Фараон: Цена Предательства

      Золотой город утопал в полуденном мареве. Раскаленный воздух дрожал над плитами из белого известняка, создавая миражи, в которых прошлое и настоящее сплетались в причудливый узор из побед и славы, недоступных простым смертным. Тяжелые золотые орнаменты на стенах, казалось, плавились от собственного величия, стекая вниз тягучими каплями света. Но для Лео Уокера этот город давно перестал быть сказкой. Он стал его персональным адом, вымощенным драгоценными камнями, где каждый шаг отдавался болью, а каждый вздох был пропитан ядом чужих взглядов.       Лео шел по коридору, прижимаясь к самой стене. Это вошло в привычку — не занимать пространство, не привлекать внимание, не давать им лишнего повода. Его движения стали дергаными, тихими, почти призрачными. Он научился быть тенью, скользящей по золотым плитам, не оставляющей следа. Его яркая когда-то футболка с логотипом старой рок-группы выцвела до бледно-серого и покрылась пятнами пота и пыли, которые уже не отстирывались, въевшись в ткань намертво — как и сам Египтус въелся в его кожу.       Он больше не спорил. Не доказывал, что он — Последний Фараон, наследник самого Ра. Эти слова теперь казались ему чудовищной насмешкой, которую он носил на себе, как клеймо. Он просто ждал, когда этот день закончится, чтобы завтра начался точно такой же. Бесконечная петля боли, унижений и одиночества, из которой не было выхода.       Мимо строевым шагом прошел отряд рядовых воинов Золотого воинства. Их доспехи сверкали, мышцы перекатывались под загорелой кожей, лица были суровы и прекрасны — идеальные образцы совершенной расы. Раньше мальчик пытался здороваться с ними, надеясь на солдатское братство, на то, что простые воины окажутся проще своих командиров. Теперь он просто опускал голову, вжимая ее в плечи, делая себя меньше, незаметнее. — Глядите, — донесся до него приглушенный смешок одного из копейщиков. Голос был специально понижен, но Лео слышал каждое слово — слух за эти месяцы обострился до звериного. — Наше «Величество» опять ищет, где бы спрятаться. Слышал, вчера он чуть не расплакался на тренировке у Каа, когда тот поджарил его магией? — Чуть не расплакался? — отозвался второй, высокий воин с хищным прищуром. — Да он рыдал в голос, пока Каа не вышвырнул его с арены пинком под зад. Весь песок мокрый был.       Они рассмеялись — негромко, но с таким искренним презрением, что Лео физически ощутил этот смех, как пощечину. — Удивительно, как Браслет Ра вообще держится на этом костлявом запястье, — продолжал первый, явно входя во вкус. — Наверное, сам Ра плачет в загробном мире, глядя на такого наследничка. Настоящий фараон пахнет кровью и победой, а этот воняет страхом и дешевым дезодорантом из мира смертных. — Пустое место, — подвел итог второй, сплевывая на пол. — Просто досадная заминка в великой истории Египтуса. Скоро Кефер поймет, что пригрел змею… точнее, червяка. И выкинет его обратно, откуда взял.       Юный фараон слышал каждое слово. Они и не старались говорить тише — для них он был даже не человеком, а вещью, мебелью, которая не имеет права на чувства. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как внутри что-то окончательно каменеет, превращаясь в твердый, холодный шар. Он не злился. Злость требует энергии, требует сил, а у него их больше не осталось. Только глухая, серая пустота, которая разрасталась с каждым днем, заполняя все уголки души.       В это же время в личных покоях Аписа назревала буря, которой суждено было обрушиться на Лео с новой силой.       Главнокомандующий вошел в свою комнату, тяжело дыша после инспекции южных границ. Он сорвал с себя шлем и замер, как вкопанный. Его парадный доспех, гордость всей его жизни— древний, покрытый рунами наборный панцирь из черненого золота — висел на специальной стойке, залитый какой-то липкой, зловонной субстанцией. Она стекала по металлу густыми каплями, пахла тухлой рыбой, дешевыми благовониями и еще чем-то кислым, тошнотворным. На нагруднике, прямо поверх древнего знака отличия — символа верности фараону — кто-то грубо, явно острым гвоздем, нацарапал: «Бык на привязи».       Это было дело рук Сета. Бог хаоса и пустыни обожал такие «шутки», особенно когда ему становилось скучно, а Кефер был занят государственными делами и не мог за ним проследить. Сет знал, что Апис — человек чести и ярости, что его гордость — это его ахиллесова пята, и его реакция всегда была предсказуемо бурной, что доставляло Сету извращенное удовольствие.       Но бык не подумал на Сета. В его сознании, затуманенном давней, глубокой неприязнью к земному мальчишке, была лишь одна кандидатура на роль «пакостника». Мальчишка. Тот самый землянин, который вечно путается под ногами, который не умеет драться, который позорит их всех своим жалким видом и который наверняка затаил обиду за все те насмешки и унижения, что сыпались на него каждый день. Кто еще мог решиться на такую мелочную, гнусную выходку, недостойную воина? Кто еще был настолько слаб и труслив, чтобы мстить исподтишка, а не в честном бою? — Уокер… — прорычал Апис так, что задрожали золотые кубки на тяжелом деревянном столе. Глаза его налились кровью, ноздри раздувались, дыхание стало тяжелым, как у загнанного зверя. — Маленькая крыса решила показать зубы? Решила, что может безнаказанно оскорблять главнокомандующего?       Он схватил свой боевой молот, тот самый, которым крушил черепа врагов, и с силой швырнул его в стену. Молот пробил в золотой обшивке глубокую вмятину и с грохотом упал на пол. — Ну что ж, — прошипел и в его голосе звучала такая лютая ненависть, что даже слуги, затаившиеся за дверью, побелели от страха. — Я научу тебя кусаться, щенок. Я выбью из тебя всю дурь раз и навсегда.       Лео сидел на краю фонтана в заброшенном саду, который когда-то, видимо, был прекрасным, а теперь зарос дикими колючими кустами и пришел в запустение. Никто сюда не заходил, кроме него. Это было его единственное убежище, место, где он мог побыть один, глядя на мутную воду и свои разбитые, стертые в кровь костяшки пальцев. Он даже не заметил, как огромная тень Аписа накрыла его, заслонив солнце.       Главнокомандующий не стал тратить время на обвинения. Он не спрашивал, не выяснял. Его разум уже вынес приговор. Он просто схватил ребенка за шиворот своими стальными пальцами и рывком поднял в воздух. Ноги Лео беспомощно болтались в нескольких дюймах над землей. — Думал, это смешно? — прошипел Апис прямо в лицо побледневшему парню. Его зловонное дыхание обжигало кожу, глаза горели безумным огнем. — Думал, я не узнаю? — О чем ты… — начал было юный фараон, но договорить не успел. Удар под дых, короткий и страшный, выбил из него все слова, весь воздух, всю способность соображать. Боль взорвалась в солнечном сплетении, скрутила внутренности узлом. — Не смей мне лгать! — заорал бык, тряся его, как тряпичную куклу. — Твои детские игры кончились. Ты хотел внимания, мальчишка? Ты его получишь. Живо на арену. Я лично займусь твоим воспитанием.       Лео не сопротивлялся, когда Апис волок его через весь дворец. Сил не было. В голове гудело, в глазах темнело, в боку после вчерашней тренировки еще ныло. Он просто безвольно висел в железной хватке, чувствуя, как плиты пола проносятся под ногами.       Люди расступались перед ними, провожая взглядами. Кто-то ухмылялся, кто-то отводил глаза, но никто — никто! — не вмешался. Исида, стоявшая на балконе вместе с Маат, лишь грациозно приподняла идеальную бровь, наблюдая за этой сценой, как за театральным представлением. — Апис сегодня в ударе, — заметила она, пригубив вино из золотого кубка. В ее голосе звучало ленивое любопытство кошки, играющей с мышью. — Мальчишке полезно узнать, что такое настоящая дисциплина, — сухо ответила Маат, даже не повернув головы. Ее глаза были холодны, как полярные льды. — Он нарушил баланс своим присутствием в нашем мире. Пусть страдает. Возможно, боль научит его чему-то.       Арена была пуста. Каа не было, Нейт тоже. Только Апис и Лео под палящим, беспощадным солнцем, которое жгло кожу даже сквозь одежду. Песок под ногами раскалился так, что обжигал подошвы кед. — Облачайся, — скомандовал бык, швыряя мальчику его тренировочный щит и деревянный меч, тяжелый, как настоящее оружие. — Живо, пока я не рассердился по-настоящему! — Я… я не готов, Апис, — голос Лео был едва слышен, он дрожал, срывался на шепот. Он прижимал руку к боку, где после вчерашнего удара Каа все еще ныло ребро. — Я плохо себя чувствую. Мне нужно к Осирису, у меня… — В бою не спрашивают о самочувствии, червь! — взревел Апис, перебивая его. — Твой враг будет ждать, пока ты сходишь к доктору? Защищайся!       Главнокомандующий напал без предупреждения. Это не было учебным боем, где учитель показывает приемы, а ученик повторяет. Это была концентрированная ярость профессионального убийцы, направленная на беззащитного ребенка. Его молот, пусть и тренировочный, но весивший как хорошая кувалда, со свистом рассекал воздух, обрушиваясь на щит Лео с такой силой, что у того закладывало уши.       Мальчик активировал Браслет, и золотые доспехи со знакомым щелчком сомкнулись на теле, но это не спасло. Его движения были вялыми, скованными болью и страхом. Он едва успевал подставлять щит под град ударов, каждый из которых отдавался во всем теле противной дрожью, заставлял зубы лязгать.       Каждый удар отдавался в позвоночнике. Каждый выпад Главнокомандующего заставлял Лео отступать всё дальше, к самому краю арены, где кончался песок и начиналась каменная стена. — Что такое, «фараон»? — издевался , нанося сокрушительный боковой удар, от которого щит ребенка жалобно треснул. — Где твоя божественная сила, о которой нам все уши прожужжали? Где твоя гордость? Ты просто мешок с мясом, набитый дерьмом и соплями!       Лео упал на одно колено. Песок обжег кожу сквозь разорванные штаны. Доспех жалобно скрипел под натиском силы Аписа, металл впивался в тело. — Пожалуйста… остановись… — прохрипел он, чувствуя, как слезы от бессилия и боли застилают глаза. — Я не делал ничего… Я не знаю, за что ты…       Но Аписа было уже не остановить. В его глазах полыхало безумие, та самая «праведная ярость», которая делает зверей опаснее людей. Он видел в Лео не просто мальчишку, а символ упадка, разложения, всего того, что претило его воинской душе. Он видел врага. — Вставай, тварь!       Бык сделал резкий выпад ногой, обутой в тяжелый, окованный металлом сандалий. Он метил в плечо, хотел просто сбить с ног, но юный фараон в последний момент дернулся, пытаясь увернуться, и удар пришелся прямо в левый бок, чуть ниже ребер, в то самое место, которое болело со вчерашнего дня.       Раздался сухой, тошнотворный хруст. Лео услышал его так отчетливо, будто треснула ветка прямо у него в голове. На этот раз он даже не успел вскрикнуть. Просто не хватило воздуха. Легкие отказали, спазмировались, не пропуская ни глотка. Он рухнул лицом вниз на раскаленный песок, и его тело содрогнулось в страшной, беззвучной конвульсии. Изо рта вырвался только хриплый, свистящий звук, похожий на предсмертный вздох раненого зверя. Песок мгновенно набился в рот, смешиваясь со слюной и выступившей на губах кровью.       Апис замер. На секунду — всего на одну короткую секунду — в его сердце шевельнулось что-то, отдаленно напоминающее сомнение. Он увидел, как неестественно выгнулось тело мальчишки, как побелели его пальцы, вцепившиеся в песок. Но тут же инстинкт самосохранения и гордость задавили это чувство. «Слабак. Симулянт. Притворяется, чтобы разжалобить», — подумал он, и эта мысль показалась ему единственно верной. — Вставай, я сказал! — рявкнул он, пиная Лео носком сандалии в бедро. — Хватит разыгрывать драму! Ты не на подмостках театра!       Лео попытался приподняться на локтях. Перед глазами все плыло, мир раскачивался и двоился. Боль в боку была нечеловеческой — острой, рвущей, пульсирующей в такт сердцебиению. Каждое движение отдавалось вспышкой агонии. Он приподнялся на дюйм, на два — и тут же рухнул обратно, не в силах удержать вес собственного тела. Его лицо, залитое потом и пылью, стало землисто-серым, а губы, которые он закусил до крови, чтобы не закричать, начали синеть. Кровь, выступившая на губах и, кажется, из носа, окрасила золотистый песок вокруг его головы в зловещий, багровый цвет.       Апис наклонился над ним, нависая черной скалой. Его голос теперь был не громким, а тихим, холодным, как могильный камень, и от этого еще страшнее. — Слушай меня внимательно, Уокер, и слушай хорошо, потому что повторять я не буду. — Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Ты сейчас встанешь. Своими силами. И уйдешь в свои покои. Ты понял? Не поползешь, не поедешь, а именно уйдешь, как воин. И если я узнаю, что ты поплелся к Осирису и заныл там про свои болячки, или, хуже того, пожаловался Кеферу на «жестокое обращение» — я сделаю так, что твои сегодняшние травмы покажутся тебе легким испугом, утренней разминкой. Ты не пойдешь к лекарям. Ты будешь терпеть эту боль, как наказание за свою дерзость. Ты меня понял, щенок?       Лео не мог ответить. Горло сдавило спазмом, по подбородку текла слюна пополам с кровью. Он лишь слабо, едва заметно кивнул, превозмогая вспышки боли, которые ослепляли его при каждом вздохе, при каждой попытке пошевелиться. Сломанное ребро, острый обломок кости, при каждом движении вонзался в легочную ткань, вызывая жгучую, невыносимую муку и чувство удушья. — Проваливай, — бросил Апис, брезгливо отворачиваясь и вытирая руки, будто испачкался. Он уже не смотрел на Лео. Для него инцидент был исчерпан.       Путь до комнаты занял вечность. Ребенок не шел — он полз, цепляясь за стены, за колонны, за все, что попадалось под руку. Он двигался по теням, прижимая одну руку к боку, а другой хватаясь за холодный камень, оставляя на нем кровавые следы. Каждый шаг был пыткой. Каждый вдох — агонией. В глазах темнело, перед ними плыли радужные круги, в ушах шумело, как водопад.       Его никто не остановил. Те немногие, кто встречались на пути — слуги, мелкие чиновники, воины низшего ранга — просто отворачивались, делая вид, что не замечают окровавленного мальчика, ползущего по золотым плитам их священного города. Никто не подошел, не спросил, что случилось, не предложил помощь. Бес, проходя мимо с охапкой экзотических фруктов, весело хмыкнул, даже не взглянув на Лео как следует: — Опять перетрудился, герой? Смотри, пупок развяжется от таких-то нагрузок! Хе-хе!       Лео не слышал его. Он вообще почти ничего не слышал, кроме оглушительного стука собственного сердца, которое, казалось, билось где-то в висках, и свистящего дыхания, вырывавшегося из груди.       Он добрался до своей комнаты. Никто не встречал его, никто не ждал. Он рухнул на кровать прямо в доспехах, даже не сняв их. Силы оставили его окончательно. Браслет на запястье мигал тревожным красным светом, пытаясь запустить регенерацию, направить целительную энергию Ра в поврежденные ткани. Но повреждения были слишком серьезными — перелом ребра с возможным повреждением легкого — а моральное состояние владельца слишком низким. Магия Ра питалась волей к жизни, волей к победе, а воля Лео была растоптана в мелкую пыль на арене под ногами Аписа.       Ребенок лежал в темноте, глядя в высокий, расписной потолок. Золотые узоры плыли перед глазами, сливаясь в причудливые, пугающие фигуры. Боль была его единственным спутником, единственным, что напоминало ему, что он еще жив. Острая, пульсирующая, не отпускающая ни на секунду, она дышала в такт с ним, напоминала о каждом слове быка, о каждом его ударе, о каждом смешке стражников в коридоре, о холодном, ледяном равнодушии Нейт, которая даже не подняла головы, когда Каа ломал его.       Он вспомнил Исиду. Ее сладкую, как яд, улыбку, когда она смотрела на его страдания с высоты своего балкона. Вспомнил Сета, который, вероятно, сейчас праздновал успех своей дурацкой «шутки» где-нибудь в таверне, даже не задумываясь о том, какую чудовищную цену за эту шутку заплатил ничего не подозревающий Лео. Вспомнил Кефера, который был так высоко, на своем троне, в своих великих планах, что не слышал хруста костей собственного наследника.       В этот момент, в этой темной комнате, залитый собственной кровью, с обломком кости в легком, Лео Уокер окончательно сломался. Не физически — кость могла срастись, рана могла затянуться. В нем умер тот мальчик, который пришел в Золотой город с широко открытыми глазами, верящий в справедливость, в доброту, в то, что герои существуют и они обязательно помогут. Тот мальчик, который надеялся, что его здесь примут, поймут, полюбят. Тот мальчик умер. Захлебнулся собственной кровью на раскаленном песке.       Прошло три дня. Трое суток, которые превратились в один бесконечный, тяжелый, липкий кошмар. Лео не выходил из комнаты. Он не ел — еда, которую приносили слуги и ставили у двери, так и оставалась нетронутой, привлекая мух. Он почти не пил, только иногда, в минуты просветления, делал несколько глотков воды из кувшина, стоявшего у кровати. Он проводил время в полузабытьи, на грани сна и яви, где реальность перемешивалась с бредом, а лица Аписа и Исиды сплетались в кошмарные маски.       Боль стала тупой и привычной, постоянным спутником, который уже не замечаешь. Она сковывала каждое движение, заставляла тело ныть и каменеть. Он научился дышать поверхностно, мелкими-мелкими глоточками, чтобы не тревожить сломанное ребро, не вызвать тот ужасный, режущий спазм, от которого темнело в глазах.       Браслет на запястье больше не мигал красным. Он просто погас, превратившись в тусклый, безжизненный кусок металла. Связь с Ра прервалась. Или сам Ра отвернулся от недостойного наследника. Лео было все равно.       Когда дверь его комнаты наконец открылась, он даже не повернул головы. Свет из коридора упал на его лицо, заставив зажмуриться, но он не шелохнулся. Это был Кефер. Великий фараон собственной персоной. Рядом с ним стоял Гор, выглядевший непривычно серьезным и озабоченным. За их спинами маячил Осирис с неизменным холодным выражением лица. — Лео? — голос Кефера был полон недоумения и тревоги. — Почему ты пропустил Совет три дня подряд? Мы посылали слуг, они говорили, что ты не открываешь. И почему ты в таком виде? Что с тобой?       Мальчик медленно, очень медленно, превозмогая боль и головокружение, сел на кровати. Каждое движение давалось с невероятным трудом, лицо покрылось испариной, но выражение его оставалось абсолютно неподвижным, словно маска, вырезанная из холодного, белого камня. Он посмотрел на Кефера. В его взгляде не было ни радости, ни обиды, ни мольбы. Только бескрайняя, ледяная пустота. — Простите, Фараон, — голос Лео был тихим, сиплым от долгого молчания и абсолютно лишенным каких-либо эмоций. — Я был занят… размышлениями.       Кефер нахмурился, подходя ближе. Его острый взгляд сразу заметил неестественную, мертвенную бледность парня, темные круги под глазами, ввалившиеся щеки и то, как он неестественно придерживает левый бок, словно защищая его. — Ты ранен? — в голосе Кефера зазвенела сталь. Он резко обернулся к Осирису. — Ты осматривал его? — Он не приходил ко мне, — спокойно ответил Осирис. Его глаза изучающе скользили по фигуре Лео, считывая симптомы. — Я направил запрос три дня назад, но ответа не получил. — Апис доложил, — вмешался Гор, внимательно глядя на Лео, — что тренировка в тот день прошла «интенсивно», но ты был в порядке и покинул арену самостоятельно. — Апис — очень честный воин, — тихо произнес землянин. Голос его был ровным, как струна. — Если он сказал, что я был в порядке, значит, так оно и было.       Он посмотрел Правителю прямо в глаза. И фараон, повелитель Египтуса, видевший за свои тысячелетия жизни тысячи лиц — лживых, правдивых, испуганных, отчаянных — вдруг почувствовал холодок, пробежавший по спине. В этом взгляде не было ничего. Совсем ничего. Пустота. Вакуум. — Я в полном порядке, — отчетливо, по слогам произнес Лео. — Апис прав. Тренировка была именно такой, какая мне нужна. Я учусь… соответствовать вашим ожиданиям.       Гор подозрительно прищурился. Он шагнул ближе, вглядываясь в лицо, пытаясь найти знакомые черты того мальчишки, который спорил с ним, доказывал, ошибался и плакал. — Ты ведешь себя странно, Лео, — медленно произнес он. — Обычно ты споришь, пытаешься доказать свою правду, горячишься. Где твой пыл? Где твоя искра?       Ребенок слегка наклонил голову, и в этом жесте было что-то неуловимо чужое, пугающе похожее на холодные, отстраненные манеры Осириса. — Пыл — это для детей, Гор, — сказал он. — А я здесь не ребенок. Я здесь фараон. И фараон должен вести себя достойно, не так ли? Я понял, что в Золотом городе нет места для лишних слов, для эмоций и жалоб. Только для силы и подчинения. Я подчиняюсь.       Кефер, все еще не веря до конца, положил руку на плечо юного фараона, желая то ли успокоить, то ли проверить. Лео непроизвольно вздрогнул всем телом, и на одно мгновение — всего на миг — гримаса чудовищной боли исказила его черты, рот приоткрылся в беззвучном крике. Но он тут же взял себя в руки, лицо снова стало бесстрастным. Фараон быстро отдернул руку, но было поздно. Он заметил темное, засохшее пятно крови под футболкой, неестественную бледность и то, как Лео задержал дыхание, чтобы не закричать. — Лео, что это?! — голос Кефера загремел под сводами комнаты. — Живо к Осирису! Это приказ! — Нет, — отрезал Уолкер       Впервые в его голосе прозвучала сталь — не та, горячая и звонкая, как раньше, а холодная, мертвая, как лезвие кинжала, пролежавшее в вечной мерзлоте тысячу лет. Он поднял глаза ъ и фараон снова увидел в них ту пустоту, от которой у него похолодело внутри. — Я не пойду к нему, — повторил Лео. — Я сам справлюсь. Это… неотъемлемая часть моего обучения. Фараон должен уметь терпеть боль. Разве не этому меня учит Каа каждый день? Разве не об этом мне говорит каждый воин в этом городе?       Кефер и Гор переглянулись. Между ними пробежала безмолвная мысль. Они не понимали, что именно произошло, какие механизмы сломались в этом мальчике, но оба чувствовали: что-то необратимо, фатально изменилось. Тот Лео, которого они знали — эмоциональный, добрый, порой неуклюжий и смешной, но живой, настоящий, искренний — исчез. Испарился, как утренний туман под лучами солнца. Перед ними сидел незнакомец, запертый в теле подростка, и этот незнакомец смотрел на них так, будто они были частью декорации, а не живыми людьми.       Вечером того же дня мальчик впервые за три дня вышел из комнаты. Он шел по коридорам дворца медленно, осторожно, но уже не прижимаясь к стене, не вжимая голову в плечи. Он шел прямо, глядя перед собой. И воины, которые раньше смеялись ему в спину, отпускали шуточки и переглядывались, теперь замолкали, когда он проходил мимо. Не из уважения — боже упаси. Из-за странной, тяжелой, почти осязаемой ауры, которая теперь исходила от этого тщедушного мальчишки. Ауры человека, которому больше нечего терять. Ауры пустоты.       Он столкнулся с Аписом лицом к лицу у входа в главный зал. Главнокомандующий, увидев Лео, машинально хотел было что-то сказать, может быть, снова сострить насчет его жалкого вида или припугнуть на всякий случай. Но слова застряли у него в горле, превратившись в невнятный ком.       Парнишка остановился напротив него. Он был на голову ниже Аписа, если говорить точнее то на две головы, но в этот момент казалось, что это он, Лео, смотрит на Главнокомандующего сверху вниз, с высоты своего нового, страшного знания. Тишина повисла в коридоре, такая плотная, что ее можно было резать ножом. — Ребро почти зажило, Апис, — тихо, спокойно сказал землянин. В его голосе не было иронии, не было сарказма, не было угрозы. Это было простое констатирование факта, врачебный отчет о состоянии здоровья. — Но я запомнил урок. Спасибо за тренировку. Она была очень… познавательной.       Он произнес это и прошел мимо, даже не оглянувшись, не замедлив шага. Апис остался стоять, как вкопанный. Он почувствовал, как по его массивной, покрытой шрамами спине пробежал холодок, которого он не испытывал даже в самых страшных битвах. Он ожидал от мальчишки страха — привычного, животного страха, который питал его самомнение. Он ожидал гнева, может быть, даже слез, которые дали бы ему повод для новой «тренировки». Но не этого. Не этой ледяной, мертвой тишины, которая была страшнее любого проклятия.       Лео вышел на балкон. Тот самый балкон, где он когда-то стоял, задыхаясь от слез и глядя на ночной город. Теперь он просто стоял, глядя на закат. Солнце Египтуса садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона — точь-в-точь цвета крови, которую он пролил на арене. — Лео?       Голос за спиной заставил его обернуться. Рамзес. Только что вернувшийся из разведки, уставший, пропахший пылью и потом, но с живыми, теплыми глазами. Увидев Лео, он шагнул к нему, и его лицо, изможденное долгим переходом, осветилось искренней радостью. Радость тут же сменилась тревогой, когда он подошел ближе и увидел, во что превратился его друг. — Лео? — повторил он, и в голосе его звучал ужас. — Что с тобой? Ты… ты выглядишь… как тень. Как призрак. Что они сделали с тобой?       Уолкер посмотрел на своего единственного друга. На единственное живое существо во всем Золотом городе, которое относилось к нему по-человечески. На одно мгновение в его глазах что-то дрогнуло — старая, давно похороненная боль, остатки прежней привязанности, искра того мальчика, который любил разведчика за его доброту. Но он быстро, очень быстро подавил это. Задушил в зародыше. Эмоции — это роскошь, которую он больше не мог себе позволить. — Золотой город очень яркий, Рамзес, — прошептал Лео, глядя на закат. Ветер трепал его грязные волосы. — Настолько яркий, что в нем легко ослепнуть. Но теперь… теперь я вижу всё очень четко. Каждую трещину в золоте. Каждую тень. Каждую каплю лжи. — О чем ты говоришь? — взрослый взял его за плечи, сжал, желая встряхнуть, вернуть к жизни. — Я чувствую запах крови, Лео. Старой и новой. И боли. Столько боли… Кто это сделал с тобой? Назови мне имя. Я клянусь, я… — Никто, Рамзес, — ребенок осторожно, но твердо убрал руки друга со своих плеч. — Просто никто. Никто не сделал ничего такого, чего бы я сам не позволил. Я просто вырос. Ты помнишь, что ты говорил мне тогда, в самом начале? Ты говорил, что они не ненавидят меня, они ненавидят свою собственную слабость, которую я в них олицетворяю.       Он замолчал, глядя куда-то вдаль, туда, где багровый диск солнца касался линии горизонта. — Теперь во мне нет слабости, Рамзес, — продолжил он так же тихо и ровно. — Я вырезал ее. Всю. Под корень. Впрочем, как и всего остального. Как и всего, что делало меня человеком.       Разведчик смотрел, как Лео Уокер, мальчик, которого он полюбил как младшего брата, разворачивается и уходит вглубь дворца, растворяясь в багровых и золотых бликах заката. Тени плясали на стенах, и Лео шагал прямо в них, становясь частью тьмы. Воин, прошедший сотни боев, видевший тысячи смертей и предательств, стоял на балконе и чувствовал, как по его спине бежит настоящий, первобытный, животный страх. Он вдруг понял то, чего не понимали остальные. Те, кто считал юного фараона «слабым звеном», «ошибкой природы», «досадным недоразумением» — Апис, Исида, Сет, Каа, даже Нейт со своим ледяным молчанием — они совершили самую страшную, самую непоправимую ошибку в своей жизни. Они не просто сломали мальчика. Они его уничтожили. Они убили в нем человека, выжгли все живое, оставив пустую оболочку. Но в этой пустоте, как в черной дыре, начало рождаться нечто новое.       Они ковали Фараона. Не того, которого ждал Кефер — мудрого, справедливого, доброго. А другого. Холодного, как космос. Расчетливого, как шахматный компьютер. И бесконечно, бесконечно одинокого. Такого одинокого, что это одиночество станет его единственным оружием и единственной слабостью одновременно.       В ту ночь в Золотом городе стало холоднее. Исида, сидя в своих роскошных покоях, вдруг поймала себя на том, что ей неуютно, и не могла понять почему. Сет метался по комнате, чувствуя какую-то смутную, необъяснимую тревогу. Апис лежал на своей огромной кровати, глядя в потолок, и перед его глазами снова и снова всплывал пустой, ледяной взгляд мальчика, которого он решил проучить. В этом взгляде не было ненависти. Ненависть — это чувство, с которым можно бороться. В нем не было ничего.       Лео Уокер больше не плакал. Слезные железы, кажется, атрофировались за ненадобностью. Он просто лежал в своей темной комнате, слушая, как бьется сердце, как заживает ребро, и ждал. Ждал своего часа. Он не знал, каким будет этот час, но знал точно: он настанет. И тогда весы Маат, на которые он когда-то смотрел с благоговейным трепетом, склонятся не в пользу тех, кто его ломал.       Прошли еще недели. Лео стал идеальным инструментом. Он выполнял все поручения Кефера с пугающей, механической точностью. Он тренировался с Каа до полного изнеможения, до кровавых мозолей, до потери сознания, но больше не издавал ни звука — даже когда магические змеи мастера жалили его, впрыскивая паралитический яд. Он просто терпел. Терпел молча, глядя в одну точку, пока Каа, начинавший чувствовать себя неуютно под этим взглядом, сам не прекращал пытку.       Он переносил издевательства Исиды с вежливой, ледяной улыбкой, от которой у самой богини мурашки бежали по коже. Он смотрел на ее шпильки так, будто слушал надоедливую муху, и она, впервые в жизни, замолкала на полуслове, чувствуя себя… глупо.       Рядовые воины теперь шептались о нем с опаской. Их презрение сменилось чем-то, очень похожим на суеверный страх. — Видели его глаза? — шептал один копейщик другому в тени казарм, оглядываясь, не подслушивает ли кто. — Я заглянул в них случайно, когда он проходил мимо. В них нет жизни, брат. Совсем нет. Будто он уже умер там, на арене, а его тело просто продолжает двигаться по инерции. — Говорят, он вообще перестал спать, — вторил второй, понижая голос до шепота. — Ночами его видят то в библиотеке, роющимся в древних свитках, то на стенах города. Он просто стоит там часами и смотрит в пустыню. Не моргает, не двигается. Просто смотрит. — Страшный он стал, — первый поежился, хотя ночь была теплой. — Уж лучше бы он ныл и плакал, как раньше. Это было нормально. А это… это неправильно. Это пугает.       Лео слышал эти шепотки. Обостренный слух доносил до него каждое слово, каждый вздох. Но теперь эти слова больше не ранили его. Они не вызывали ни боли, ни гнева, ни обиды. Они были просто шумом, ветром в пустыне, шелестом песка. Белым шумом, который можно было просто игнорировать.       Однажды, когда ребенок стоял на самой высокой башне дворца, глядя на бескрайние пески, к нему бесшумно подошел Осирис. Великий ученый долго стоял за его спиной, наблюдая, анализируя, сверяя показатели своего магического прибора — амулета, измеряющего биоритмы и магический потенциал. — Твои биоритмы изменились, Лео Уокер, — наконец произнес он своим обычным бесстрастным, сухим голосом. — Радикально изменились. Ты больше не реагируешь на внешние раздражители так, как должен реагировать человек твоего возраста и твоего психотипа. У тебя отсутствуют всплески кортизола при стрессе, отсутствуют дофаминовые реакции на потенциальное поощрение. С точки зрения науки, Лео Уокер, ты находишься в состоянии глубокой, клинической эмоциональной кататонии.       Лео даже не повернул головы. Он продолжал смотреть на горизонт. — Разве не этого вы все хотели, Осирис? — спросил он тихо. — Разве не этого ты сам желал, когда называл меня «биологической ошибкой» и говорил, что должен быть лишь функцией? Чтобы я перестал быть ошибкой. Чтобы я стал функциональным. Работающим. Я работаю, Осирис. Разве ты не видишь? Я идеально функционирую.       Осирис промолчал. Впервые в своей долгой, бесконечной жизни великий ученый не нашел, что ответить. Он смотрел на стоящую перед ним фигуру — тщедушную, изможденную, с ввалившимися щеками и пустыми глазами — и видел перед собой результат своего собственного «эксперимента». Эксперимента, который он даже не ставил, но в котором участвовал своим молчаливым наблюдением, своим холодным безразличием. И этот результат, этот идеально функционирующий инструмент, пугал его самого. Пугал до холодного пота на спине. — Ты убиваешь себя, — наконец сказал Осирис. Это был не вопрос, не утверждение, а просто констатация факта, которую он произнес, скорее, для себя, чем для землянина. — Нет, — Лео наконец медленно повернул голову и посмотрел на ученого. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с синевой под глазами, но абсолютно, пугающе спокойным. — Я просто отсекаю лишнее, Осирис. Боль, надежду, привязанность. Все то, что мешало мне быть тем, кем вы хотите меня видеть. Все то, за что вы меня били.       Он говорил это, и в его голосе не было упрека. Только ровная, спокойная констатация. — Вы хотели фараона, — продолжил Лео, снова отворачиваясь к закату. — Вы его получили. Вопрос только в том, понравится ли вам результат, когда придет время платить по счетам.       Осирис еще долго стоял на башне после того, как юный фараон ушел. Стоял и смотрел на багровое солнце, пытаясь понять, когда именно эксперимент вышел из-под контроля и превратился в нечто, что уже невозможно будет остановить.