Чистый как слеза

Неделя после смерти Дилана пролетела как в тумане. Ам не ходил на пары, не брал трубку, когда звонили из деканата, и игнорировал все сообщения. Он просто лежал на кровати в квартире Августа, смотрел в потолок и курил одну за одной сигареты. Август не трогал его. Приносил еду, которую Ам не ел, ставил воду, которую Ам не пил, и уходил по делам. Возвращался поздно ночью, ложился рядом, обнимал со спины и молчал. Это было странно — чувствовать тепло человека, который втянул его во всё это, и не чувствовать злости. Мэг... про Мэг Ам старался не думать. В ту ночь, когда Бобби и Лео выносили тело, она сидела в углу, тряслась и смотрела на Ама глазами, полными ужаса. Август тогда подошел к ней, присел на корточки, погладил по разноцветным дредам. — Ты никому не скажешь, малышка, — сказал он ласково, почти нежно. — Потому что если скажешь — мы вернемся. И тогда твой папочка-адвокат будет хоронить не одну дочку, а всю семью целиком. Понимаешь? Мэг закивала, зажимая рот руками. Август кивнул Бобби, и девушку выволокли ее из комнаты, сунув в руку пять тысяч наличными — "на лечение, детка, у тебя явно нервный срыв". С тех пор Ам ее не видел. На восьмой день он наконец встал, дошел до душа, долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя липкое чувство. Не вину. Нет, вины не было. Ам понял это с удивлением — он не чувствовал ничего, когда вспоминал, как пуля вошла в голову Дилана. Пустота. Та самая, которую Август разглядел в нем в первую встречу. Он вышел из душа, натянул джинсы и футболку, прошел на кухню. Август сидел за барной стойкой с ноутбуком и чашкой кофе. Увидел Ама, поднял бровь. — О, ожил. А я думал, придется вызывать экзорциста. — Иди нахуй, — беззлобно огрызнулся Ам, наливая себе кофе. Август усмехнулся, захлопнул ноутбук. — Раз ожил — значит, есть разговор. Садись. Ам сел напротив, закурил, глядя в окно на серое небо Лос-Анджелеса. Город раскинулся внизу, как больная рана — огни, трассы, дымка смога. Они постоянно переезжали. Семья Джорданов, как оказалось, контролировала гораздо больше, чем только Стэнфорд. Она контролировала всё. В прямом смысле. Почти все поставки наркоты в США. Поэтому они постоянно переезжали из одного штата в другой. Сначала Калифорния, потом Техас, теперь вот снова Калифорния. — Что с Мэг? — спросил Ам, не оборачиваясь. — В психушке. Легальной, дорогой, с видом на океан. Ее папаша раскошелился, когда узнал, что дочка перестала есть и разговаривать. Она никому ничего не расскажет, даже если захочет — язык не повернется. Там сейчас мозги штопают профессионалы. — Она была моим другом. — Была, — согласился Август. — Пока не перестала. Ты сам выбрал, Ам. Или забыл? Ам промолчал. Он ничего не забыл. Он помнил каждую секунду: запах пороха, тепло пистолета в руке, звук выстрела, который показался ему оглушительно громким, а на деле — просто хлопок, который никто за стеной не услышал. — Ладно, — Август пододвинул к нему тонкую папку. — Работа есть. Ты теперь не просто курьер, инженер. Ты — часть семьи. А в семье каждый должен приносить пользу. Ам открыл папку. Внутри — фотографии, распечатки, какие-то схемы. На фото — мужик лет сорока, лысый, с неприятным лицом и татуировкой на шее. — Кто это? — Помнишь Винсента? Сделка в ресторане? — Август отхлебнул кофе. — Так вот, наш договор стоил ровно столько, сколько стоит туалетная бумага. Этот урод решил, что раз я молодой и, цитирую, "педик с очками", то можно меня нагибать. Он начал толкать дурь на нашей территории. Тихо, по мелочи, но мне докладывают. А вчера его люди замочили двоих моих на точке в Комптоне. Ам смотрел на фото. Лысый улыбался в камеру, явно не подозревая, что скоро эта фотография станет его надгробным портретом. — И что я должен сделать? — Пока просто посмотреть. Это Грег Хоффман, правая рука Винсента. Он отвечает за логистику. Если мы уберем его — поставки встанут на пару недель, Винсент начнет дергаться, ошибаться. А мы нанесем удар. — Мы? Август посмотрел на него долгим взглядом. — Я, Бобби, Лео и ты. Ты едешь со мной. Не стрелять, не убивать. Просто смотреть, учиться, быть на подхвате. Если все пойдет по пизде — прикрывать спину. Справишься? Ам захлопнул папку, затушил сигарету. — Когда едем? Август улыбнулся. Впервые за долгое время — тепло, почти по-человечески. — Завтра ночью. А сегодня... сегодня я хочу тебя кое с кем познакомить. * * * Ресторан назывался "Vesuvio". Маленький итальянский закуток в районе, где приличные люди старались не появляться после заката. Красные скатерти в клетку, свечи в оплавленных бутылках, запах чеснока и базилика, от которого у Ама свело скулы. За столиком в углу сидел пожилой мужчина. Лет шестидесяти, с седой щетиной, глубокими морщинами и глазами, которые видели слишком много дерьма. Одет просто — старая кожаная куртка, потертые джинсы. Но пальцы унизаны перстнями, а на шее — массивная золотая цепь с крестом. — Дядя Фрэнк, — Август подошел, обнял старика. — Ты как, старая сука, еще не сдох? — Я переживу тебя, щенок, — проскрипел старик, но в глазах блеснула теплая искра. Он перевел взгляд на Ама, оглядел с ног до головы цепким взглялом. — Это тот самый? — Тот самый. Ам, это Фрэнк Моретти. Мой крестный. Единственный человек в этой семье, которому я доверяю. Фрэнк кивнул на стул, и они сели. Официант принес вино, разлил, исчез. — Слышал про тебя, парень, — Фрэнк говорил с легким акцентом, растягивая слова. — Август мне рассказывал. Про первую встречу, про сделку, про... ну, ты понял. Он многозначительно посмотрел на Ама, и тот понял: Фрэнк знает про Дилана. — Выпьем, — Фрэнк поднял бокал. — За новых членов семьи. Они выпили. Вино оказалось терпким, тяжелым, обжигало горло. — Я знал твоего отца, Август, — начал Фрэнк, закусывая сыром. — Кармайкл был сукиным сыном, царствие ему небесное. Жесткий, беспощадный, но справедливый. Его уважали. А тебя, мальчик мой, боятся. Это хуже. — Бояться — значит, уважать, — пожал плечами Август. — Нет, — Фрэнк покачал головой. — Бояться — значит, ждать момента, когда можно ударить в спину. Уважать — значит, знать, что за удар в спину последует ответка, от которой не отмажешься. Ты слишком давишь, Август. Слишком жестко. Люди устают бояться. Август хотел возразить, но Фрэнк поднял руку. — Я не учить тебя пришел. Ты уже большой. Я просто смотрю. И вижу, что ты нашел кого-то, кроме Бобби и Лео. — он кивнул на Ама. — В нем есть свет, мальчик. Ты говорил, что в нем пустота, а я вижу свет. Просто закопанный глубоко. Не задуши его, как твой отец задушил все живое в тебе. Август сжал челюсть, но промолчал. Ам сидел, боясь пошевелиться. Разговор явно выходил за рамки простого знакомства. — А ты, парень, — Фрэнк повернулся к нему. — Ты теперь один из нас. Это не просто слова. Это значит, что за тобой охота. Конкуренты, менты, такие же отморозки, которые захотят проверить, насколько ты крут. Ты готов к этому? Ам посмотрел на Августа. Тот сидел, поправляя очки, и в его взгляде читалось что-то странное — надежда? Страх? Ам не понял. — Я готов, — сказал он. Фрэнк усмехнулся, покачал головой. — Молодые, блять. Думаете, что готовы ко всему, пока пуля не войдет в живот. Ладно. Держите. Он достал из-под стола тяжелый сверток, толкнул по скатерти к Августу. — Это тебе. Подарок. Настоящий итальянский ствол, с гравировкой. От меня и от твоей матери, упокой Господи ее душу. Август развернул ткань. Внутри лежал пистолет — старый, но ухоженный, с красивой гравировкой на рукоятке: "Розалин". У Ама перехватило горло. Август смотрел на пистолет, и в его глазах впервые появилась настоящая, живая боль. — Это ее? — спросил он хрипло. — Ее. Она хранила его для тебя. Говорила, что когда-нибудь ты поймешь, что сила не в жестокости, а в умении защитить тех, кого любишь. Странная была женщина, царствие ей небесное. Но сердце имела золотое. Август сжал пистолет в руке, потом убрал во внутренний карман пальто. — Спасибо, дядя. — Не за что. А теперь валите. У вас, я слышал, дела на сегодня. Они встали. Фрэнк вдруг поймал руку Ама, задержал. — Береги его, — шепнул он одними губами. — Он не такой сильный, как кажется. Под всей этой броней — раненый ребенок, который до сих пор ждет, что мама его обнимет. Понял? Ам кивнул. Фрэнк отпустил, откинулся на спинку стула. — Идите. И помните: семья — это всё. * * * Ночью они сидели на крыше пентхауса, пили виски и смотрели на город. Август молчал, вертел в руках пистолет матери. Ам курил, пуская кольца в темное небо. — Расскажи про нее, — попросил Ам. Август долго молчал, потом заговорил. Голос был глухим, чужим. — Она была слабой. Физически. Худая, вечно кашляла. Но внутри — стальной стержень. Знаешь, когда отец лупил меня ремнем за то, что я принес домой бездомного щенка, она встала между нами. Маленькая, трясущаяся, а встала. Сказала: "Тронешь его — убью". Отец тогда рассмеялся, но не тронул. Никогда не трогал при ней. — Она любила тебя. — Да. Слишком сильно. Это и было проблемой. Она видела во мне то, чего не было. Доброго мальчика, который вырастет и станет врачом или адвокатом. А я стал тем, кем был отец. — Ты стал тем, кем тебя сделали. Август посмотрел на него. Темно-карие глаза блестели в свете города. — Ты думаешь, у меня был выбор? Отец с пеленок таскал меня на "дела". В пять лет я видел, как человеку отрезают пальцы за долги. В семь — как мочат ментов, которые сунулись не в тот подъезд. В двенадцать я сам впервые держал ствол. Выбора не было, Ам. Никогда. — Выбор есть всегда, — тихо сказал Ам. — Я выбрал тебя. Хотя мог сдать ментам в ту же ночь. Август усмехнулся, отпил виски. — Мог. Но не сдал. Почему? Ам задумался. Почему? Потому что впервые в жизни кто-то посмотрел на него не как на пустое место, не как на удобного лоха для травки, не как на объект для насмешек. Август посмотрел на него и увидел. Увидел ту самую тьму, которая жила внутри. — Потому что ты первый, кто не отвернулся, — сказал он наконец. — Увидел меня настоящего и не побрезговал. Август поставил стакан, пододвинулся ближе. Взял лицо Ама в ладони, посмотрел в глаза. — Ты думаешь, я не побрезговал? Я, блять, влюбился, как последний школьник, в первого встречного задрота с пустыми глазами. Это не брезгливость, это диагноз. Он поцеловал его. Медленно, глубоко, с той нежностью, которой Ам никогда не ожидал от человека, способного хладнокровно отдавать приказы об убийствах. Ночь обняла их, скрывая от всего мира. * * * Утром зазвонил телефон. Август ответил, послушал, лицо его стало жестким. — Выезжаем, — бросил он, бросая трубку. — Грег Хоффман засветился в доке. Сегодня ночью будет отгрузка. У нас есть шанс. Ам кивнул, вставая. Внутри — ни страха, ни волнения. Только холодная решимость. Он надевал куртку, когда Август остановил его. — Ты уверен? Можешь остаться. Я не буду считать тебя трусом. — Я еду, — отрезал Ам. Август смотрел на него долго, потом кивнул. — Тогда слушай сюда, инженер. Там будет мясо. Настоящее. Не как с Диланом. Ты будешь прикрывать вход и следить за тылом. В бой не лезь, если только кто-то не попрет на меня. Если попрет — стреляй. Не думая, не целясь, просто стреляй. Понял? — Понял. — Повтори. — Стрелять, если кто-то идет на тебя. Не думать, не целиться. Просто стрелять. Август усмехнулся, хлопнул его по плечу. — Умный мальчик. Пошли. * * * Доки ночью — место для тех, кто хочет, чтобы его убили. Темнота, запах тухлой рыбы и солярки, скрип кранов и плеск воды. Ам стоял за контейнером, сжимая в руке пистолет, который дал Бобби. "Береги, малой. Он тебе сегодня пригодится". В наушнике трещал голос Августа: — Они внутри, второго склада. Грег с тремя людьми. Лео и Бобби заходят с тыла. Я — с главного входа. Ам, ты держишь периметр. Если кто-то выскочит и попрется в твою сторону — вали. Не дай уйти. — Принял. Ам ждал. Минуты тянулись как резиновые. Потом тишину разорвали выстрелы. Очередь, вторая, третья. Крики. Мат. Снова стрельба. Дверь склада распахнулась, и оттуда вылетел человек. Один из людей Грега, с пистолетом в руке, раненый, но живой. Он бежал прямо на Ама, не видя его в темноте. Ам замер. В голове пронеслось: "Не думать, не целиться, просто стрелять". Он выдохнул, поднял руку и нажал на курок. Раз. Два. Три. Тело дернулось, упало лицом в грязь, затихло. Ам стоял, смотрел на неподвижную фигуру. В ушах звенело. Пахло порохом и кровью. Собственные руки дрожали, но в груди — ни черта. Пусто. Из склада вышел Август. Весь в чужой крови, но своей — ни царапины. Увидел Ама, труп, подошел, забрал пистолет из его руки. — Молодец, — сказал он тихо. — Все правильно. Ам кивнул, глядя на небо в разрывах облаков. Где-то там, высоко, была его старая жизнь. Библиотека, дурацкие шутки Мэг, улыбка Дилана. Все кончилось. — Едем домой, — сказал Август, беря его за руку. И они пошли к машине, оставляя за спиной четыре трупа и еще одну ночь, которую никто никогда не расследует. А в кармане у Ама лежал ключ от квартиры Августа. И странное, незнакомое чувство, которое он не мог определить. Не пустота. Что-то другое. Может быть, это и был тот самый свет, о котором говорил Фрэнк. Но Ам решил не думать об этом. Сейчас — только работа, только ночь, только темно-карие глаза рядом.