THE SYSTEM | СИСТЕМА

Щелчок замка встретил привычным тихим шорохом — звуком, который обозначал долгожданное завершение дня, тишину, мягкость диванных подушек и тот самый тяжёлый выдох, говорящий вместо слов: «Ещё один день прожит. Ещё десяток чьих-то судеб спасён». Эбби, не глядя, шлёпнула ладонью по выключателю у стены, и просторная квартира с видом на Нью-Йорк медленно наполнилась мягким янтарным светом, словно приветствуя хозяйку и приглашая её наконец переступить порог. Дома, как обычно, пахло диффузором с бергамотом, сожжённой утром палочкой пало-санто и почти стерильной чистотой. Потому что привычного значения этот дом не имел: здесь почти никогда не готовили ничего, кроме кофе, эти стены никогда не слышали детских радостных визгов и громких семейных разговоров, а свет здесь редко зажигался раньше десяти вечера — просто потому, что зажигать его было некому. Это уже давно перестало быть жертвой ради работы. Это просто стало формой жизни, в которой ты сначала спецагент ФБР Эбигейл Андерсон, а уже потом — живой человек. Она тяжело рухнула на широкий пуф в коридоре — тот самый, что существовал исключительно для таких моментов. Нелепо мягкий, огромный, обнимающий тело вместо чужих рук — он совершенно не вписывался в строгий интерьер квартиры. Выглядел так, будто его случайно притащили сюда из другого мира — того, где мебель не обязана иметь каркас и правильную форму, где ей не нужно выглядеть практично или дорого; достаточно лишь того, как она ощущается, когда ты касаешься её. И этот бесформенный комок из шариков и серой велюровой ткани ощущался как тепло, которого иногда отчаянно не хватало внутри. Прямо так, сидя в нём, Эбби закинула одну ногу на колено и в этой совершенно дурацкой позе — абсолютно не соответствующей её должности и вечно серьёзному лицу — принялась расшнуровывать тугие берцы. Закончив, она сунула ноги в мягкие домашние тапочки с рисунком котят. Ещё один идиотский элемент этой квартиры, но любимый и дорогой сердцу, потому что их подарил Лев. Он мог бы подарить ей хоть крылышки феечки, и Андерсон, не моргнув, надела бы их прямо поверх рабочей формы. Потому что именно такие глупые подарки напоминали ей, что она всё ещё для кого-то важна, всё ещё кем-то любима — даже если дома и в груди у неё пусто, как на станции Сити-Холл поздним вечером, когда последние туристы расходятся по вагонам и подземка на несколько минут остаётся совершенно безлюдной. Она прошла на кухню, привычным жестом выложила на стол жетон, телефон, сняла с пояса кобуру, разрядила табельный пистолет — и ещё на пару сотен граммов перестала быть спецагентом в режиме боевой готовности. Щёлкнула кнопкой кофемашины, услышала знакомое гудение, которое в этой квартире звучало вместо простого «С возвращением», и лениво побрела в спальню, чтобы стащить с себя тугой топ и влезть в самую растянутую толстовку из тех, что выдаст её безукоризненно организованный шкаф. Спальня встретила её тем же аккуратным порядком, который в целом не сложно поддерживать, когда ты существуешь в пространстве лишь несколько часов в сутки — ровная линия матовых створок шкафа, постель, заправленная без единой складки, тусклый свет прикроватной лампы, который ложился на тёмный паркет мягкими пятнами. Эбби на ходу подцепила чёрную майку вместе с краем тугого спортивного топа, и одним движением стянула вещи через голову. Ткань на секунду застряла на плечах, пропитанная едва уловимым запахом порошка и кислой влажностью пота — тем самым флёром долгого дня, который провели в бронежилете, под едкими флуоресцентными лампами кабинетов и холодными кондиционерами служебных машин. Она бросила одежду на край кровати и на мгновение задержала взгляд в зеркале. В отражении её встретило обычное рабочее тело — широкие и плотные плечи, будто бы вырезанные из грубого дерева, тяжёлые руки, с выступающими жилами, которые тянулись вдоль предплечий тонкими синими линиями. Кожа была усыпана мелкими веснушками и следами старых историй: тонкие белые полоски, оставшиеся от порезов, тёмные пятна от не сошедших синяков, едва заметный шрам от пулевого ранения в плечо, который давно перестал болеть физически, но так и не исчез ни с тела, ни из памяти. Они выглядели как записи в каком-то странном личном журнале — короткие заметки о тех днях, когда что-то пошло не так. В её жизни их было слишком много, и всё равно она никак не могла привыкнуть. Эбби провела пальцами по щеке и задержалась на тонком неровном шраме, пересекающем кожу возле левой скулы. То мгновение, когда тупое лезвие полоснуло по лицу, она запомнила не столько болью, сколько внезапной мыслью: жизнь может оборваться всего лишь от одного случайного действия человека, который больше не видит для себя других выходов. Со временем шрам побледнел, но всё равно оставался заметным — тонкая линия, которая делала её выражение чуть жёстче, чем, возможно, было на самом деле. На глаза спадала прядь волос пшеничного цвета, выбившаяся из тугой косы; брови были нахмуренными уже будто бы по привычке, а светлые глаза, которые Лев так часто сравнивал со штормовым океаном, сейчас выглядели как две тусклые лампочки, не дающие нужного света. Кофемашина протяжно звякнула, будто напоминая, что пора начать свой стандартный вечер — кофе, телевизор, тишина. Эбби наспех стянула тактические рабочие брюки, швырнула одежду в корзину для белья, как ненавистную проблему для будущей версии себя, нырнула в широкую толстовку и новенькое, едва ли поношенное трико. Выключила свет и направилась на кухню, на ходу распуская тугую косу. Она сделала всего несколько шагов по коридору, когда из глубины квартиры донёсся тихий звук — почти незаметный для любого другого человека, но не для натренированных рефлексов и привычки контролировать каждый шорох в этих стенах. Тем более тот, который она точно не создавала сама. Мягкий стук керамики о каменную столешницу. Тело среагировало раньше, чем мозг успел окончательно осознать происходящее: рука автоматически дёрнулась к поясу в поисках пистолета, которого там, конечно, уже не было. Эбби замерла, прислушиваясь, прижалась плечом к стене, пытаясь увидеть или услышать хоть что-то, что подготовит её к дальнейшему развитию событий. Ещё один звук, как подтверждение, в котором уже никто не нуждался, разрезал пространство — кто-то шумно отхлебнул из кружки, даже не пытаясь сделать это тихо. И именно это — отсутствие попытки скрыться — сбивало Андерсон с толку ещё больше. В состоянии напряжения, когда каждая мышца готова атаковать или бежать, она сделала тихий, медленный шаг на кухню. За кухонным островком, на высоком барном стуле, сидел почти бесформенный человеческий силуэт. Чёрная мешковатая толстовка с наброшенным капюшоном скрывала лицо и тело, невозможно было сразу понять — парень это или девушка. Фигура была узкая в плечах, почти истощённая. Эбби тут же скользнула взглядом по столу, где уже, конечно же, не было ни телефона, ни пистолета, ни магазина с патронами. Следом взгляд опустился на руки, сжимающие белую пузатую кружку с кофе — тонкие длинные грязные пальцы, венистые кисти, торчащий кусок татуировки на правой руке. Мозг автоматически подмечал каждую деталь по профессиональной привычке. — Хороший у тебя кофе, — прошуршал хриплый низкий голос. До того прокуренный, что Андерсон на автомате присвоила силуэту мужской пол, но следом голова поднялась, и их глаза встретились. И всё-таки это оказалась девушка. Зелёные блёклые хрусталики уставились на неё в полумраке кухни. Веки уставшие, тяжёлые, под глазами залегли тёмные синеватые тени, длинные ресницы, густые тёмные брови, на правой — поперечный шрам, ещё один отличительный знак. Лицо осунувшееся, щёки впалые, кожа бледная, усыпанная веснушками, которые больше походили на брызги грязи, чем на естественные пятнышки, маленький аккуратный нос, чётко очерченный контур сухих потрескавшихся губ и ещё один небольшой шрам на верхней губе слева. Волосы тёмные, рыжеватые, спадающие на лицо небрежными грязными прядями, длиной выше плеча. Эбби фиксировала всё, каждую черту. Бродяжка? Как обычная бездомная умудрилась проникнуть в охраняемый жилой комплекс? Да ещё и попасть прямиком в квартиру спецагента ФБР? Девушка смотрела на Андерсон в упор — долго, неподвижно, так, словно видела её уже десятки раз и потому больше не находила в этом лице ничего, что стоило бы изучать или хотя бы замечать; она будто бы просто отмечала её присутствие в пространстве, не более. — Кто ты такая? — спросила Эбби ровным голосом, выработанным, вбитым в тело часами тренировок, когда тебя учат держать интонацию под контролем так же, как дыхание и мышцы, не показывать резкой реакции раньше времени, не выдавать напряжение, если перед тобой ещё нет прямой угрозы. Девушка глухо усмехнулась. Её плечи дёрнулись ленивым, почти расслабленным движением, и она снова отпила из кружки, нарочито шумно, с тем самым раздражающим присёрбыванием, которое звучало по нервам, как наждак по голой коже. — А ты меня не помнишь? — наконец спросила она. И одним движением скинула капюшон назад, подставляя лицо под тёплый янтарный свет ламп. Эбби прищурилась. Взгляд её стал жёстче, точнее, и в голове сразу же заработала привычная машинерия памяти, перебирая лица, задержания, ночные рейды в наркопритоны, бесконечные протоколы, десятки людей, которые проходили перед ней за годы службы — воспоминания перелистывались быстро, нервно, как огромный фотоальбом, который кто-то лихорадочно потряхивал в поисках одной-единственной фотографии, не задерживаясь на страницах дольше секунды. Пока вдруг среди этой лихорадочной череды кадров не возник тот самый — неподвижный, застывший, болезненно узнаваемый. Это было большое дело, настолько заметное и неудобное, что городская полиция почти с облегчением переложила его на федералов, буквально швырнув папку на стол со словами о том, что убит крупный бизнесмен, связанный с государственными контрактами, а значит, формально это уже не их юрисдикция, и пусть теперь этим занимаются те, у кого на погонах другие буквы. Тогда Андерсон едва успела вылезти из академии, и её двадцать четыре года ощущались не возрастом, а каким-то странным промежутком между тем, кем она была, и тем, кем от неё уже требовали быть: за плечами стояла армия, строгая дисциплина военной школы, два образования, добытых бессонными ночами и упрямством, год работы в полиции и пара весомых дел, которые ей удалось вытянуть благодаря тому самому почти неправильному способу смотреть на вещи, — и вот она уже в полевом офисе Нью-Йорка, куда её почти насильно втолкнули из-за нехватки людей, и в тот же день на стол перед ней упало это дело, поданное таким тоном, будто речь идёт не о расследовании убийства, а о неприятной бумажной рутине, до которой у «настоящих» агентов просто не доходят руки. Папка оказалась тонкой до абсурда, худой, как блины, которые по воскресеньям пекла подруга её отца, Марлин, и в этом было что-то почти издевательское: несколько сухих страниц, минимальная информация, отсутствие улик, которые никто будто бы и не пытался искать всерьёз. Тело нашли прямо в его офисе, орудия убийства на месте не оказалось. Судмедэкспертиза извлекла из тела пули и достаточно уверенно определила источник — старый револьвер, тип оружия, который сегодня почти не используют, а значит, цепочка расследования, вместо того чтобы идти вперёд, неожиданно повернула назад. Эбби тогда поступила именно так, как когда-то учил её отец, объясняя, что иногда расследование напоминает медицинский осмотр: если не удаётся найти причину с той стороны, где её все ищут, нужно просто перевернуть тело и посмотреть с другой. И именно этот обратный путь привёл её к закрытому делу о домогательствах и сексуальном насилии, которое уже несколько лет пылилось в архиве, где имя убитого — Дэвида Горсмана — стояло в строке обвиняемых, а в строке итогов значилось короткое, почти стерильное слово «оправдан», вынесенное присяжными после громкого, но быстро забывшегося суда. После этого в публичном пространстве не появилось ни одного нового заявления, ни одного скандала, ни одной жалобы, будто вся история просто растворилась, оставив за собой идеально чистую, почти подозрительно безупречную репутацию. И всё же в том аннулированном деле было что-то, что не давало Эбби покоя, какая-то деталь, слишком тихая, чтобы её можно было сразу назвать, но слишком навязчивая, чтобы о ней можно было забыть, и это ощущение тянуло её дальше, заставляя поднимать архивы, искать старые контакты, разговаривать с людьми, которые предпочли бы давно не вспоминать эту историю. Так она вышла на адвоката, того самого, который тогда защищал Горсмана и безупречно отработал свой шестизначный гонорар, и когда Эбби наконец задала ему вопрос о девушке из того дела, он лишь откинулся в кресле с ленивой, циничной усмешкой и произнёс слова, которые запомнились ей гораздо лучше любых протоколов: — Да просто очередная молоденькая шлюшка решила порезвиться за чужой счёт, — сказал он, пожав плечами так равнодушно, будто речь шла о какой-то мелкой бытовой неприятности. — Раздвинула ноги, потом, наверное, впервые в жизни сходила к гинекологу, а дальше всё как по сценарию: слёзы, крики «помогите, меня изнасиловали». Но вы же сами знаете, как это устроено в мире, агент Андерсон… — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталого презрения, чем злости. — Репутация всегда кричит громче слов. Его слова тогда неприятно резанули слух и нервы, не столько своей грубостью, сколько цинизмом человека, который слишком долго наблюдал, как работает система, и потому давно перестал испытывать по этому поводу какие-либо моральные сомнения. И всё же, как бы ни было отвратительно это признавать, в его словах действительно пряталась доля правды — холодной, жестокой и почти математически точной: в мире бюрократии репутация часто весила больше, чем чьи-то показания, больше, чем сомнения, больше, чем человеческие судьбы, которые оказывались по другую сторону этих аккуратно прошитых папок. Но людей, которые с таким порядком вещей были не согласны, в этом мире всегда находилось достаточно. Эбби тогда просто потянула за одну ниточку, и клубок начал разворачиваться сам, как будто только и ждал, чтобы его наконец-то распутали. Одно имя, вбитое в федеральную базу данных, рассказало между сухими строками больше, чем вся та тонкая папка, которую Андерсон всучили на входе в офис. ЭЛЛИ УИЛЬЯМС Возраст на момент проверки: 19 лет Последнее задержание: 3 года назад Зафиксированные правонарушения: мелкие кражи, распитие алкогольных напитков в общественных местах, акты вандализма, мелкое хулиганство. Дополнительные задержания: употребление контролируемых веществ, хранение контролируемых веществ без рецепта, незаконная реализация рецептурных препаратов, оформленных на третьих лиц. Список был длинным, но при этом странно поверхностным, будто перед ней находилась не криминальная биография, а беспорядочный след подростка, который несколько лет подряд просто падал всё глубже, не имея ни сил, ни желания остановиться. А затем — тишина длиной в три года. Такой обрыв иногда означал, что человек просто исчез из поля зрения полиции, одумался, уехал, нашёл работу, начал жить заново. Эбби почти позволила себе эту мысль. Но следующая строчка в базе оборвала её так резко, словно кто-то захлопнул дверь прямо перед лицом. Медицинская информация (доступ ограничен): пациент состоит на учёте в психиатрическом диспансере. Диагностировано: посттравматическое стрессовое расстройство, тяжёлое депрессивное расстройство, эпизоды острого реактивного психоза, паническое расстройство. Отмечено в медицинских отчётах: эпизоды селф-харма, импульсивное поведение, склонность к аутоагрессии, нарушения сна, хроническое тревожное состояние. Эти строки выглядели сухими, почти бездушными, как любая запись в базе данных, но за ними угадывалась история, которая кричала куда громче любого отчёта баллистической экспертизы и любого найденного оружия. Иногда судьбы людей складываются в уравнения слишком быстро. Всё произошло стремительно, почти механически, так, как происходит всё, что заранее расписано протоколом и потому не оставляет пространства ни для пауз, ни для сомнений: ордер, короткий брифинг на улице, тяжёлые шаги по скрипучим ступеням, резкий толчок двери, и старый, потрёпанный дом мгновенно наполнился чужим дыханием, тяжёлым топотом ботинок, запахом холодного металла и напряжения, которое разлилось по комнатам быстрее, чем слова. Комната девчонки оказалась тесной и душной, пропитанной таким густым запахом затхлой ткани, дешёвого табака и застоявшегося воздуха, что лёгкие инстинктивно сжимались, будто пытаясь оттолкнуть этот запах обратно наружу, и первое, что хотелось сделать — это выйти, вдохнуть глубже, вырваться из этой липкой духоты, но времени на такие слабости не было, потому что руки уже двигались сами, переворачивая ящики, сбрасывая на пол книги, раздвигая старую мебель, проверяя матрас, шкаф, антресоли, пока тело девчонки не оказалось прижато к стене, скручено, зафиксировано, подчинено силе, которой она никак не могла противопоставить ничего, кроме слов. Она кричала, материлась, посылала их к чёрту с таким яростным упорством, будто каждое слово было последним оружием, которое у неё ещё оставалось, и среди этого потока брани всё время возвращалась к одному и тому же, почти упрямо, словно вбивая гвозди в доску: — Подонок получил по заслугам! Думаете, я была одна такая?! Её голос царапал воздух, резал слух, и всё же в этих словах звучало не оправдание, а какая-то дикая, обнажённая ярость, как будто всё происходящее было для неё не катастрофой, а продолжением давно начатой войны. Они уже почти вывели её из дома, когда на пороге появился мужчина. Высокий, тяжёлый в плечах мужчина лет пятидесяти стоял на пороге так неподвижно, словно его тело на секунду перестало принадлежать времени, и казалось, что за последние часы из него медленно выжали весь живой цвет — из кожи, из взгляда, из самой осанки — оставив только сероватую бледность и тяжёлую усталость в глазах, которая появляется у людей, уже успевших мысленно пройти через конец и теперь просто ожидающих, когда он окончательно догонит их в реальности. Он услышал имя — Дэвид Горсман, — и в этот момент всё внутри него будто окончательно сложилось. Он ничего не спрашивал. Ни о чём не уточнял. Он лишь медленно поднял руки, вытянув их перед собой с таким спокойствием, которое редко встречается даже у людей, привыкших к оружию, приказам и тем секундам, когда решение нужно принимать быстрее, чем успевает подумать голова. — Это был я, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но удивительно ровно, словно эти слова давно уже отлежались внутри него, были произнесены мысленно десятки, если не сотни раз, и теперь просто нашли путь наружу. — Это я его убил. Револьвер в моей комнате. Проведите экспертизу — порох, отпечатки. Я ничего не стирал. Даже рубашка с каплями его крови лежит в пакете на антресоли. Он говорил спокойно, почти буднично, перечисляя детали так же просто, как человек перечисляет инструменты в ящике мастерской. — Это не Элли. Отпустите мою дочь. Он даже не пытался отрицать очевидное, и чем дольше он говорил, тем яснее становилось, что этот момент не был для него неожиданностью; напротив, он выглядел человеком, который давно ждал именно этого дня и готовился к нему с той же тщательностью, с какой судмедэксперт готовит отчёт: не тронул оружие, не смыл кровь, оставил улики на своих местах, позволил каждому следу лежать там, где он упал, чтобы ни один обвинительный палец не смог повернуться в сторону девочки. И когда его слова наконец закончились, в доме повисла странная, тяжёлая тишина, вырастающая, когда привычный порядок вещей вдруг ломается и никто не знает, что делать дальше, потому что ни один агент не привык видеть преступника, который сам выходит навстречу наручникам, поднимает руки и спокойно предлагает себя системе. Эбби первой сдвинулась с места. Она сняла наручники с пояса, металл тихо звякнул в ладони, и шагнула вперёд, чувствуя, как напряжение стягивает мышцы спины и плеч, как тело автоматически выстраивает дистанцию, угол обзора, возможные траектории движения, хотя мужчина перед ней стоял неподвижно и даже не пытался сделать ни шага в сторону. — Джоэл Миллер, вы арестованы за преднамеренное убийство Дэвида Горсмана, — произнесла она чётко, так, как учат произносить эти слова в академии, когда каждую фразу повторяют десятки раз, пока она не начинает звучать одинаково в любой ситуации. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет частного адвоката, вам предоставят государственного. Вам ясны ваши права? — голос Эбби ни на секунду не дрогнул, даже тогда, когда холодный металл наручников сомкнулся на запястьях мужчины с сухим, окончательным щелчком, который всегда звучит одинаково — коротко, бесповоротно, как точка, поставленная в чужой судьбе. — Да, мне всё ясно, — спокойно ответил он с уставшим видом человека, который уже принял цену своего решения; напоследок он лишь повернул голову через плечо и посмотрел на дочь взглядом, в котором сожаление смешивалось с чем-то более глубоким и тихим, чем страх. — Прости, малышка. И именно в этот момент в худеньком теле девчонки будто что-то лопнуло. Это не было постепенным надломом — скорее резким, почти физическим треском внутри, как если бы хрупкая кость не выдержала слишком долгого давления. Она рванулась вперёд так внезапно, что на секунду даже воздух в комнате будто споткнулся об это движение, и из её горла вырвался звук, который уже трудно было назвать человеческим криком — это был рваный, захлёбывающийся вопль, больше похожий на вой раненого зверя, который вдруг понимает, что его окончательно отрывают от единственного существа, за которое он ещё держался. — Нет! — голос сорвался, треснул, разлетелся на хриплые осколки. — Не забирайте его! Папа! Она билась в руках агентов, тонкая, болезненно хрупкая, как будто её тело состояло не из мышц и костей, а из одних только острых углов — выступающие ключицы, слишком тонкие запястья, худые плечи, которые дрожали от напряжения так сильно, что казалось, ещё немного, и они просто рассыплются под собственным весом. — Папа! ПАПА!!! Её голос рвался всё выше и выше, превращаясь в истерический, раздирающий горло визг; слова путались, дыхание сбивалось, и между криками прорывались хриплые, беспомощные звуки, как будто лёгкие не успевали за тем отчаянным количеством воздуха, которое требовал этот крик. Двое агентов перехватили её руки, рванули назад, скрутили, и через секунду её ломкое тело уже оказалось на полу, придавленное тяжестью чужих коленей и ладоней, которые фиксировали плечи и ноги, пока холодный металл наручников окольцовывал запястья, окончательно превращая её беспорядочные, рваные движения в бесполезные судорожные рывки. Она билась под ними так, будто пыталась вывернуться из собственного тела, будто если бы смогла дотянуться до отца хотя бы пальцами, всё происходящее вдруг перестало бы быть правдой. Эбби помнит, что до хруста сжала челюсть, пока вела мужчину в наручниках на выход. Он не оборачивался назад, не смотрел на дочь — вероятно, не мог или не хотел видеть её такой напоследок, или не хотел потерять самообладание следом за ней. И тогда Андерсон оглянулась будто бы вместо него. И встретилась с ней глазами. Девчонка лежала на животе, с руками, вывернутыми за спину, прижатая к полу двумя мужчинами в форме, волосы растрепались и липли к мокрым от слёз щекам, грудь ходила рывками, будто каждый вдох приходилось буквально выдирать из воздуха, но взгляд её оставался неподвижным, жёстким, прикованным к Андерсон с такой яростью, что казалось, этот взгляд прожигает пространство между ними. И именно это лицо Эбби запомнила сильнее всего. Бледное, искажённое плачем, с зелёными глазами, которые сквозь мутную пелену слёз смотрели на неё прямо, без малейшего колебания, и в этих глазах горело не отчаяние, не мольба — только чистая, обнажённая ненависть. — Я убью тебя! — хрипло выкрикнула она, срывая голос так, что слова превратились почти в рычание. — Я убью вас всех!!! И теперь, спустя шесть лет, эта девочка — такая же изломанная, худая, выцветшая, как сухая трава — сидела напротив Эбби на её кухне, пила кофе из её кружки медленными, неторопливыми глотками, терпеливо ожидая, когда воспоминание наконец сложится до конца, когда та самая картинка вспыхнет в голове Андерсон. И она вспыхнула. — Теперь ты вспомнила, — тихо произнесла она, чуть кивнув, словно отмечая завершение какой-то внутренней процедуры. — Давно не виделись, Эбигейл Андерсон. Она потянулась к карману толстовки, вытащила оттуда смятую пачку чёрных Marlboro, и небрежным, почти ленивым жестом швырнула её на стол, так, будто сидела здесь уже не первый час и давно успела присвоить себе это пространство. Пачка мягко ударилась о столешницу и остановилась рядом с кружкой. — Тебе лучше сделать кофе и для себя, — добавила она тем же спокойным, чуть хриплым голосом, от которого в воздухе будто оставался след табачного дыма, даже когда сигарета ещё не была зажжена. — Это будет долгий разговор.