Кнутом или поцелуем

Орон уже побывал на трассе Стипль-чеза, позволил нацепить на себя сбрую, чтобы его допустили до прогулки. Это был пробный заезд перед скачками, чтобы оценить сложность рельефа и препятствий. А наезднику привыкнуть к животному. Да, сначала было тяжело. Орон с ненавистью смотрел на изумленные лица двуногих, которые восхищенно приветствовали своего прославленного Ти-Жана. «Маленький Гигант» снова подмял под себя свирепого сказочного зверя! Посмотрите только на это чудовище, какой злобный вид, какая мощь в мышцах, сколько страсти во взгляде! Но стоило выехать в лес, по которому проходила трасса, стоило взлететь над первым рвом, а затем над огромным поваленным стволом, и Орон забыл о липких взглядах и противном шепоте. Пусть жалкие людишки говорят, что желают, а он будет свободен, он пройдет это испытание и вновь встретится со своей семьей! Жан-Луи был не просто легким наездником, он будто чувствовал каждое движение кентавра, двигался вместе с ним так, будто стал одним целым. На какой-то миг Орон даже забыл, что на его спине сидит человек. Забыл, что среди цветущих деревьев он был не один, и только натянувшийся ремень вокруг груди вернул его в чувства. - Ты рано остановился, - Жан провел ладонью по влажной лопатке, поправляя ремешок. Он провернулся и уже оставил едва заметную полоску. Нужно будет ослабить и перед скачками седлать самостоятельно, не доверяя конюшему. – Но скорость была хорошей. Мы легко победим. Орон с досады на себя, что забылся, сломал ветку сирени в цвету. Но в голосе Жана не было упрека, и он сделал вид, что остановился специально. Ему нравилась сирень. Матушка плела из нее веночки, которые никогда не вяли. Не всем кентавридам они были к лицу, слишком нежный цвет и аромат, слишком мелкие соцветия. Орон обернулся, когда Жан спрыгнул на землю, чтобы тоже достать до цветущей ветви. Он вдруг подумал, что глазам Жана – холодным, будто лед в утренних лучах, венок бы подошел. И к нежному румянцу на гладких щеках, и особенно к ласковой улыбке, с которой он смотрит в ответ. Орон не знал, как выразить благодарность за надежду, которой теперь жил. Вместо жгучей отравы ненависти, которая разъедала его сердце перед тем, как он попал к людям, теперь он чувствовал только трепет будущего чуда. Этот человек спас его братьев! Этот человек способен отправить все его племя к свободе, одного за другим!.. Как жаль, что кентавры должны ненавидеть его, чтобы не выдать спасительную тайну… Они ведь могут любить столь же неистово, как и ненавидеть. И благодарность кентавров идет из самого сердца, а ее искренность и сила чувства даже у людей считается целительной. Он слышал, люди верят, будто любовь кентавра способна воскресить из мертвых, но Орон не знал наверняка. Где бы они встретили того, кто полюбит двуногого? Ни один человек не был достоин такой чести. Но теперь, глядя на Жана-Луи, он сомневался, что это так уж невозможно. - Наклонись ко мне, - сказал ему Жан, и Орон подогнул под себя передние копыта, чтобы опуститься перед ним на траву. Теперь он стал ниже, и Жан вправил цветок сирени ему над ухом, пристально глядя в глаза. Орон не знал, что он видит, и видит ли огонь, пылающий в нем? Видит ди Жан, как страстно он благодарен? Что он готов на все! - Я не остановлюсь в следующий раз, - сказал Орон. Он знал, что придет первым. А потом пройдет гарцующим шагом перед ненавистными зрителями, сделает все, что захочет Ти-Жан, чтобы впечатлить людей. Жан провел рукой по его смуглой щеке, склоняясь ниже. На алых губах мелькнула улыбка – одновременно нежная и опасная, каким был он сам. Орон смотрел на его губы, боясь представить их вкус. Будут ли они столь же сладкими, какими были на вид, или его ждет укус вместо ласки?.. Но они оба вздрогнули, когда сбоку щелкнул затвор и мелькнула вспышка. Жан удержал его за плечи, потому что Орон хотел тут же вскочить и растоптать чужака в кустах. - О, это всего лишь фотограф! Мы будем на обложке журнала, не обращай внимания. Он только сделал снимок, я и забыл, как много их на трассе. Потом рассмеялся в ответ на вспыхнувший дикий взгляд и сел на спину. - Люди умеют сохранять бесценные моменты в памяти, Орон. *** Девица смотрела на него тем же оценивающим взглядом, какой был у Жана-Луи на ярмарке. Но кроме восхищения в ее глазах Орон читал странную досаду. Она не стала заходить в его просторный загон, какое-то время наблюдая молча. Потом, словно набравшись смелости, заявила: - Даже такое глупое животное, как ты, не заслуживает, чтобы твои фаршированные потроха выставляли на обеденный стол! Ни один мускул не дернулся на его лице. Орон умел быть несприступной скалой. - Вы наивны как дети, а мой братец использует вас. Как использовали все жокеи. Одна и та же сказка о восточных полях, одни и те же печенья по вашим рецептам, все ради славы, денег и самого главного… - Не утруждай себя, - перебил Агнесс кентавр низким глубоким голосом. – Я верю Жану-Луи. - Еще бы! Он выглядит юным и красивым, не так ли? Он может очаровать не только людей, но и таких тварей, как вы. А ведь он гораздо старше. Сколько кентавров прошло через его конюшни? Не слишком ли Ти-Жан молод, по-твоему, для своих успехов? Орон на этот раз действительно обратил на нее внимание. Она поежилась от тяжелого грозного взгляда, но нашла в себе силы даже усмехнуться: - А ведь это ваши слезы творят чудеса. Секрет, который знают только жокеи д’Аркур. Он уже заставил тебя пролить этот волшебный эликсир? Кентавр оказался у двери быстрее молнии, Агнесс не успела бы даже отпрыгнуть и упасть, он схватил ее руку сквозь перекрестные кованые прутья. - Так ты готова предать даже брата ради моих слез? – С презрением спросил он. Такой хрупкий человек, еще мягче и нежнее Жана, Орон чувствовал ее дрожь, но взгляд был столь же холодным, как у него, а столько яда в словах! - Почему же предать, разве это плохая сделка? - она раскрыла перед ним ладонь с мусором, собранным из зала, где Жан-Луи с извращенной сентиментальностью хранил украденные у кентавров «сокровища». Те, что ни один кентавр не отдаст добровольно. Кольцо с лунным камнем, ивовый браслет сплетенный их тайным узором, отрезаная косичка, пахучий медальон, в котором Илейя прятала редкую еловую смолу, собранную в ночь соединения Сириуса с восточной звездой… - Разве все это не стоит ни одной твоей слезинки, животное? – Спросила Агнесс уже без страха. Потому что видела этот страх теперь в его глазах, видела, как он не может прикоснуться к уликам, уничтожающим все надежды и мечты. Орон едва устоял на ослабевших ногах, пытаясь не опуститься перед ней на колени, как днем опускался перед ее братом. Все силы отняла эта боль, настолько резкая и невыносимая, что даже ненависти в нем не осталось. Он только чувствовал, как едкие разъедающие болью слезы застилают глаза. *** Орон не сомкнул глаз до утра, но встретил Жана с неизменной осанкой. Он даже заставил себя притвориться, а ведь кентавры не способны на ложь, в отличие от людей! Слишком прямолинейны и благородны для человеческих мерзостей. Но теперь Орону было все равно, он уже пал достаточно низко, чтобы переживать о своей гордости. Его не смутила и картинка, из тех, что делают люди. Они ловят мгновения жизни точно также, как волшебных существ из древних легенд. И превращают их вместо уникального образа в памяти в пошлое развлечение на потеху публики. На фото он стоял на коленях перед Жаном-Луи, а тот обхватил его лицо, почти касаясь губ. Орон ненавидел себя теперь за тот влюбленный взгляд, теперь его не сотрешь из прошлого, теперь его позорное подчинение видели сотни людей! Но он сможет сделать это снова – пройтись перед людьми, позволить себя оседлать, даже скакать через рвы и ямы, усадив на спину чудовище с руками, испачканными кровью его братьев. А потом уничтожить д’Аркура, растоптать, превратить его хрупкое тело в прах! Орон даже подумал, что сможет вытащить его гнилое сердце из груди и съесть его в память об убитых им кентаврах! Жан-Луи ведь не просто убивал, он уничтожал их души. Он заставлял их верить в чудо, возносил на вершину счастья и надежд, а потом бросал на дно отчаяния. С ним такой фокус не пройдет – Орон уже был на дне. И он сделает все, чтобы утащить туда Жана. Должно быть, его всадник что-то почувствовал, когда он отказался от предложенного ему утром угощения. Слова, что Жан сделал это своими руками, потому что не доверяет сказочные рецепты своим поварам, вызвали еще больше отвращения к медовым орехам. Он не доверяет поварам орехи, но доверит приготовить мясо Орона, когда придет его час? - Неужели ты боишься? – Спросил его д’Аркур, сидя на его спине. Он вдруг обнял его сзади, прижимаясь к коже щекой, а ладонями накрыв вздымающуюся грудь. Так крепко, что наверняка чувствовал биение его сердца под линией жизни. - Не бойся, твои братья ждут тебя в Восточной долине, мой друг. Орон вздрогнул от острого спазма боли. Кололо в груди в том месте, где Жан держал руку, горячей, страшной болью отчаяния. Иногда ему казалось, что он успел полюбить этого жалкого человека, и теперь нужно выкорчевать любовь из сердца. Но Орону слишком сильно хотелось верить, так сильно, что ненависть исчезала в судорогах надежды. И вот он готов унизиться снова, готов услышать от д’Аркура любые оправдания, лишь бы не страдать так сильно… Он думал об этом, когда скачки начались. Он слышал, как другой кентавр упал в ров, поскользнувшись копытом на глине, и слышал хруст его костей. Жокей упал в воду, и по тому месту проскакал другой всадник. Слишком жестокое развлечение, самые опасные скачки, где половина животных даже не дойдет до финиша. Орону не нужно было говорить с другими сородичами, он мог передать свои мысли взглядом. И они решили, что к финишу не придет ни один всадник. Может быть, тогда люди оставят их лес в покое. Решат, что сказки кончились, а волшебство не стоит их драгоценных человеческих жизней. Это единственное, что Орон мог сделать для своего племени. И он понес Жана прочь с трассы, через цветущий весенний лес, благоухающий свежестью, осыпающийся на сочную траву лепестками вишни и магнолий. Жан держался крепко, он был лучшим наездником, но даже он не смог бы остаться на спине кентавра, который бы этого не захотел. Орон сбросил его с себя, и когда Жан упал навзничь, он не сразу смог вдохнуть выбитый из легких воздух. Орон опустил копыто ему на грудь. Не давил, только поставил сверху, глядя в глаза. Он все еще надеялся на что-то, надеялся увидеть в лице Жана оправдания или страх, который его выдаст. Но Жан, наконец придя в себя от удара, обхватил его копыто на своей груди. - Раз ты все же решил убить меня, знай… Ты - самое прекрасное творение на Земле. А потом он потянул копыто к своим губам и поцеловал. - Я пошел бы на все, чтобы исполнить обещание, - добавил Жан. Орон резко одернул ногу. Жан смотрел на него с земли так, будто считал принять смерть от его копыта великой честью, но Орон больше не верил чудовищу. Он ненавидел его. За хитрость, коварные речи, сладкую манящую улыбку. И чувствовал, что лучше сам станет диким зверем, чем снова поверит этой волнующей лжи. - Докажи! – плюнул он. Орон усмехнулся от своей мысли. Он думал, что падать ниже будет некуда? О, нет, дна презрения к самому себе он еще не достиг. - На что ты готов пойти, чтобы доказать эту свою любовь, Жан-Луи? Он подтолкнул его копытом, слегка, раздвигая колени. И Жан сел на траве, в ужасе глядя на него в ответ. Орон прекрасно понимал, что любовь с кентавром для человека смертельна. Такой ужасной смерти удостаивались только самые презренные люди, когда попадали в племя в попытке угнать их детей. Их крики были слышны на весь Нормандский лес. Жан побледнел, явно не веря, что милый друг, которого он кормил с рук каштанами и пирогом, теперь ждет от него невозможного. Но потом на его губах снова появилась знакомая улыбка – отчаянная, злая, и соблазнительная одновременно. Как в тот момент, когда Орон не знал, что он на самом деле хочет – ударить его или поцеловать. - Хорошо. Если ты хочешь… я все сделаю. Я сделаю это сам. Я… - Да, хочу, - перебил его Орон. И смотрел, как Жан, не сводя с него взгляда, снимал сапоги и бриджи, оставшись во фраке с торчащим шелковым шарфом. А потом сделал к нему шаг, отчего Орону самому захотелось попятиться, и опустился на колени у задних ног. Орон почувствовал прикосновение к члену, сначала осторожное, потом смелее. Жан обхватил его двумя руками, потому что пальцами одной руки не смог бы обхватить его член. И тем более провести по всей длине. И этого все равно было мало. Сначала щекотное ощущение переросло в зуд, а злое желание – в вожделение. Орон подумал, что хотел, чтобы все было иначе. Он хотел тех нежных поцелуев, которых у них не было, осторожных касаний, он даже позволил себе представить, как легко удержал бы Жана, прижимая к себе спереди, чтобы целовать его даже на бегу, чувствуя его возбуждение животом, нежное влажное прикосновение человеческого естества… Орон отошел в сторону, уходя от недостаточной ласки, а затем подхватил Жана за пояс и грубо бросил его животом на толстый ствол поваленного дерева. - Так ты снял бриджи, чтобы не испачкать их? - спросил он, удивляясь собственной жестокости. А потом задрал его дурацкий фрак, оголяя ягодицы. Он забрался копытами на тот же ствол, надеясь, что у Жана хватит ума самому себе помочь. Если он не направит его член в себя сам, Орон не удержится и просто насадит его на себя и убьет с первого же вторжения. Но потом почувствовал, как влажные пальцы взяли его за головку, это казалось слишком, мучительно медленным, но он удержался и позволил ему делать все самому, чтобы растянуть удовольствие. Жан не достоин быстрой смерти, он должен сполна ощутить вкус любви кентавра, которой пытался добиться обманом. К тому же он ведь сам предложил доказать свою преданность! Головку мучительно сжало вокруг горячей узкой плоти. Орон услышал только выдох, полный боли, но Жан не остановился, дернулся под ним, позволив продвинуться дальше. Кентавры не ели мяса, но Орону показалось, будто он чувствует его вкус на языке. Соленый, металлический вкус сочного, нежного мяса, которое хочется разорвать зубами. Он медленно толкнулся дальше, и на этот раз Жан не удержал длинного стона. Не удовольствия, а агонии. Как будто кентавр пожирал его заживо, и это… был самый прекрасный звук, который ему доводилось услышать. Он не знал, что люди могут стать такими нежными, послушными и уязвимыми, стоит только подмять их под себя. И он перестал себя сдерживать, вырывая из Жана эти чудесные стоны. Иногда он входил полностью и ему казалось, что он вторгся слишком глубоко. Но сопротивления Орон больше не встречал – плоть принимала его влажно и горячо, пуская в себя с трепетом и пульсирующей дрожью. На какой-то миг он даже забылся, как будто занимался любовью с тем, кого обожал всей душой, и тогда перед его глазами появилось то красивое лицо с ямочками на щеках от ласковой улыбки. Орон застыл в ужасе. Он больше не слышал ни стонов, ни тяжелых выдохов на излете, поэтому отстранился, не решаясь посмотреть вниз. Растерзанный Жан лежал поперек ствола, пальцы безвольно касались травы, часть которой он вырвал, когда пытался под ним удержаться. А вокруг были разбросаны прямоугольники с картинками. Те самые, которые люди умеют делать, поймав мгновения. На первом фото был их не случившийся поцелуй, а на других… Орон склонился, подбирая бумагу трясущимися руками, потому что на них были знакомые лица его братьев. Они все – все исчезнувшие из леса кентавры стояли где-то среди полей, обрамленных горами. Все вместе, хотя угоняли люди их в разные года. И рядом с ними был Жан-Луи. Орон, боясь поверить, вглядывался в их лица. Тоннер стал выше и крупнее, чем он помнил, а Кай отрастил волосы до плеч. Керван обнимал Илейю, запястья которой были увиты знакомыми браслетами специального фамильного плетения… Он бросил фотографии, падая на колени рядом с Жаном, боясь к нему притронуться. Потом перевернул его и подхватил на руки. Фрак едва прикрывал голые ноги с кровавыми потеками, а белый платок на шее теперь сливался с неестественно бледной кожей лица. Орон прижал к себе хрупкое тело, чувствуя, что вот сейчас действительно готов умереть. Не в тот раз, когда считал кентавров убитыми, потому что с их смертью давно смирился, тогда его ранил обман Жана, ранивший его чувства. А именно сейчас, когда он самым жестоким образом убил свою любовь. Он держал его на руках, зажмурившись. Потом, не в силах сдерживаться, разрыдался. Агнесс досталось две слезинки, а теперь же его щеки горели от потока обжигающих слез. Они падали плавленым серебром на лицо и шею Жана-Луи, растекаясь по коже причудливыми узорами прежде, чем испариться, как летняя роса на рассвете. И с каждой каплей Орон склонялся ниже, надеясь умереть вместе с ним. Он не достоин жить после того, что сделал. Не достоин ни вернуться в лесное племя, ни тем более получить свободу на полях среди гор. Он готов отказаться от всего, лишь бы Жан смог жить… пусть потом ненавидит его, пусть убьет своими руками, или отдаст живодерам… - Остановись, - расслышал он тихий голос и замер, боясь шелохнуться. – Иначе ты потеряешь все волшебство. Орон боялся открыть глаза, но почувствовал прикосновение к своей щеке. Жан вытирал ему слезы, размазывая влагу испачканными в земле пальцами. - …и тогда не сможешь уйти на восток. Он прижал человека крепче. Щекой к тому месту, где так больно билось сердце. Он не хотел останавливать слезы. Они должны смыть кровь с белой кожи, смыть все следы того, что он сделал. Пусть Жан заберет их все. Пусть живет вечно. Будет здоров и счастлив, лишь бы снова увидеть на его лице нежную и отчаянную улыбку. Даже если он сам умрет, как кентавр. Рано или поздно все сказки подходят к концу, плевать! - Я готов к смерти, - глухо сказал Орон. - Ты не умрешь, - Жан говорил уже увереннее и попробовал отстраниться. – Тебе придется остаться среди людей, если ты перестанешь быть кентавром. Племя не примет тебя, как двуногого. Он открыл глаза, встречая его взгляд. Теперь глаза Жана не казались ему холодными, просто они отражали небо. И сейчас в них было только солнце и его собственное отражение. - А ты? – Спросил Орон. – Ты сможешь меня простить? И прежде, чем Жан ответил, он добавил: - Ты примешь меня? Лицо Жана снова сияло красками жизни, и на его ярких губах расцвела знакомая улыбка – ласковая и острая одновременно. - Ты слишком нравишься мне, как кентавр. Я не знаю, каким человеком ты станешь. Орон встал, удерживая его на руках. Как в его прежних мечтах, Жан обнял его за шею, обхватив ногами. Он подумал, какой скандал они учинят, если он довезет своего всадника до финиша в таком виде. - Я останусь тем, кто будет тебя любить. *** Агнесс хотела погладить нового коня, но он с ревом отшатнулся от ее руки и едва не встал на дыбы. - Какой красавец! – она отошла подальше, любуясь. – Но выглядит диким. Такого трудно будет продать. Жан провел рукой по гладкому каштановому боку, который на солнце отливал золотом. - Ты права, Орельен предан только мне. Придется оставить у себя. Агнесс не видела брата после тех ужасных скачек. Говорят, из-за страшной трагедии гонки с кентаврами теперь запретят. А лес со временем очистят от чудовищных животных. А Жан выглядел прекрасно: свежим, как обычно идеально одетым даже после конной прогулки, миловидным и совсем юным. Впрочем, она и сама успела собрать свою каплю волшебства, ей не на что было жаловаться. Разве что жаль, что сказки рано или поздно кончаются, даже те, что длятся три столетия.