Фараон: Цена Предательства

      Золотой город сиял. Это был не просто свет — это было торжество света, его абсолютная, непереносимая форма. Миллионы золотых пластин, покрывающих пирамиды, отражали солнце Египтуса с такой яростью, что даже глядя в сторону, приходилось щуриться. Воздух над шпилями дворцов дрожал и плавился, создавая миражи, в которых прошлое и настоящее сплетались в причудливый узор из побед и славы, недоступных простым смертным. Для Лео Уокера этот свет был адским пламенем, которое жгло его изнутри каждый раз, когда он переступал порог портала, соединяющего его унылую реальность с этим местом легенд.       Он никогда не привыкнет к этому ощущению. Переход всегда начинался с тошноты, с выворачивания наизнанку, когда привычная реальность его спальни с ободранными обоями схлопывалась в точку, а затем взрывалась слепящей белизной и запахом нагретого солнцем песчаника. И как только его кеды касались золотых плит, на плечи тут же ложилась она — тяжесть. Не та весомая тяжесть ответственности, о которой говорят в книгах про героев. Это была тяжесть иного рода — вязкая, как патока, и едкая, как кислота. Она не давила сверху, она просачивалась в поры вместе с потом, вибрировала в воздухе, исходила от каждой колонны, от каждой тени, от каждого взгляда.       Лео знал этот взгляд. За те месяцы, что он провел в Египтусе, он выучил его наизусть. Взгляд золотого воина — это был особый вид оптики, смесь высокомерия, брезгливости и плохо скрываемого раздражения. Они смотрели на него так, будто он был мухой, случайно залетевшей в хрустальный дворец и жужжащей над их нектаром.       Кефер, фараон, чья мудрость и сила казались безграничными, верил в него. Кефер, великий правитель, видел в нем наследника, последнюю надежду, искру Ра, которая должна была разгореться в пламя. Но он был правителем, чьи глаза были прикованы к далеким горизонтам, к картам с передвижениями войск Эксатона. Фараон смотрел за стены города, в пустыню, где ковалась война, и совершенно не замечал того, что происходило в тени его собственного, безупречно сияющего трона. А в этих тенях, прямо под ногами у Лео, кипела своя, невидимая война.       Коридор, ведущий в жилые покои, был бесконечным. Лео шел по нему, старательно глядя себе под ноги. Он научился этому за последние недели — не поднимать глаз. Потому что каждый раз, когда он поднимал их, он натыкался на стену. Его шаги, обутые в потертые кеды с прилипшей к подошве земной жвачкой, звучали возмутительно неуместно на плитах из чистого золота. Чвак-чвак-чвак. Этот звук разносился по коридору, как оскорбление. И он знал, что этот звук слышат все. — Опять этот «герой» путается под ногами.       Голос был гулким, рокочущим, как камнепад в горах. Он шел из глубины гортани, усиленный массивной грудной клеткой, и от него у Лео внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Апис.       Главнокомандующий стоял, перегородив проход. Его могучие руки, покрытые шрамами от тысяч битв, были скрещены на груди, превращая его тело в несокрушимую крепость. Бычья голова с массивными, загнутыми назад рогами была слегка наклонена, а маленькие, черные, как угли, глаза-бусины буравили мальчика с нескрываемым, абсолютным отвращением. Это было не презрение политика. Это была ненависть хищника к падали. — С дороги, Апис, — выдавил из себя Лео, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Но внутри всё предательски дрожало. Голос сорвался, получился сиплым и жалким, как писк мыши перед львом.       Апис не сдвинулся с места. Вместо этого он расхохотался. Смех был похож на рык, на скрежет металла, на звук ломающихся костей. Он отразился от стен, и ребенку показалось, что сами золотые плиты содрогнулись от этого смеха. — «С дороги»? — прорычал он, смакуя каждую букву. — Мальчишка, ты едва научился включать этот браслет, не обмочив при этом свои дурацкие штаны, а уже смеешь отдавать приказы воинам, чьи имена ковались в веках, пока твои предки еще в пещерах рисовали углем на стенах?       Бык шагнул вперед. Один шаг, от которого пол под ногами Лео, казалось, пошел волнами. Апис был огромен, он нависал над юным фараоном, как грозовая туча, заслоняя собой свет. Запах ударил в нос — терпкий, животный запах раскаленного металла, пота, въевшегося в кожу, и сухой крови. — Ты — ошибка, — прошипел Апис, наклоняясь так, что его горячее, воняющее пережеванным мясом дыхание обожгло лицо Лео. — Ты — слабость Кефера, воплощенная в никчемной плоти и жидкой крови. Ты — позор, который мы вынуждены терпеть. Если бы не воля Ра, которая, видимо, сегодня дала маху, я бы лично свернул твою тощую шею и вышвырнул твой труп обратно в твой вонючий мир, в твой город из бетона и пыли, где тебе самое место.       Он не ударил его. Это было бы слишком просто, слишком милосердно. Вместо этого Апис просто толкнул его. Не кулаком, не рогом — плечом. Мощным, небрежным движением могучего плеча, проходя мимо. Ребенок даже не отлетел — его просто смело с пути, как пушинку. Он врезался в стену, больно ударившись лопатками о золотой барельеф. Барельеф изображал древнюю победу — колесницы, воинов, поверженных врагов. Картинка идеальной, безупречной силы, в которую Лео Уокер не вписывался никак. Холодное золото впилось в спину, выбив из легких воздух. Он сполз по стене, чувствуя, как саднит кожу. — Иди, — бросил Апис, даже не обернувшись. — Каа заждался свою игрушку. Смотри, не сломайся до обеда, а то мне будет нечем развлечься.       Тренировочная арена была настоящим адом. Солнце Египтуса било прямо в центр, раскаляя золотой песок добела. Воздух дрожал и струился, делая фигуры по краям арены размытыми и призрачными. Каа, хранитель знаний и мастер боя, не ведал жалости. Он вообще не знал такого слова. Для него существовали только цели и препятствия. Лео не был ребенком, не был человеком, не был даже учеником. Он был дефектным инструментом, бракованной деталью в великом механизме обороны, которую нужно было либо перековать, выбив из нее всю дурную земную мягкость, либо сломать и выбросить, чтобы не занимала место. — Вставай, «фараон»! — Голос Каа был сухим, свистящим, как ветер в пустыне. Он не кричал, но эхо его слов больно резало уши. — В мире мертвых нет жалости, там не делают скидку на возраст и слезы! Почему я должен проявлять ее здесь? Думаешь, духи тьмы будут ждать, пока ты соберешься с духом? Вставай, червь!       Юный фараон тяжело дышал, стоя на коленях в самом центре раскаленного круга. Грудь ходила ходуном, разрывая легкие. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, которую он не мог унять. Ладони были стерты в кровавое месиво о грубую рукоять тренировочного меча — дерево пропиталось потом и кровью, но Лео всё равно не мог удержать его нормально. Мышцы горели огнем, в глазах двоилось. Каа использовал магические ловушки — с песка внезапно вылетали светящиеся кольца и хлестали по ногам, оставляя синяки. А еще были змеи. Маленькие, юркие, с ядовитыми, но не смертельными укусами. Они жалили в щиколотки, в икры, и яд вызывал не боль, а нечто худшее — парализующую, сводящую мышцы судорогой боль, от которой хотелось выть. — Я… я больше не могу, — прохрипел Лео, сплевывая песок, набившийся в рот. Голос был чужим, хриплым, почти не слышным. — Не можешь? — Каа материализовался прямо перед ним из дрожащего воздуха. Его лицо, иссушенное веками, было бесстрастным, как маска. Но глаза — черные, глубокие колодцы — сузились, впиваясь в Уолкера, как буравчики. — Твой дед, Флинн Уолкер, был величайшим воином. Он держал в руках судьбы миров. Он не ныл, когда его плоть горела в огне. Ты же — просто разочарование, воплощенное в плоти.       Воин не повышал голоса, но каждое его слово било сильнее любого удара. — Нападай! — рявкнул он вдруг, и этот резкий звук заставил Лео вздрогнуть. — Нападай, или ты хочешь, чтобы я сейчас же пошел к Кеферу и доложил ему, что последний из рода Ра, великая надежда Египтуса, предпочитает валяться в пыли, как побитый пес, и скулить?       Парнишка попытался подняться, опираясь на меч, но ноги не слушались. Каа не стал ждать. Он нанес удар — быстрый, почти незаметный. Древко его посоха, сделанного из черного, обожженного дерева, врезалось Лео точно в ребра с левой стороны. Удар был профессиональным — не смертельным, но рассчитанным на максимальную боль.       Хруст был отчетливым, сухим, как треск сломанной ветки. Лео даже не успел закричать. Боль ослепила его — белая, нестерпимая вспышка, выбившая из легких последние остатки воздуха. Свет померк, перед глазами поплыли черные пятна. Он рухнул на песок лицом вниз, скорчившись, хватая ртом горячий воздух, который не приносил облегчения. В боку пульсировала агония, каждый вдох отдавался новой волной тошноты.       В тени, у самой стены арены, стояла Нейт. Великая воительница, чья красота была холодна и совершенна, как лезвие ее клинков. Она сидела на корточках и чистила свои мечи, водя точильным камнем по стали с монотонным, завораживающим скрипом. Она делала вид, что полностью поглощена этим занятием. Лео с трудом повернул голову, встретившись с ней взглядом. В его глазах плескалась боль и мольба, животная, инстинктивная надежда на то, что кто-то, хоть кто-то в этом проклятом месте, остановит это безумие. Нейт даже не подняла головы. Ее лицо осталось безучастным. Она провела камнем по лезвию еще раз, и этот звук — шииииих — прозвучал для Лео страшнее любых криков Аписа. Тишина с её стороны была абсолютной, полной, всепоглощающей. Это было игнорирование его существования как личности, как живого существа. Для Нейт, идеального воина, Лео Уокер был просто шумом, фоновым помехом, досадной мухой, жужжащей на периферии её безупречной, дисциплинированной реальности.       Воин перешагнул через скорчившееся тело Лео. — Отдыхай, — бросил он, даже не взглянув на него. — У тебя три минуты, пока я не придумал упражнение посложнее.       Когда тренировка, наконец, закончилась, Лео выполз с арены. Он не шел — он брел, пошатываясь, прижимая руку к ноющему боку. Он чувствовал, как под ребрами что-то смещается и щелкает при каждом шаге. В ушах шумело. Ему нужно было к Гиксосу. Он всегда был немногословен, вечно копался в своих железках, но ребёнок отчаянно цеплялся за мысль, что за его механической отстраненностью скрывается хоть капля тепла. Гиксос был изобретателем, он мыслил логически, он должен был понять, что травма — это проблема, которую нужно чинить.       Мастерская встретила его оглушительным лязгом металла и шипением пара. В полумраке, среди гор шестеренок, рычагов и светящихся магических кристаллов, Гиксос по пояс влез в чрево огромного охранного голема. Торчали только его худые ноги в сандалиях. — Гиксос! — позвал Лео, голос прозвучал жалобно, по-детски. — Гиксос, можешь помочь? Кажется, Каа сегодня переборщил, и я… — Не сейчас, Лео! — отрезал изобретатель. Его голос был глухим, раздраженным. Он даже не выглянул из-под шестеренок, не повернул головы. — У меня сбоит система наведения в западном секторе! Эти идиоты из стражи опять перегрузили контур, и теперь големы стреляют по своим! Это важнее, чем твои синяки!       Юный фараон замер у входа, сжимая в руке край разорванной футболки. — Но у меня, кажется, ребра сломаны, — прошептал он, надеясь, что Гиксос услышит. — И что? — рявкнул он, наконец, высовывая голову. Его лицо было перепачкано машинным маслом, глаза красные от недосыпа и злые. — Ты думаешь, у меня здесь больница? Осирис в лазарете, иди к нему. И вообще, почему ты не в боевых доспехах? Если ты не можешь выдержать простую тренировку без того, чтобы бежать и ныть каждому встречному, зачем ты вообще здесь? Ты мне мешаешь работать, Лео. Иди. Не стой на пороге.       И снова нырнул в чрево голема, и через секунду оттуда полетели искры, заглушив все остальные звуки.       Лео постоял еще минуту. Горло перехватило так, что стало трудно дышать. Он смотрел на спину Гиксоса, на его ноги, и чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. Даже тот, кого он считал своим другом, к кому тянулся в надежде на тепло, видел в нем лишь помеху, досадную поломку, которую можно проигнорировать ради более важных дел.       В этом городе у него был только один человек. Рамзес. Только Рамзес смотрел на него не как на ошибку, не как на инструмент, а как на живого, настоящего парня. Когда разведчик возвращался из своих смертельно опасных миссий в стан Эксатона, он всегда находил для Лео время. Он приносил ему какие-то безделушки — обломок черного кристалла из вражеского лагеря, перо неведомой птицы, странный камень, светящийся в темноте. А главное — он рассказывал истории. Истории, в которых мальчик был не слабым звеном, а важной частью их общего дела, будущим фараоном, чье время еще придет. Рамзес был единственным, кто не пытался его сломать.       Но Рамзеса не было. Его никогда не было рядом, когда становилось совсем невмоготу. Он был призраком, вечным тенью, скользящей по границам, защищая город от внешних врагов, пока внутри города Лео тонул в ненависти своих же.       Вечерний Совет был самой страшной пыткой из всех, что придумал Каа. Здесь, под пристальным, хоть и рассеянным взором Кефера и Гора, золотые воины играли роль преданных вассалов, верных слуг трона. Но стоило правителю и его верному соратнику уткнуться в карты или доклады разведчиков, маски мгновенно спадали, обнажая истинные лица. — О, посмотрите-ка, наш маленький царь соизволил явиться, — пропела Исида. Её голос был сладким, как мед, текущий по золотому подносу, но каждое слово было острее бритвы, которой она, возможно, точила свои когти. Мать Гора, воплощение женской мудрости и красоты, она восседала на своем кресле, как паучиха в центре паутины. — Лео, дорогой, ты выглядишь просто ужасно. Неужели наша пыль Египтуса так плохо влияет на твою нежную, розовую кожу? Может, нам стоит попросить Осириса приготовить тебе специальную притирку из лепестков роз и слез младенцев, чтобы ты не плакал по ночам, вспоминая свою мамочку?       Сет, сидевший рядом, коротко, злорадно хохотнул, обнажив острые зубы. Бог хаоса и разрушения обожал такие моменты. — Исида, не будь так строга к мальчику, — оскалился он, поигрывая кинжалом. — Он же просто скучает по своим игрушкам и по теплому сортиру. Трудно быть богом, Лео, когда ты всю жизнь привык быть никем. Привыкай. Здесь ты еще меньше, чем никто.       Маат, олицетворение справедливости и порядка, сидела с каменным лицом. Ее глаза, холодные, как полярные льды, скользнули по Лео и прошли сквозь него, не задержавшись ни на секунду. Она лишь едва заметно кивнула, словно подтверждая какую-то свою мысль. — Справедливость Ра сурова, Лео Уокер, — произнесла она голосом, лишенным всяких интонаций. — Если ты не соответствуешь весу своего сердца на весах истины, ты — лишь прах, который развеет ветер пустыни. Пока что, глядя на тебя, я вижу только прах.       Даже Бес, который всегда казался Лео самым простым и добродушным из всей этой компании, сегодня был в отвратительном, кислом настроении. Он сидел на полу, подпирая спиной колонну, и пил что-то из огромной кружки. — Хе-хе, фараон-коротышка пожаловал! — крикнул он, хлопая себя по пузу так, что оно заколыхалось. — Смотри, Лео, не споткнись о свой собственный скипетр, когда пойдешь к трону, а то расшибешь свой и без того кривой нос! И тогда нам придется искать нового спасителя! Хотя, может, оно и к лучшему? А? Как думаете?       Он подмигнул Сету, и тот снова хохотнул.       Гор в это время стоял у огромной карты вместе с Кефером. Они о чем-то жарко спорили, водили пальцами по линиям фронтов, обсуждали фланговые удары и диспозицию войск. Они были настолько увлечены стратегией войны с Эксатоном, что не слышали ни одного слова из этого ядовитого разговора. Они были где-то далеко, в мире великих решений, и до мелочей вроде унижения подростка им не было никакого дела.       Фараон изредка поднимал голову от карты и, заметив ребенка, улыбался ему. Ободряюще, ласково, как он думал. Но эта улыбка, полная веры, только усиливала боль. Она была насмешкой. Кефер не защищал его, не замечал его боли, потому что был уверен: Лео — среди своих. Он не верил, что «свои» могут быть врагами страшнее любого Эксатона.       В углу зала, в тени, отбрасываемой огромной статуей, стоял Осирис. Великий ученый, врач, обладатель всех знаний мира, он не участвовал в общем веселье. Он просто наблюдал. С холодным, исследовательским, почти научным интересом. Лео боялся его больше, чем Аписа, больше, чем Каа, больше, чем ядовитой Исиды. Осирис не оскорблял, не шутил, не унижал на людях. Он просто смотрел. Так, будто Лео был лабораторной мышью, у которой нужно было измерить предел прочности, болевой порог, скорость деградации тканей под воздействием стресса. — Подойди ко мне, Лео, — негромко произнес Осирис после того, как Совет официально закончился. Голос его был тихим, спокойным, но в нем не было ни капли тепла.       Лео послушно подошел, стараясь не хромать, сдерживая дрожь в коленях. Осирис, не спрашивая разрешения, взял его за подбородок. Его пальцы были сухими, холодными и гладкими, как пергамент, которым переплетали древние книги. Он повернул голову юного фараона к свету, изучая его как экспонат. Осмотрел синяк под глазом, ссадину на скуле. — Гематомы мягких тканей лица и шеи, — констатировал он монотонно, словно зачитывая вслух этикетку на банке с консервами. — Вероятная трещина в четвертом ребре слева. Истощение нервной системы на грани коллапса. Дефицит массы тела, анемия.       Он отпустил подбородок Лео, и тот почувствовал, как его пальцы скользнули по ребрам, надавив на больное место. Уолкер зашипел и дернулся, но Осирис уже убрал руку. — Ты биологически не приспособлен к этой роли, — сделал он вывод, глядя Лео прямо в глаза своими холодными, ничего не выражающими глазами. — Твоя ДНК — это хаос. Хаос мелких, приземленных амбиций и генетически обусловленной хрупкости костной ткани. Зачем ты мучаешь нас своим присутствием? Ты — биологическая ошибка в великой летописи Золотого города, неудавшийся эксперимент эволюции. — Я не выбирал это! — вырвалось у Лео. Крик отчаяния, мольба, прозвучавшая жалобно и глупо в этой тишине.       Осирис даже бровью не повел. Он вытащил из складок одежды тонкий льняной платок и принялся тщательно вытирать пальцы, которыми только что касался Лео. Движения были спокойными, методичными, словно он смывал с себя грязь. — Выбор — это иллюзия, которой утешают себя слабые, — произнес он, глядя на платок, а не на Лео. — Есть только соответствие функции. Ты своей функции не соответствуешь ни по одному из параметров. Ты — дефект. Свободен.       Он развернулся и ушел, оставив после себя лишь запах сухих трав и лекарств.       Мальчик вышел на балкон. Ноги подкосились, и он схватился за перила, чтобы не упасть. Внизу, на главной площади Золотого города, кипела жизнь. Золотые воины смеялись, отрабатывали удары на тренировочных манекенах, пили вино, обнимали женщин. Они жили своей героической, прекрасной жизнью. А он стоял здесь, наверху, чужой. Чужой среди своих. Самый одинокий человек во вселенной.       Ночное небо Египтуса было невероятным. Огромное, черное, усыпанное мириадами звезд, которые здесь казались ближе и ярче, чем на Земле. Две луны — бледно-золотая и кроваво-красная — висели над горизонтом, заливая город призрачным светом. Лео смотрел в это небо и шептал, сжимая перила так, что костяшки пальцев побелели: — Рамзес… Рамзес, где ты? Где ты, когда ты так нужен?       Он знал, что ответа не будет. Рамзес был далеко, в Черных землях, на границе с Эксатоном. Он охотился за шпионами, искал слабые места во вражеской обороне, рисковал жизнью каждый миг. Он был героем. А Лео… Лео просто тонул. Тонул в ненависти, которая сочилась из каждого камня этого проклятого города.       Он знал, что завтра всё повторится. Снова будет Апис со своим звериным презрением, снова будет Каа со своими змеями и посохом, снова будет ледяное молчание Нейт, которое больнее любой брани, и снова будет литься яд Исиды. Они ненавидели его не за то, что он сделал или не сделал. Они ненавидели его за то, кем он был. За напоминание. Напоминание о том, что их великая, гордая судьба, их бессмертие и сила теперь зависят от хрупкого, неуклюжего земного подростка, который не умеет даже правильно держать щит, не говоря уже о том, чтобы вести за собой армии.       Лео сжал кулаки, чувствуя, как коротко остриженные ногти впиваются в ладони, уже стертые в кровь. Он был фараоном. Великим фараоном, наследником самого Ра. Но только на бумаге, только в древних свитках, которые никто, кроме Кефера, не читал. В реальности он был просто пленником в золотой клетке, где каждый надзиратель считал своим священным долгом плюнуть ему в душу, растоптать последнюю надежду. И самое страшное, самое ужасное заключалось в том, что он начинал верить в их правоту. Может быть, они были правы. Может быть, он действительно был просто ошибкой. Мусором, который случайно занесло ветром в их сияющий, чистый мир.       Прошли недели. Но ничего не менялось. Напротив, давление только усиливалось, становясь всё более изощренным и жестоким. Апис, словно получив негласное разрешение, перестал даже скрывать свое отношение. Для него Лео стал официальным мальчиком для битья, козлом отпущения, на котором можно было выместить любую злость.       На одной из общих тренировок, когда Кефер уехал на важные переговоры с кочевыми племенами пустыни, Апис решил устроить «показательное выступление». Он вышел в центр арены, где собралась едва ли не вся городская стража, и проревел, перекрывая шум толпы: — Внимание, воины Египтуса! Сегодня у нас особое развлечение! Наш юный, великий и ужасный господин покажет нам, как он собирается защищать наш город, когда стены рухнут и враг ворвется внутрь! И покажет он это… БЕЗ БРАСЛЕТА!       По толпе пронесся одобрительный гул. Мальчик похолодел. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело. — Но это безумие! — выкрикнул он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Браслет — это моя единственная связь с силой Ра! Без него я… — Сила, — перебил его Каа, выступая из толпы и поигрывая своим черным посохом, — это то, что течет у тебя в жилах, а не то, что висит дешевой побрякушкой на твоем тощем запястье! Твой дед, мальчик, мог одной голой рукой разорвать глотку льву, не прибегая к магии! Если ты ничто без магии деда, если ты рассыпаешься, как труха, без этого золотого обруча, то ты не стоишь и ломаного дебена!       Он толкнул Лео в центр круга, образованного воинами. Юный фараон споткнулся и упал на колени, ободрав их о песок. Подняв голову, он огляделся. Воины стояли плотной стеной. Он видел их лица — суровые, загорелые, полные предвкушения зрелища. Кто-то откровенно ухмылялся, кто-то смотрел с холодным любопытством, но никто — никто! — не выразил ни капли сочувствия. Нейт стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, как всегда. Её прекрасное лицо было непроницаемо. Она не одобряла происходящее — это читалось в легкой складке между бровей, — но она и не собиралась вмешиваться. Это был естественный отбор. Выживает сильнейший. А слабый должен быть раздавлен.       Главнокомандующий щелкнул пальцами. Из-за спин воинов, лязгая металлическими суставами, вышел механический лев. Одна из старых разработок Гиксоса, которую изобретатель когда-то создал для охраны сокровищницы, но потом забраковал и отдал «для опытов». Лев был огромным, размером с небольшой грузовик. Его шкура состояла из медных пластин, глаза горели алым светом, а из пасти с острыми, как бритва, стальными зубами, вырывались клубы пара. Изобретатель снял с него все ограничители. — Атакуй его! — рявкнул Апис.       Лев прыгнул. Лео едва успел откатиться в сторону. Огромная лапа врезалась в песок в том месте, где он только что был. Песок взметнулся фонтаном, забивая глаза, рот, уши. Ребенок закашлялся, пытаясь отползти, но лев уже разворачивался. — Используй инстинкты! — донесся насмешливый крик Сета, который, развалившись на трибуне, потягивал вино из золотого кубка. — Давай, Лео, покажи нам, на что ты способен! Или ты только в свои дурацкие приставки можешь играть, где кнопки нажимать?       Лев ударил снова. На этот раз Лео не успел. Медная лапа, покрытая заклепками, задела его по плечу. Раздался треск ткани. Футболка, его любимая, серая, с логотипом старой рок-группы, разорвалась в клочья, а по руке, от плеча до локтя, расползлись четыре глубокие, кровоточащие борозды. Боль была чудовищной. Юный фараон закричал. Кровь брызнула на золотой песок, темная, почти черная в свете двух лун. — Хватит! — заорал Лео, пытаясь поднять руку с браслетом. — Хватит, я сказал!       Он попытался активировать браслет, вызвать доспехи, но Каа, стоявший в стороне, мгновенно среагировал. Он метнул свой посох, который, описав дугу, воткнулся в песок прямо перед Лео. От посоха во все стороны разошлось слабое, голубоватое марево — магическое поле, блокирующее энергию. Браслет на запястье Лео зашипел, погас, превратившись в бесполезный кусок металла. — Нет, не хватит, — холодно, как сама смерть, произнес Каа. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Лео сверху вниз. — Терпи. Воин должен уметь терпеть боль.       Лев надвигался. Его алые глаза горели в темноте, как фары приближающегося поезда. Уолкер, истекая кровью, сжимая рукой раненое плечо, пятился назад, пока не уперся спиной в стену воинов. Они расступились, пропуская его, и тут же сомкнулись снова. Клетка. Он был в клетке с голодным зверем.       В этот момент тяжелая дверь арены с грохотом распахнулась. В проеме, на фоне слепящего света коридора, возникла высокая, широкоплечая фигура. Гор.       Он сделал несколько быстрых шагов и остановился, глядя на открывшуюся картину: окровавленный мальчик, забившийся в угол, и беснующийся механический монстр, готовящийся к прыжку. Тишина упала на арену, как тяжелое одеяло. — Что здесь происходит? — Голос Советника был подобен грому среди ясного неба. В нем не было гнева, но была сталь, от которой у всех, включая Аписа, внутри похолодело.       Главнокомандующий мгновенно изменился в лице. Его звериная ярость, только что игравшая в глазах, исчезла, сменившись идеальной маской дисциплинированного, преданного воина. Он вытянулся по струнке и четко, по-уставному, доложил: — Мы проводим интенсивную подготовку, Гор, согласно уставу о боевой готовности номер двенадцать. Наследник престола должен быть готов к любым условиям ведения боя, включая потерю магического артефакта. Учения в условиях, приближенных к экстремальным.       Советник подошел к Лео. Он оттеснил плечом стоящих воинов, наклонился и, взяв мальчика за здоровую руку, помог ему подняться на ноги. Мальчика шатало, он повис на Горе, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он поднял глаза на своего наставника, в них плескалась надежда. Сейчас его защитят. Сейчас он скажет, что это было подло и жестоко. Сейчас он накажет их.       Но Гор, окинув взглядом рану на плече Лео, лишь слегка нахмурился. В его взгляде не было той теплоты, которой так ждал юный фараон. Была лишь озабоченность командира, увидевшего повреждение у бойца. — Апис прав, Лео, — сказал Гор, и эти слова упали на голову Лео, как приговор. — Враг не будет ждать, пока ты наденешь доспехи. Ты должен уметь выживать и без них. Но… — он перевел взгляд на Аписа, — на сегодня тренировка закончена. Иди к Осирису, Лео. Обработай рану.       Советник не наказал их. Он не увидел в этом издевательства и жестокости. Для него, великого воина, это была всего лишь суровая необходимость, жестокая школа жизни, через которую проходят все. Он просто не понимал, что Лео не воин, что его не готовят, а ломают сознательно, методично, с наслаждением. И это понимание, пришедшее к Лео в тот момент, было последней каплей, последним ударом, сломавшим что-то внутри.       Лео сидел в лазарете на холодном каменном столе. Осирис, не говоря ни слова, молча зашивал рану на плече. Игла входила в кожу, прокалывая края рваной раны, и ребенок чувствовал это, но почти не чувствовал боли. Не потому, что он был хорошим врачом, а потому что внутри него образовалась огромная, звенящая пустота. Боль утонула в этой пустоте, растворилась в ней без следа.       Осирис накладывал последние стежки, обрезал нить и протер рану вонючей мазью. — Ты завтра вернешься на тренировку, — сказал он, даже не глядя на Лео. С таким же успехом он мог разговаривать со стеной. — Организм должен адаптироваться к постоянным физическим нагрузкам и травмам. Период реабилитации сокращен до минимума. — Я ненавижу это место, — тихо, еле слышно, сказал подросток. Голос был мертвым, лишенным эмоций.       Осирис на секунду замер, держа в руках окровавленную иглу. Он поднял на Лео свои холодные глаза и посмотрел на него с тем же исследовательским интересом, с каким смотрел на подопытных жуков. — Ненависть, — задумчиво протянул он. — Сильное чувство. Оно гораздо продуктивнее, чем страх. Ненависть — это топливо. Используй его, Лео Уокер, если хочешь выжить. Хотя, — он снова вернулся к своим инструментам, — я сильно сомневаюсь, что в тебе достаточно тьмы, чтобы превратить ненависть в силу. Свободен.       Когда юный фараон вышел из лазарета, стояла глубокая, непроглядная ночь. Две луны спрятались за тучи, и Золотой город погрузился во тьму, лишь кое-где горели одинокие магические светильники. Лео брел по пустынным коридорам, сам не зная куда. Ноги сами принесли его к порталу. К порталу, ведущему домой. Туда, где не было этого золота, этих богов, этой бесконечной, удушающей ненависти. Он мечтал только об одном — оказаться в своей тесной комнате, зарыться лицом в подушку и провалиться в сон, забыть всё это, как страшный сон.       Но у самого портала, в темноте, стояла тень. Лео вздрогнул и отшатнулся, но тут же узнал этот силуэт. — Рамзес? — позвал он. В голосе впервые за долгое время появилась надежда, живая, теплая, почти детская.       Тень шагнула на свет одинокого светильника. Это был Рамзес. Он выглядел ужасно — изможденный, осунувшийся, его плащ, некогда золотой, был покрыт пылью дальних пустынь и подпален огнем. Лицо пересекала свежая ссадина. Но глаза… глаза были живыми и смотрели на Лео с такой болью, словно это его самого сейчас терзали на арене.       Он окинул взглядом разорванную, окровавленную одежду Лео, его замотанное бинтами плечо, его пустые, мертвые глаза. — Они снова это сделали, да? — тихо спросил разведчик. Это был не вопрос, а утверждение.       Лео не ответил. Он просто шагнул вперед, уткнулся лбом в холодный, покрытый пылью доспех Рамзеса и впервые за долгие недели, за все это бесконечное время ада, позволил себе всхлипнуть. А потом его прорвало. Слезы хлынули градом, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он плакал, размазывая слезы и кровь по доспеху друга, и не мог остановиться. — Я не могу больше, Рамзес, — бормотал он сквозь слезы. — Я не фараон. Я просто Лео. Почему они не могут просто оставить меня в покое? Почему они меня ненавидят? Что я им сделал?       Рамзес молчал. Разведчик просто стоял, давая ему выплакаться, и гладил его по голове своей тяжелой, загрубевшей в боях рукой. Осторожно, неуклюже, как умел, трепал его по волосам. — Они не ненавидят тебя, Лео, — наконец тихо произнес он, когда рыдания стихли, превратившись в судорожные всхлипывания. — Они боятся. Они прожили тысячи лет в мире, где всё было ясно, понятно и расставлено по полочкам. Они знали свое место, знали иерархию. А теперь пришел ты. Мальчик, который плачет от боли. И их судьба, судьба всего Египтуса, зависит от этого мальчика. Они не ненавидят тебя, Лео. Они ненавидят свою собственную слабость, свое бессилие перед судьбой, которую олицетворяешь ты. Им проще растоптать тебя, чем признать, что они боятся. — Мне от этого не легче, — прошептал Лео в металл доспеха. — Совсем не легче. — Я знаю, — вздохнул Рамзес, прижимая его к себе крепче. — Я знаю, малыш.       Он отстранился, заглянул мальчику в глаза, вытер с его щеки дорожку от слезы, смешанную с песком. — Слушай меня внимательно. Завтра я снова ухожу. На рассвете. Эксатон что-то затевает в Черных землях, и мне нужно быть там. Но запомни, Лео Уокер: пока я жив, у тебя есть союзник в этом городе. Один. Но он есть. Даже если меня нет рядом физически, знай: я с тобой. Мысленно. И я верю в тебя.       Он сжал плечи Лео, стараясь не задеть рану. — Не дай им сломать себя, Лео. Не ради Кефера. Не ради этого города. Не ради Египтуса. Ради себя самого. Если ты сдашься, они победят. А Апис, — его голос стал жестче, — не заслуживает такой легкой победы. Ты слышишь меня? Не заслуживает.       Рамзес разжал руки, шагнул назад и через мгновение растворился в темноте коридора так же бесшумно, как и появился. Только легкий шорох песка на полу напоминал о том, что он здесь был.       Лео остался один. Один перед сияющим, переливающимся всеми цветами радуги кругом портала. Он смотрел на него и знал, что завтра Апис снова будет смеяться, Каа — бить, Исида — язвить, а Нейт — молчать. Но что-то в нем изменилось. В пустоте, образовавшейся после слов Осириса, теперь горел маленький, холодный огонек. Огонек ненависти. Не той, слепой и отчаянной, что была раньше. А другой — тихой, расчетливой, направленной внутрь себя. Он ненавидел их, но еще больше он начинал ненавидеть себя за то, что позволял им себя ломать.       Он шагнул в портал. Золотой город остался позади, вспышка света — и вот он уже стоит посреди своей комнаты. Серая, пыльная, с дешевыми обоями и старым компьютером. Лео подошел к окну, посмотрел на серое, беззвездное небо Земли, на тусклые огни многоэтажек. Золотой блеск Египтуса, казалось, все еще горел под его веками, въелся в кожу навсегда.       Лео Уокер знал, что он вернется туда. Не потому, что он хотел быть фараоном. Не потому, что он верил в пророчества. А потому, что теперь у него была своя собственная, тайная война. Война против тех, кто называл себя его союзниками, против тех, кто каждый день методично убивал его душу. И в этой войне, впервые в жизни, он не имел права на поражение.       На следующее утро, когда солнце Египтуса снова залило арену своим беспощадным светом, мальчик появился на пороге. Он был всё так же изранен, его плечо ныло под повязкой, кости всё еще ныли после вчерашней трепки. Но в глубине его голубых глаз, обычно испуганных и затравленных, теперь горел новый свет. Холодный, нечеловеческий огонек. Огонек человека, которому больше нечего терять.       Апис, заметив его, осклабился своей обычной звериной ухмылкой. — О, смотрите-ка, наш щенок вернулся! — прорычал он на всю арену. — Забыл, где лечат? Или пришел за новой порцией?       Лео не ответил. Не проронил ни слова. Он просто поднял руку с браслетом, и золотые доспехи, послушные его воле, со знакомым щелчком сомкнулись на его теле, скрыв под собой бинты и синяки. Он сделал шаг вперед, в центр круга, и остановился, глядя прямо на Каа.       На этот раз он не ждал команды. Он не стал ждать, пока Каа начнет. — Начинай, — бросил он Каа. Коротко, жестко, без тени страха в голосе.       Воин, удивленный такой переменой, на мгновение замер, но тут же взял себя в руки. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, но тут же сменилось обычной жестокостью. Он взмахнул посохом, призывая магические ловушки.       Нейт, стоявшая на своем обычном месте у стены, с камнем для точки в руке, впервые за все долгие месяцы медленно подняла глаза и посмотрела на Лео. Она посмотрела на него не как на пустое место, не как на шум, увидела что-то другое. Что-то, что начинало прорастать сквозь боль, унижения и кровь. Она увидела не ребенка, скулящего под ударами. Она увидела росток. Росток, который, если его не сломать сейчас, может превратиться в нечто гораздо более опасное, чем все они вместе взятые.