовала ещё.       До упора.       Заполняя всю.       Идам застонала — протяжно, низко, срывая голос. Запрокинула голову, впиваясь ногтями в его спину, оставляя красные полосы на разгорячённой коже. Ощущение наполненности было таким острым, таким правильным и таким невыносимо идеальным, что на глаза навернулись слёзы — горячие, солёные, срывающиеся по вискам в волосы.       Она чувствовала его всего.       Каждый сантиметр внутри себя. Как пульсирует его член, как бьётся жилка где-то у основания, как его бёдра прижаты к её ягодицам, не оставляя зазора. Как тяжело он дышит, как дрожит, пытаясь сдержаться, не двигаться, дать ей привыкнуть.       — Смотри на меня, — прошептал он. — Пожалуйста, Идам.       Голос низкий, хриплый, чужой. Она послушно открыла глаза — мутные, расширенные, с огромными зрачками. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было всё: благоговение, голод, нежность и что-то первобытное, тёмное, от чего низ живота сжимался ещё сильнее.       — Я хочу видеть тебя, — выдохнул он. — Хочу видеть, как я делаю тебе хорошо.       Он начал двигаться.       Сначала медленно. Почти лениво. Вышел почти полностью, оставляя внутри только головку, и снова вошёл — плавно, глубоко, давая почувствовать каждое миллиметры своего член, скользящего по стенкам влагалища. Идам всхлипывала при каждом толчке — слишком остро, слишком чувствительно и хорошо.       Он давал ей привыкнуть.       — Юнхо.       — Что? Я сделал что-то не так?       — Ты делаешь всё так. Слишком так. — Идам взяла его лицо в ладони, глядя прямо в глаза. — Ты боишься сделать мне больно?       — Ну... да. Ты такая маленькая и хрупкая, а я... я могу не рассчитать.       — Слушай сюда, Чон Юнхо. Я не сахарная. Я не рассыплюсь. Хватит со мной носиться. Покажи мне ту хватку, которой ты тех бандитов скручивал. Или слабо? Нужно быстрее, — выдохнула она.       Он подчинился.       Темп ускорился. Толчки стали глубже, ритмичнее, увереннее. Каждый раз он входил до упора, ударяясь в самую глубину, и каждый раз этот удар отдавался в клиторе, внизу живота, в кончиках пальцев. Идам обвила его ногами, притягивая ближе, глубже, сильнее, сжимая пятками его ягодицы, заставляя входить ещё жёстче.       — Юнхо... — Голос сорвался. — Ещё... пожалуйста...       Он ускорился.       Темп стал бешеным и отчаянным. Он двигался в ней снова и снова — жёстко, глубоко, ритмично, как механизм, сорвавший с предохранителей. Каждый толчок подбрасывал её тело на кровати, рвал дыхание, выбивая новые стоны.       Идам чувствовала, как нарастает напряжение. Как мышцы начинают сжиматься вокруг него непроизвольно — сначала слабо, потом сильнее и ритмичнее. Как пульсирует клитор в такт каждому толчку. Как низ живота стягивается в тугой, горячий узел, готовый взорваться в любую секунду.       — Сейчас, — выдохнула она. Глаза расширились от предвкушения, зрачки заполнили всю радужку. — Юнхо, сейчас...       — Давай, — прохрипел он, ускоряясь ещё больше, входя так глубоко, как только мог. Его дыхание сбилось, на лбу выступила испарина, мышцы спины ходили ходуном под её пальцами. — Я с тобой... давай, солнце…       Она кончила. С криком — громким, почти на одной ноте, сорванным. С дугой, в которую выгнулось тело, отрывая затылок от подушки. Оргазм накрыл волной — горячей, всепоглощающей, вышибающей мозг, стирающей все мысли, оставляющей только чистое, белое, слепящее наслаждение.       Идам чувствовала, как мышцы сжимаются вокруг его члена. Ритмично. Сильно. Конвульсивно. Каждое сокращение выжимало из него новый стон, новую дрожь, новую волну удовольствия для них обоих. Внутри всё пульсировало в бешеном ритме, и эта пульсация передавалась ему, заставляя терять контроль.       Юнхо кончил следом. Уткнулся лицом в её шею, с хриплым, почти болезненным стоном. Его толчки стали хаотичными, глубокими и посредственными. Она чувствовала, как пульсирует член внутри неё — сильно и часто, как бьётся сердце. Как каждая новая порция вызывает новый спазм, новую дрожь, новую волну удовольствия.       Несколько минут они просто лежали, тяжело дыша.       Мокрые от пота — его спина скользила под её пальцами, её грудь влажно прижималась к его груди. Сплетённые так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Член внутри неё всё ещё пульсировал, затухая, и каждое эхо этой пульсации отзывалось в её всё ещё сжимающихся мышцах.       Идам гладила его по груди, чувствуя, как бьётся его сердце — бешено, затихая постепенно. Чувствовала, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из мышц, как он становится тяжёлым и расслабленным на ней.       И вдруг на неё накатило. Неожиданно. Как волна цунами, которую не ждёшь посреди ясного неба.       Идам планировала это как секс по дружбе. Честно. В её голове всё было разложено по полочкам: симпатичный парень, химия, отличный секс, утром кофе и «пока, созвонимся». Она не искала отношений. Она вообще не верила в отношения после последнего раза, когда бывший сказал, что она «слишком сложная, слишком острая, слишком... много».       Слишком. Это слово стало её личным проклятием.       А этот дурак в костюме Паука, который упал в лужу и глядел на неё щенячьими глазами и который сказал «я сдаюсь». Он посмотрел на неё иначе. Не как на «слишком», а как на «в самый раз», и от этого внутри всё переворачивалось.       Она не планировала чувствовать и уж тем более не планировала лежать вот так, прижимаясь к нему, и думать о том, как будет утром завтракать с ним, как будет дразнить его, как будет ждать вечера, чтобы снова его увидеть. Идам не планировала слышать его голос в голове, когда его нет рядом. Она не планировала бояться, что он уйдёт.       Она не планировала влюбляться, но, кажется, её планам было наплевать на неё саму.       Слёзы пришли внезапно. Просто хлынули — горячие, солёные, дурацкие. Она даже не поняла сначала, что плачет, пока влага не потекла по вискам в волосы, не впиталась в подушку. Тушь защипала глаза, потекла чёрными дорожками по щекам.       Она ненавидела плакать. Ненавидела эту слабость и уязвимость, это «слишком» снова, но и остановиться не могла.       Юнхо поднял голову. Посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы — настоящие, крупные, срывающиеся по вискам в волосы. Тушь потекла, оставляя тёмные дорожки на щеках. Губы припухли, раскраснелись. Она представляла, как ужасно выглядит — раскрашенная панда с размазанной косметикой.       Но он смотрел так, будто видел самую красивую женщину на свете.       Юнхо провёл большим пальцем по её щеке, стирая одну из дорожек. Медленно. Нежно. Благоговейно. Так, будто она была не с размазанной тушью, а в свадебном платье.       — Ты плачешь? — голос хриплый, сбитый, но в нём столько тепла, что хочется зажмуриться и никогда не открывать глаза.       — Это просто... — Идам сглотнула. Комок в горле мешал говорить, душил, не давал дышать. — Слишком хорошо. Слишком... я не думала, что так бывает.       Она хотела добавить что-то ещё. Что-то про то, что она не планировала, что она не ищет отношений, что это просто секс, просто дружба, просто...       Но слова застряли.       Это была ложь. И она больше не могла врать. Особенно ему. Особенно после того, как он был в ней так глубоко, как никто и никогда.       Он улыбнулся. Неловко, но счастливо до невозможности. Улыбкой человека, который только что нашёл всё, что искал, даже не зная об этом.       — Я тоже не думал, — прошептал он, касаясь губами её мокрой щеки. — Никогда не думал, что так бывает.       Его губы были тёплыми, нежными, они собирали слёзы одну за другой, целовали мокрые дорожки, касались век, висков, уголков губ. Он не говорил ни слова — просто целовал её лицо, и от этого хотелось плакать ещё сильнее.       Идам обняла его. Прижала к себе так сильно, как только могла. Член внутри неё всё ещё не вышел, и эта близость — физическая, почти неприличная, такая интимная, что дух захватывало — была самым правильным, что случалось с ней в жизни.       Она чувствовала его сердце. Оно билось в унисон с её. Чувствовала его дыхание на своей шее. Чувствовала, как он гладит её по спине, по волосам, по пояснице — успокаивающе, ласково, бесконечно нежно.       — Не уходи, — выдохнула она в его плечо. Голос дрожал, срывался. — Не сейчас.       Юнхо замер. На секунду перестал дышать.       Потом отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание — надежда, страх, неверие и такая отчаянная, такая детская радость, что сердце сжалось.       — Ты же сказала «FWB»? — спросил он тихо.       Идам замерла. Да. Она сказала. Вчера, когда он спросил, что между ними происходит, она сказала: «Давай без обязательств. Секс по дружбе. Ты же не ищешь серьёзных отношений, да?»       Он тогда поцеловал. Согласился. Принял правила игры. Вот дурак.       — Я... — она сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я думала, что хочу так. Думала, что мне так проще.       Она замолчала, не зная, как объяснить. Как сказать ему, что она всю жизнь строила стены, а он просто перешагнул через них, даже не заметив. Как сказать, что она боится. Боится его, себя, этого чувства, которое разрастается в груди, как дикий плющ.       — Идам. — Он позвал её тихо, и она подняла глаза. — Ты сейчас не о том думаешь.       — О чём?       — Ты думаешь о том, что будет, если это закончится.       Она моргнула.       — Я почти тебя не знаю, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. Только уверенность. Та самая, с которой он нелепо прыгал с крыш, ловил грабителей, рисковал жизнью для незнакомцев. — Я не знаю, какой кофе ты любишь по утрам. Не знаю, что ты читаешь, когда грустишь. Не знаю, как тебя разбудить, чтобы ты не ударила. — Он улыбнулся, и эта улыбка была такой родной, такой... его. — Но я знаю, что хочу узнать. Хочу просыпаться с тобой. Хочу видеть тебя без макияжа по утрам. Хочу ссориться и мириться. Хочу...       Он запнулся. Отвёл взгляд. Потом снова посмотрел на неё — прямо, открыто, без защиты.       — Ты будешь моей Эм-Джей?       Идам рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь ком в горле, сквозь всё.       — Ты серьёзно? — выдохнула она. — Сейчас? Ты предлагаешь мне стать девушкой Человека-паука?       — Я предлагаю тебе стать моей девушкой, — поправил он тихо. — Не Паука. Моей. Чон Юнхо, должника по кредитам, курьера и по совместительству идиота в трико, который прямо сейчас влюбился в девушку с острым языком и добрым сердцем.       Она смотрела на него. На его серьёзное лицо, на его тёмные глаза, на его губы, которые только что говорили самые важные слова в её жизни.       — Ты правда хочешь со мной отношений? — спросила она тихо. — Я сложная. Я буду тебя доводить.       — Знаю.       Идам чувствовала, как эти слова отдаются в ней теплом. Как разливаются по груди, по животу, по кончикам пальцев. Как стирают старые шрамы, залечивают старые раны, делают её целой. Юнхо улыбнулся. Той самой своей щенячьей улыбкой, от которой таяло сердце.       Где-то за окном шумел дождь, смывая с города ночную грязь. Кот наконец перестал мяукать и устроился на подоконнике, демонстративно отвернувшись от этой человеческой нежности. Простыни сбились, подушка упала на пол, по комнате плавал тяжёлый запах секса, пота и счастья.       Они лежали, сплетённые, мокрые и счастливые.       А мир за пределами этой маленькой квартирки на четвёртом этаже без лифта мог подождать.       Ещё немного.       Сколько потребуется.