THE SYSTEM | СИСТЕМА

Эбби стояла без движения, подняв пустые руки вверх ладонями и внимательно отслеживая каждый шаг спятившей девчонки, которая топтала грязными, потёртыми конверсами светлый ковёр её гостиной, расхаживая по комнате короткими нервными кругами и размахивая пистолетом так, словно тяжёлый металл в её руке был единственной вещью, удерживающей её от окончательного падения. Она старалась не цепляться взглядом за тёмные брызги крови на чужой подошве, старалась не задерживать дыхание слишком заметно, старалась изо всех сил сохранять видимость спокойствия, будто ситуация ещё не перешла ту черту, после которой вернуть контроль будет уже невозможно. Элли говорила почти без остановки. Слова вылетали из неё рывками, ломались, путались, иногда превращались в хриплый шёпот, иногда — в крик, и всё это звучало так, будто она не просто рассказывает историю, а вытаскивает из собственного тела куски памяти, которые слишком долго гнили внутри. — Он сдох в той тюремной камере, как дворовый пёс! — выкрикнула она, резко остановившись посреди комнаты и вскинув пистолет в сторону Эбби. — Истекал кровью, сгорал от боли, и рядом не было ни одной твари, которая хотя бы попыталась ему помочь! Её голос сорвался. — И он этого не заслуживал!!! Пистолет дрожал в её руке, и Эбби видела это движение — мелкое, нервное, едва заметное, но достаточно явное, чтобы понять, насколько тонкой становится грань между словами и выстрелом. — Элли, — тихо, почти осторожно произнесла Эбби, и собственный голос прозвучал для неё непривычно близко, словно это слово вдруг материализовалось между ними в воздухе и стало ещё одним хрупким предметом в комнате, к которому нельзя прикасаться слишком резко; на долю секунды она даже замерла, осознав, что впервые произносит имя этой девушки вслух, что до этого момента оно существовало для неё лишь в протоколах, в базах данных и в памяти, где лица подозреваемых и потерпевших лежат рядом с сухими строчками отчётов. — Пожалуйста… давай попробуем успокоиться. Просто сделай глубокий вдох. — Не надо мне приказывать! — сорвалась Элли, дёрнувшись вперёд так резко, что движение её тела разрезало пространство между ними, и Эбби почти физически ощутила, как холодное дуло пистолета вонзается ей в грудную клетку, хотя между ними всё ещё оставалось несколько шагов расстояния, и эта иллюзия давления была настолько ощутимой, что мышцы под рёбрами непроизвольно напряглись, готовясь встретить удар, который мог и не последовать. — Послушай… — Эбби заговорила медленно, осторожно прокладывая слова в густом, натянутом воздухе комнаты, словно человек, который на ощупь ищет тропу через минное поле. — Мы ведь ещё не закончили разговор, правда? Ты ещё не всё мне рассказала, у тебя ещё остались сигареты… и я всё ещё слушаю. Она слегка кивнула, как будто подтверждая собственные слова, и этот жест был почти незаметным, но достаточно уверенным, чтобы за него можно было зацепиться. — Так что давай просто… подышим. Вместе. Эбби медленно втянула воздух, глубоко, ровно, позволяя лёгким расправиться под рёбрами, как учат на тренировках, когда тебя готовят разговаривать с людьми на грани, ещё один вдох, и ещё, демонстративно спокойный, выверенный, будто дыхание может стать мостом между ними. И на третьем вдохе Элли, сама того не заметив, повторила это движение. Сначала неровно, с хрипом, будто воздух проходил через сжатое горло с трудом, а потом ещё раз, чуть глубже, и ещё. — Вот так… — тихо сказала Эбби, не меняя позы, не опуская поднятых ладоней. — Вот так, продолжай. Элли на секунду закрыла глаза, и в этой короткой темноте её лицо вдруг стало моложе, почти детским, как будто в этом жесте на мгновение проступила та самая девчонка, которую жизнь когда-то сломала слишком рано. Но уже через секунду веки распахнулись, взгляд снова стал резким, напряжённым, и рука с пистолетом дёрнулась вверх, будто ей показалось, что Эбби сместилась в пространстве, хотя та стояла всё так же неподвижно, как статуя, выточенная из напряжения и самоконтроля. — Я понимаю тебя, — сказала Эбби после короткой паузы, в которой слышались только два тяжёлых, сбитых дыхания. — Ты нихуя не понимаешь, — прошипела Элли, и её голос прошёлся по тишине комнаты, как скрип стекла. Но Эбби не дрогнула. Она продолжала стоять всё так же прямо, позволяя словам пройти через себя, и когда заговорила снова, её голос стал твёрже, глубже, как будто внутри него наконец нашлась опора. — Я понимаю тебя, — повторила она медленно, и каждое слово ложилось в пространство тяжело, почти через силу. — Я понимаю, что иногда этот мир умеет обходиться с людьми так несправедливо, что от этого перехватывает дыхание. И я прекрасно знаю, что система, которой я служу, слишком часто проходит мимо историй вроде твоей, превращая чужую боль в сухую формальность, в папку на столе, в очередную галочку в отчёте, которую можно закрыть и забыть. Эбби на секунду отвела взгляд в сторону, за спину Уильямс, позволив глазам на мгновение соскользнуть с напряжённой чёрной линии ствола, направленного ей прямо в грудь, словно даже этот крошечный жест мог дать её телу долю передышки, которой на самом деле не существовало, потому что каждый нерв под кожей продолжал вибрировать, ощущая тяжёлую возможность выстрела. — Посмотри на то фото, — сказала она медленно, поднимая руку и указывая пальцем в том же направлении, словно само движение требовало осторожности, как если бы воздух между ними был натянутым проводом, который мог оборваться от слишком резкого жеста. Элли коротко, недоверчиво хмыкнула и не шелохнулась, её плечи оставались напряжёнными, а пальцы вокруг рукояти пистолета сжались так сильно, что побелели костяшки, словно металл был не оружием, а единственной опорой, удерживающей её тело от окончательного распада. — Пожалуйста… просто посмотри, — повторила Эбби мягче, и в этом «пожалуйста» не было ни приказа, ни манипуляции, только чистая, искренняя просьба. Уильямс на секунду засомневалась, и это колебание прокатилось по её телу как едва заметная судорога: она медленно повернула голову в указанную сторону, но взгляд её двигался рывками, возвращаясь к Эбби и к глоку в собственной руке так часто, словно она боялась, что если отпустит эту точку хотя бы на секунду, мир вокруг неё окончательно потеряет форму. На фотографии, заключённой в строгую белую рамку, стояли двое: Эбби — с той же самой косой, только короче, и рядом с ней худой азиатский мальчишка с лицом, изрезанным глубокими шрамами, которые пересекали кожу грубыми линиями, как если бы кто-то пытался вырезать на нём карту страдания тупым ножом. Они оба улыбались, держали в руках огромные облака сахарной ваты, нелепо яркие на фоне трибун, и по размытому шуму людей за их спинами было понятно, что снимок сделан на каком-то стадионе, вероятно во время бейсбольного матча — в том странном, почти нереальном мире, где люди ещё умеют смеяться. — Это мой брат. Его зовут Лев, — тихо сказала Эбби. Элли почти сразу отвернулась от фотографии и снова уставилась на неё, нахмурившись так резко, будто сама мысль о чужой семье, о чужой истории, была для неё чем-то оскорбительным, неуместным, совершенно лишним в той буре, которую она принесла с собой в эту комнату. — Его история похожа на твою, — продолжила Эбби, и её голос стал тяжелее, словно каждое слово приходилось проталкивать через горло, наполненное воспоминаниями. — Я встретила его, когда только вступила в ряды полиции. Мы приехали на вызов соседей, которые жаловались на шум. И картина, которую я увидела тогда… она до сих пор стоит у меня перед глазами так ясно, будто я всё ещё стою в том доме, и всё это происходит прямо сейчас. Она на секунду втянула воздух, и этот вдох прошёл через грудную клетку медленно, как если бы рёбра были ржавыми петлями. — Его мать попала в секту религиозных фанатиков, людей, которые верили в несуществующую жрицу культа и приносили ей подношения из всего, что могли достать, включая собственных детей. Эти шрамы… — она коротко кивнула в сторону фотографии, — она нанесла ему сама. Кухонным ножом. Своими руками. Элли дёрнулась так резко, словно эти слова не просто прозвучали, а ударили её по лицу, и её дыхание сбилось, превратившись в короткие, нервные вдохи, а рука с пистолетом задрожала, будто металл вдруг стал тяжелее. Эбби продолжала говорить, не отводя взгляда, не давая себе остановиться, потому что остановка означала бы возвращение к стволу, направленному ей в грудь. — Когда-то моего брата звали Лили. Он также, как и ты, не хотел жить внутри этой системы, внутри этого больного культа, где людей ломают так, будто они куски сырого дерева. Он побрил голову, начал вести себя как мальчик и назвал себя Левом, потому что это было единственное имя, под которым он мог дышать. Она сглотнула. — Его мать, конечно, не приняла этого. Началась драка. Его старшая сестра Яра вступилась за него, когда они начали ругаться, и всё произошло слишком быстро — несколько неверных движений, кухонный нож, кровь на полу, и двенадцатилетний ребёнок стоит в комнате и смотрит, как его мать забивает ножом родную дочь, как какую-то скотину… а потом, когда она осознала, что сделала, у неё начался психоз, и… Она перерезала себе горло на его глазах. Эбби шумно сглотнула, и это движение прошлось по её горлу так заметно, словно сама память застряла там плотным, вязким комом, который невозможно ни проглотить, ни вытолкнуть наружу, и на секунду её лицо исказилось, когда воспоминания, долгие годы лежавшие в тени, вдруг снова поднялись на поверхность и начали давить изнутри тяжёлой, липкой тяжестью, от которой хотелось отвернуться, но было уже поздно. — Там было столько крови… — выдохнула она почти шёпотом, и голос её прозвучал так тихо, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины грудной клетки, где оно долго лежало, пропитанное тем самым запахом железа и сырой плоти, который невозможно забыть. — Лев просто сидел рядом с их телами и молчал. Не плакал, не кричал, даже не двигался, будто бы просто окаменел, будто внутри него больше не осталось ни слёз, ни голоса. Он смотрел на них и винил себя. Годами винил себя в том, что произошло. Элли ничего не ответила, не произнесла ни слова, но её тело выдавало всё то, что она пыталась удержать внутри: дрожь прокатывалась по плечам мелкими, нервными волнами, пальцы вокруг рукояти пистолета сжимались и разжимались, будто металл начинал обжигать кожу, а дыхание стало тяжёлым, прерывистым, как у человека, который слишком долго держал воздух в лёгких и теперь не знает, куда его девать. Эбби продолжила говорить, не отводя взгляда, словно сама возможность остановиться могла разрушить хрупкую нить, которая вдруг натянулась между ними. — Я смогла ему помочь. Я рассказала всё своему отцу, и он без лишних вопросов оформил опеку над мальчиком, будто заранее знал, что некоторые дети слишком рано оказываются в местах, где взрослые уже давно перестали быть людьми. Мы забрали его из того дома, из той гнилой, пропитанной кровью темноты, и привезли в место, где было тепло, где на кухне пахло едой, а не смертью, где двери не захлопывались с криками и где никто не держал в руках нож у его лица. Она на секунду перевела дыхание, и грудная клетка медленно поднялась под тканью толстовки, словно воздух наконец начал пробиваться внутрь. — Там его впервые начали видеть. Слышать. Любить. И со временем он начал верить, что свет всё ещё существует, что его душа не осталась навсегда в той комнате, среди двух холодных тел и луж крови, где всё закончилось. Эбби сделала глубокий вдох, длинный, медленный, будто собирая внутри себя последние силы, и её голос, когда она заговорила снова, прозвучал твёрже, почти упрямо, словно это были слова, которые она повторяла не только Элли, но и самой себе. — У всех есть шанс, Элли. Понимаешь? У каждого человека, каким бы тёмным ни казался мир вокруг. Просто… главное — не сдаваться. Элли долго молчала, и это молчание не было спокойным — оно дрожало в воздухе так же ощутимо, как дрожала её рука, сжимавшая пистолет, потому что слова Эбби будто застряли у неё под кожей острыми занозами, и чем дольше она пыталась не реагировать, тем сильнее эти занозы впивались в сознание. Она резко втянула воздух через зубы, будто собиралась сплюнуть что-то горькое. — Охуительная история, — прохрипела она наконец, но в этом сарказме уже не было прежней уверенности, только усталость и какая-то злая, беспомощная хрипота. — Прямо как из дешёвого фильма. Счастливый конец, новый дом, любящая семья… Она нервно провела языком по губам и коротко кивнула в сторону фотографии. — Тебе повезло. Ему повезло, — пистолет в её руке всё ещё был направлен на Эбби, но ствол заметно опустился на несколько сантиметров, словно рука устала держать эту линию ненависти идеально прямой. — Только знаешь, в чём проблема? — продолжила она уже тише, и голос её стал тяжёлым, как камень, который долго держали в воде. — В том, что не всем выпадает этот ваш блядский второй шанс. Она усмехнулась, но усмешка получилась кривой, почти болезненной. — Некоторых просто перемалывает к хуям, и всё. Элли на секунду отвела взгляд, будто сама не ожидала, что эти слова прозвучат так открыто, и её пальцы на рукояти глока снова сжались сильнее, как будто она пыталась вернуть себе прежнюю жёсткость. — Ты забрала у меня единственного человека, который когда-либо пытался меня вытащить, — добавила она уже глухо. — Так что не надо рассказывать мне про свет. Тишина, которая повисла после этих слов, была тяжёлой и вязкой, как если бы комната вдруг наполнилась густым дымом, и именно в эту паузу Эбби почувствовала, что что-то в этой девчонке всё-таки дрогнуло — не сломалось, не исчезло, но едва заметно сдвинулось с места. Ствол, который ещё минуту назад смотрел прямо в грудь, теперь был направлен куда-то в сторону её плеча, в пустоту за спиной, и Уильямс этого даже не заметила — но Андерсон заметила сразу. И тогда она заговорила снова. — Я помогла ему, да, — медленно произнесла Эбби, и в её голосе появилась тяжесть, которая редко прорывается наружу у людей, привыкших держать себя под контролем, — но за годы службы я видела ещё десятки таких детей, сотни похожих историй, где невинная душа, будь то детская или взрослая, постепенно тонет в грязи и крови, потому что однажды оказывается в мире, где у неё больше не остаётся другого способа защититься, кроме как ожесточиться. Пока она говорила, её тело медленно, почти незаметно подалось вперёд, и этот шаг был настолько осторожным, будто она двигалась не по мягкому ковру собственной гостиной, а по тонкому льду, который может треснуть под лишним весом, и всё же она продолжала идти, потому что отступать было уже поздно. — И самое паршивое в этой работе даже не то, что ты каждый день смотришь на чужую боль, — продолжила она тише, чувствуя, как воздух в комнате становится густым, тяжёлым, как будто каждое слово делает его ещё плотнее. — Самое паршивое то, что однажды ты ловишь себя на мысли, что уже не запоминаешь их имена. Перестаёшь возвращаться в пустую квартиру с лицом очередной жертвы в голове, с мыслями о том, что этот человек пережил. Потому что со временем их становится слишком много. Эбби сделала ещё один шаг, и расстояние между ними сократилось почти незаметно, но её тело уже ощущало это движение так же ясно, как чувствуют приближение грозы по изменившемуся давлению воздуха. — Эта работа… она забирает тебя понемногу, — продолжила она, и уголки её глаз наполнились влагой, которую она не пыталась скрыть, потому что в этот момент уже окончательно перестала быть федеральным агентом, стоящим перед вооружённой подозреваемой. — Сначала она забирает плоть — ты расплачиваешься ранениями в перестрелках, ушибами, шрамами, которые остаются на теле, как напоминание о том, где ты был и что видел. А потом, почти незаметно, начинает забирать что-то глубже, потому что ты однажды понимаешь, что оставляешь на местах преступлений по куску собственной человечности, и возвращаешься домой чуть более пустым человеком, чем был утром. Она подняла на Элли глаза и усмехнулась той горькой, усталой усмешкой, которая появляется у людей, слишком долго смотревших в темноту. — И мне правда жаль, что не все жертвы выбираются из неё так, как выбрался мой брат, что есть люди… такие, как ты, которым приходится отстаивать своё право на жизнь, переступая одну черту за другой, пока они не доходят до самого края. Её голос стал совсем тихим, почти тёплым, и за этим голосом последовал ещё один осторожный шаг. — Мне жаль, — повторила она, шмыгнув носом и не отводя взгляда. — Правда жаль. Я бы хотела спасти всех. Я пыталась. Но я не могу. Повисло молчание — тяжёлое, густое, будто воздух в комнате внезапно стал плотнее и каждый вдох приходилось проталкивать через невидимую преграду, и это молчание тянулось так долго, что Эбби почти ощущала, как внутри Элли медленно перемалываются слова, сказанные ею минутой раньше, как они скребут изнутри по рёбрам и горлу, пытаясь найти выход, но не находят. Эбби снова подняла руки ладонями вперёд, показывая пустоту, безоружность, и сделала ещё один осторожный, почти неуловимый шаг навстречу, настолько медленный, что это движение больше напоминало смещение тени, чем настоящий шаг. — Позволь мне обнять тебя. Элли на секунду застыла, будто услышанное не сразу дошло до неё, будто смысл этих слов застрял где-то между ушами и сознанием, и затем тихо усмехнулась себе под нос — коротко, недоверчиво, с той злой иронией, которой люди обычно прикрывают растерянность. — Что? — выдохнула она. — Обнимашки? Серьёзно? Ты идиотка? Я тебе пушкой в грудь тычу. Эбби медленно покачала головой, не отводя от неё взгляда, и в этом движении не было ни страха, ни сомнения, только странное, упрямое спокойствие человека, который уже принял последствия своих слов. — Я знаю, что ты не выстрелишь. — Ты меня на понт берёшь? — прошипела Элли, и её пальцы крепче сжали рукоять пистолета. — Нет, — спокойно ответила Эбби, делая ещё один шаг, чуть заметный, но достаточный, чтобы сократить расстояние между ними. — Просто я вижу чуть больше, чем ты хочешь показать. Уильямс снова рассмеялась — громче, хриплее, и этот смех был таким безумным, таким надорванным, что от его звука по коже действительно пробегал холод, будто в комнате на секунду открыли дверь в ледяной коридор. Но Эбби даже не попыталась остановить этот смех. Она продолжила говорить так же ровно, словно это была всего лишь ещё одна волна, которая должна схлынуть. — Ты ведь не хочешь этого, — тихо сказала она, медленно покачав головой. — Ты не хочешь убивать меня. Ты не за этим пришла. Ещё один осторожный шаг вперёд — и Элли почти незаметно отступила назад, выравнивая дистанцию и вытягивая руку с пистолетом чуть увереннее, будто этим жестом пыталась вернуть контроль над ситуацией. — Ты не сумасшедшая, — продолжала Эбби, и её голос тек спокойно, ровно, как тёплая вода, которая медленно находит дорогу между камнями. — Ты сломлена. Ты в отчаянии. Тебе одиноко и страшно, и я знаю это чувство. Ты не убьёшь меня, потому что пришла сюда не ради мести. Ты пришла, потому что хочешь быть услышанной. Потому что хочешь, чтобы твоя история наконец обрела смысл, чтобы кто-то другой рассказал её вслух — кто-то, кого люди смогут услышать с большей вероятностью, чем девочку с поломанной судьбой. Эбби сделала ещё один шаг навстречу, уже более уверенный, и на этот раз Элли не отступила, не сдвинулась с места, будто её ноги внезапно вросли в мягкий ворс ковра, удерживая её там всей тяжестью пережитых лет, всей той ненавистью и усталостью, которые осели в костях и мышцах, не давая телу сделать ни шага назад. — Ты не виновата в том, какой тебя сделал этот мир, — тихо сказала Эбби, и её голос лился густо, как горячий мёд. — Ты просто платишь ему той же монетой, потому что он первым научил тебя этому языку. Он ломает — и ты учишься ломать в ответ. Он бьёт — и ты отвечаешь тем же насилием. Слова медленно проникали внутрь, почти физически пробираясь под рёбра Элли и отзываясь там острыми, короткими импульсами, которые она отчаянно пыталась подавить, словно отрицание могло вернуть на место ту броню, которую она носила столько лет. Эбби подошла ещё ближе, и расстояние между ними растворилось почти полностью, так что холодный металл пистолета действительно упёрся ей прямо в грудь, а палец Элли на спусковом крючке едва заметно дрогнул, будто само её тело уже не было уверено в том, что должно произойти дальше. Когда Уильямс подняла на неё глаза, в этом взгляде уже не было прежнего безумия и не было той ярости, которая минуту назад почти выжигала воздух вокруг, и на её месте проступило нечто куда более опасное — страх, уязвимость, ощущение оголённости, к которому она не привыкла и которое ненавидела в себе сильнее всего. — Ты просто не знаешь, что такое любовь, — тихо продолжила Эбби, не отводя взгляда. — Потому что никто так и не смог дать её тебе по-настоящему — тёплую, живую, такую, которая не требует боли в обмен. Элли дёрнулась так резко, словно эти слова прошли сквозь неё физически, как разряд тока, и из её горла вырвался рваный звук, похожий одновременно на всхлип и на неконтролируемый вдох, будто грудная клетка на секунду перестала подчиняться ей. — Пожалуйста… опусти пистолет, — прошептала Эбби, не опуская рук, которые всё так же были подняты ладонями к Элли, открытые и безоружные. — Позволь мне доказать, что человечность ещё можно достать даже из самой глубины. Элли не шевелилась, она только смотрела на неё широко раскрытыми глазами, дышала рвано и тяжело, и её тело дрожало так, как дрожит почти отмерший лист на ветке поздней осенью, когда один последний порыв ветра может либо сорвать его окончательно, либо оставить висеть ещё на мгновение. И всё же это колебание, эту трещину, эту готовность отступить Эбби уже читала в её глазах так же ясно, как читают давно заученную книгу, и поэтому в следующий момент она позволила себе рискнуть: её ладонь медленно, осторожно опустилась на руку Элли, сжимающую рукоять пистолета, и накрыла её не в попытке отобрать оружие и не в попытке силой изменить исход происходящего, а просто мягко сжала — спокойно, уверенно, так, как касаются человека, которому пытаются напомнить, что он всё ещё жив. Уильямс едва заметно дёрнулась, и из её груди снова вырвался тихий, надломленный звук, будто внутри неё что-то старое, давно застывшее начало трескаться и рушиться, но она всё ещё пыталась удержать это, не позволяя себе окончательно отпустить. — Пожалуйста… — почти беззвучно повторила Эбби, глядя ей прямо в глаза. И тогда рука Элли начала опускаться медленно и неуверенно, словно тяжесть металла внезапно стала слишком большой, чтобы удерживать её на прежней высоте, и через несколько долгих секунд холод тяжёлого пистолета всё-таки перестал давить на грудь Андерсон, и воздух между ними впервые за всё это время перестал быть похож на натянутую струну. Элли рвано выдохнула, так резко и глубоко, будто до этого момента дышала только вполсилы, словно готовилась сейчас рухнуть на колени и по-детски расплакаться от собственного поражения, от той усталости, которую уже невозможно было больше удерживать внутри, но в ту же секунду крепкие руки Эбби действительно обвились вокруг неё, притягивая ближе, прижимая к груди. Первые мгновения этот контакт был осторожным, почти проверочным, как прикосновение к раненому животному, которое может в любой момент снова броситься и укусить, и потому Эбби обняла её сначала мягко, давая телу Уильямс возможность самому решить, сколько этого тепла оно готово выдержать; однако с каждой секундой её руки сжимались всё сильнее, плотнее, словно она пыталась закрыть собой этот хрупкий, надломленный каркас из костей и нервов, словно надеялась хоть на мгновение защитить ту девушку и ту сломанную девочку, которая застряла внутри неё, хотя где-то на краю сознания прекрасно понимала, что для настоящего спасения, возможно, уже давно стало слишком поздно. — Я расскажу твою историю, — прошептала Эбби, почти уткнувшись губами в её волосы. — Я обещаю. И в этот момент Элли окончательно развалилась на части. Она тихо всхлипнула, её плечи задрожали, и всё её тело обмякло в этих объятиях так резко, будто кто-то вдруг вытащил из неё ту единственную металлическую спицу, которая до сих пор удерживала её прямо; руки её безвольно повисли вдоль тела, позволяя себе впервые за долгое время не быть ни агрессором, ни безумной девчонкой с пистолетом и заранее подписанным приговором, а просто человеком, который на несколько коротких секунд разрешает себе сломаться, чтобы кто-то другой попробовал собрать его обратно. Эбби чувствовала это тело в своих руках слишком отчётливо. Оно было лёгким — почти пугающе лёгким, костлявым, угловатым, словно под тонкой тканью одежды скрывался не взрослый человек, а высушенное ветром дерево, и эти острые выступы лопаток, рёбер и плеч упирались в её ладони так, будто держишь не тело, а связку сухих веток; от Элли пахло улицей — влажным асфальтом, табаком, холодной сыростью, в которой долгое время живут люди без дома, — к этому запаху примешивалась затхлость немытых волос, тонкий горький оттенок пота и что-то ещё, едва уловимое, терпкое, почти травяное. Где-то у самого края этого объятия что-то тяжёлое глухо ударилось о пол. Пистолет. Эбби заметила это сразу, боковым зрением уловив короткий металлический блеск на ковре, но не отреагировала, не дёрнулась и даже не повернула головы, потому что сейчас любое резкое движение могло разрушить этот хрупкий момент окончательно. Всё идёт по плану, Андерсон. Просто продолжай. Отвлеки её, успокой, дай ей выдохнуть, а потом оттолкни оружие и надень наручники. Ты справилась. Ты уладила ситуацию. Эбби начала осторожно отстраняться только спустя некоторое время, когда всхлипы Элли стали тише и её дыхание перестало рваться на короткие, болезненные рывки; за эти долгие секунды физического контакта она успела почти машинально вписать в память запах её кожи и волос, эту странную смесь уличной грязи и одиночества, которая почему-то осталась на языке так же отчётливо, как и сама тяжесть этого худого тела в руках. Она слегка отодвинула Элли от себя и заглянула ей в лицо, собираясь продолжить разговор, продолжить эту осторожную тактику снятия чужой обороны, когда Уильямс вдруг резко выгнулась в её руках, потянулась вверх и почти неуклюже, смазано впилась губами в её губы.