THE SYSTEM | СИСТЕМА

Эбби на секунду просто застыла, потому что её тело, привыкшее к чётким схемам — угроза, захват, обезвреживание, — внезапно оказалось в ситуации, для которой не существовало ни протоколов, ни отработанных движений, и губы Элли, горячие, сухие, горькие, с привкусом табака и уличной сырости, коснулись её так неровно и смазано, будто сама Уильямс до конца не понимала, что именно делает, будто этот жест вырвался из неё быстрее, чем мозг сформировал и послал сигнал в мышцы. Андерсон не ответила, но и не оттолкнула её сразу, и именно эта доля секунды — короткая, едва заметная пауза, в которой мозг перебирал варианты, а тело ещё не получило команды — оказалась достаточной, чтобы Элли почувствовала всё: чужую растерянность, сомнение, эту странную неподвижность, которая для неё прозвучала как приговор. Она резко отпрянула назад, будто обожглась, и её лицо мгновенно исказилось тем знакомым выражением ярости, которое Эбби уже успела увидеть раньше, только теперь эта ярость была хрупкой, ломаной, словно внутри неё треснула какая-то опора. — Да блядь… — выдохнула она хрипло, и почти сразу её кулак врезался в грудь Эбби, не сильно, но резко, с тем отчаянным движением, будто она пыталась вытолкнуть из себя собственную слабость через чужую физическую боль. — Не смей так на меня смотреть! — сорвалось у неё, и ещё один толчок последовал почти сразу, уже ладонью, как будто первый удар оказался слишком прямым, слишком честным. — Не смей… жалеть меня! Рука Эбби сработала быстрее, чем она успела это осознать: пальцы автоматически перехватили запястье Элли, и это был чистый рефлекс, потому что годы тренировок были вписаны в мышцы куда глубже, чем любое логическое размышление. Захват получился крепким, но не агрессивным — только попытка остановить этот хаотичный всплеск, эту судорожную вспышку движений, которая грозила снова сорвать всё в ту же пропасть, из которой они только что едва выбрались. Элли мгновенно рванулась, пытаясь вывернуть руку, и её сопротивление ощущалось странно — не как настоящая атака, а как трепет маленького загнанного животного, в котором почти не осталось силы, только оголённая паника и отчаянная злость, смешанная с желанием одновременно ударить и убежать. Она дёрнула плечом, толкнула Эбби грудью, попыталась вырваться из захвата, свободной рукой замахнулась снова, и ладонь глухо ударила по ткани толстовки. — Элли, остановись, — выдохнула Эбби, стараясь говорить ровно, хотя тело уже включилось в работу. Но Уильямс её будто не слышала. Она снова рванулась, выхватывая руку, и движение получилось таким резким, что пальцы Эбби на секунду соскользнули с её запястья; плечо Элли метнулось вперёд, тело дёрнулось в сторону, и в следующий момент всё превратилось в беспорядочную, яростную схватку из коротких, резких движений. Элли нервно дёрнула головой, и пальцы её внезапно вцепились Эбби в волосы у виска, резко дёрнув назад, будто это был единственный способ отвоевать себе хоть какое-то пространство. Андерсон зашипела сквозь зубы, но удержала её, и в ту же секунду Уильямс попыталась ударить коленом, вслепую, отчаянно, почти не целясь, а когда это не получилось — резко подалась вперёд и впилась зубами ей в плечо через ткань толстовки, словно дикое животное, которому уже нечем больше защищаться. — Блядь, Элли, хватит! — уже жёстче рявкнула Эбби, пытаясь перехватить её руки, но слова едва успели сорваться с губ, как тело Уильямс снова вывернулось из-под контроля, будто в нём не осталось ни одной связки, подчинённой разуму: её тонкие грязные шершавые пальцы схватились за лицо перед собой, ногти полоснули по коже, оставляя царапины, локоть снова рванулся вверх, почти вслепую, пытаясь зацепить челюсть или горло, и каждое её движение было быстрым, ломаным, без всякой системы — только чистая, оголённая паника и злость, которая металась под кожей. Эбби поймала её запястья в тот момент, когда руки Элли снова взлетели к её лицу, и в этот раз захват сомкнулся крепче, глубже, потому что тело наконец перестало сомневаться и просто сделало то, чему его учили годами — шаг вперёд, перенос веса, короткое движение плечом, в котором сошлись сила, инерция и холодный расчёт. Элли отлетела назад почти мгновенно. Её спина ударилась о стену гостиной с глухим звуком, который на секунду отозвался в воздухе тяжёлым эхом, а руки оказались зафиксированы по обе стороны — прижатые к холодной поверхности, разведённые в стороны, так что любое движение превращалось в бесполезное трепыхание. Эбби нависла над ней. Ближе, чем следовало бы. Её дыхание было тяжёлым, горячим, грудная клетка поднималась и опускалась рывками, и она чувствовала под пальцами, как тонкие жёсткие запястья Элли напряжены до предела, как под кожей бешено бьётся пульс, словно кровь пытается прорваться наружу. — Хватит! — прорычала Андерсон почти ей в лицо. — Я не хочу причинять тебе боль! Но Элли лишь снова дёрнулась в ответ, так резко, что её плечи ударились о стену, и глаза вспыхнули влажно, яростно, как два осколка стекла, поймавшие свет. — Причини! — выкрикнула она, срывая голос. — Не пытайся залезть мне под кожу! Сделай мне больно! — голос её окончательно сорвался на хрип, когда она добавила, уже почти задыхаясь: — Я понимаю только этот язык! Эбби смотрела на неё несколько долгих секунд, и в этих секундах что-то внутри неё окончательно щёлкнуло — не как у агента, не как у человека, который должен сейчас закончить операцию и надеть наручники, а как у кого-то, кто вдруг увидел перед собой не угрозу и не преступника, а сломанное существо, которое уже настолько привыкло к боли, что перестало верить в любые другие формы контакта. — Тогда научись новому, — тихо плюнула она в ответ, будто приказывала сделать это сейчас и немедленно. Эбби не успела даже до конца осознать, что делает, потому что тело оказалось быстрее — оно сократило последние миллиметры пространства прежде, чем разум успел вмешаться, и их губы столкнулись резко, грубо, будто это не поцелуй, а удар, просто обёрнутый в то, что принято считать лаской. И в этот раз она позволила себе прочувствовать всё — шероховатость губ Элли, её немного кислое после кофе и дешёвого табака дыхание, запах сырой улицы, которым были пропитаны её грязные волосы. Эбби даже не понимала, зачем это делает, но тело почему-то продолжало давить, губы продолжали двигаться, замедляясь, углубляя этот контакт, будто она и правда была способна научить уличную бродяжку нежности. На этот раз застыла Элли, потому что она, очевидно, успела проиграть в своей голове другой сценарий, в котором её арестовывают или просто нейтрализуют как любую другую помеху. Но после недолгого оцепенения её тело ответило — резко, яростно, с той же животной, почти дикой отдачей, с какой она лупила Андерсон своими костлявыми руками буквально пару мгновений назад. Она рванулась вперёд так резко, что Эбби почувствовала, как их зубы снова задели друг друга, и этот ответный поцелуй уже не имел ничего общего ни с осторожностью, ни с сомнением — в нём была злость, голод и какая-то звериная жадность, словно Элли не целовала, а вгрызалась, будто этот контакт был способом доказать себе, что контроль всё ещё у неё, что она не та, кого держат у стены, а та, кто может схватить, вцепиться, перевернуть всё обратно. Они были слишком близко. Эбби даже не осознала, в какой момент отпустила её руки — она поняла это, лишь когда цепкие холодные пальцы вцепились в воротник её домашней толстовки, потянув на себя, будто между ними ещё оставалось расстояние, которое необходимо было сокращать. Ладони Андерсон инстинктивно легли на её спину, прощупывая острые лопатки и плечи сквозь ткань. Где-то в глубине сознания Эбби вспыхнула холодная, сухая мысль агента — короткая, как сигнал тревоги: ты теряешь контроль. Но тело уже не слушало. Это было мало похоже на обычное желание, на ту знакомую физиологию, когда сердце ускоряет ритм, кровь начинает яростнее гнать по венам, оголяя нервные окончания и требуя контакта почти механически; здесь происходило нечто другое, куда более глухое и опасное, больше напоминающее отчаянную нужду двух одиноких существ, которые внезапно нащупали в темноте крошечный осколок тепла и вцепились в него так жадно, будто это последняя нить, ведущая к свету, даже если обе прекрасно понимали, что дальше — только ещё более густая темнота. Адреналин всё ещё гремел в крови тяжёлыми ударами, дыхание Элли обжигало кожу, оставляя на ней горячие влажные следы, а напряжение между ними стало таким плотным, что казалось — воздух вокруг загустел, стал вязким, как дым после взрыва, и каждый вдох приходилось буквально проталкивать через горло. Элли вдруг дёрнулась в её руках, будто попыталась подпрыгнуть, сократить разницу в росте или просто перестать казаться такой маленькой и угловатой в объятиях женщины, которая была ощутимо выше и почти вдвое шире в плечах, но этот беспомощный рывок ничего не изменил; тогда она лишь яростно проскулила Эбби в губы, звук вышел низким, надломленным, и тело её попятилось в сторону, словно пространство вокруг начало медленно вращаться, а она решила не сопротивляться этой новой гравитации, позволяя ей уносить себя. Андерсон среагировала инстинктивно: пальцы крепче сомкнулись на её теле, когда на секунду показалось, что оно ускользает, как слишком лёгкая, сухая ветка, и она шагнула в сторону, пытаясь удержать равновесие, но бедро задело мягкий подлокотник дивана, и дальше уже работали мышцы, а не разум — тяжесть тел сместилась, она опрокинула их обеих на горизонтальную поверхность, не размыкая губ, и Уильямс хрипло выдохнула, так, будто упала не на мягкие подушки, а на жёсткий асфальт, который выбил воздух из лёгких. Эбби инстинктивно вытянулась на руках, удерживая часть веса на собственных плечах, чтобы не раздавить это тонкое, костлявое тело под собой, и попыталась отстраниться ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо, поймать взгляд, восстановить дыхание, но сделать этого она не успела: цепкая рука, больше похожая на когти, вдруг рванула её за светлую прядь волос, резко, болезненно, то ли притягивая обратно, то ли отворачивая голову. — Не смотри, — шикнула Элли, и голос её вдруг прозвучал совсем иначе, уже не тем шершавым гравием, который до этого сыпался по комнате вместе с угрозами и яростью, а чем-то более хрупким, почти детским, будто под всей этой грязью и злостью на секунду проступила оголённая беззащитность. — Просто трогай. Не смотри. От этой странной просьбы внутри Эбби неприятно сжалось что-то тяжёлое и упрямое, словно под рёбрами вдруг оказался тугой узел, который невозможно развязать ни словами, ни логикой; в любой другой ситуации она бы остановилась сразу, отстранилась, задала бы тысячу вопросов, заставила бы эту девчонку дышать медленнее, дала бы ей хоть какое-то ощущение безопасности и границ, но происходящее сейчас не имело ничего общего ни с обычными разговорами, ни с теми аккуратными схемами поведения, которым учат на тренингах и инструктажах, потому что здесь не существовало протокола, не существовало безопасного сценария — это было чистое безумие, вспоротая реальность, где пытаться навести порядок было всё равно что пытаться вычерпать руками штормящее море. Элли снова дёрнула её за волосы, почувствовав это короткое колебание, и пальцы её сжались сильнее, грубее, вплетаясь в светлые пряди так, словно это была единственная точка опоры, за которую она могла держаться; Эбби глухо шикнула сквозь зубы от резкой боли и от того, насколько чужеродно ощущались эти пальцы, измазанные пеплом, в её волосах, насколько странно было чувствовать рядом это тело — слишком лёгкое, слишком костлявое, пропахшее дворами с отходами и мочой, спёртым вязким табаком и той самой сухой полынью, которая весь вечер щекотала её ноздри. Она закрыла глаза и склонилась ниже, втягивая этот запах в лёгкие почти нарочно, как напоминание о том, куда способны завести людей столкновения упрямства и системы, когда ни одна сторона уже не готова отступать. Её ладонь медленно скользнула вдоль узкой грудной клетки, проводя по выпирающим рёбрам через мешковатую ткань толстовки, и движение это было скорее грубым, почти механическим, чем мягким или изучающим, словно она проверяла реальность происходящего на ощупь, но Элли всё равно выгнулась под ней, и это получилось хаотично, резко, как вспышка тока; следом её руки наконец выпустили светлые пряди, неловко подцепили край толстовки и дёрнули ткань вверх. Эбби рефлекторно открыла глаза, потому что снизу стало слишком много беспорядочных движений, слишком много внезапной нервозности и открытой кожи, и взгляд её успел ухватить больше, чем она хотела: сухую, бледную кожу, усыпанную пигментными пятнами, тонкие руки с синяками, которые уже начинали желтеть по краям, следы уколов на синих венах, поплывшая выцветшая татуировка папоротника на правом предплечье, и шрамы — хаотичные, неровные, разной глубины, складывающиеся в какие-то почти нечитаемые буквы, словно кто-то пытался исписать тело Уильямс, но не нашёл для этого правильного языка. И Эбби ненавидела это. Потому что каждая новая деталь отзывалась в голове сухой строчкой из базы данных, холодным, безличным отчётом на мониторе: …пациент состоит на учёте в психиатрическом диспансере… …эпизоды острого реактивного психоза… …эпизоды селф-харма… Из груди Эбби вырвался глухой звук, почти рык, будто этим звуком она могла вытолкнуть из себя того самого государственного служащего, который уже метался внутри её головы и орал, как пожарная сирена: нарушение протокола, конец операции, остановись сейчас же. Она сильнее вдавилась ладонью в тонкую ткань когда-то белой майки, наконец нащупав под ней маленький напряжённый бугорок, скопление мышц и кожи, и большой палец автоматически прошёлся по нему, движение вышло грубым, почти жестоким, куда сильнее, чем она позволила бы себе с любым другим человеком, и Элли всхлипнула, резко втянув воздух, прикусив свою обветренную нижнюю губу, покрытую мелкими ранками и тонкими струпьями засохшей кожи. Эбби наклонилась к её шее, вдыхая тот же запах затхлости и пота, который теперь уже не отталкивал, а просто существовал, как часть этой сцены, как часть самой Элли, и воздух вокруг был горячим и густым, словно они дышали внутри слишком маленькой комнаты. Ладонь её скользнула ниже по торсу, нащупывая острые линии рёбер, которые расчерчивали тело Уильямс так отчётливо, что казались почти нереальными, слишком тонкими и острыми, словно ещё немного — и они прорежут эту кожу изнутри. Рука спустилась на жёсткую ткань джинсов, нащупала ширинку, резким движением потянула вниз и скользнула внутрь, словно Эбби действительно знала, что делает. Подушечки пальцев нащупали тонкую ткань белья, жёсткий волос, который царапнул ладонь, соскользнули ниже и, встретившись с липкой влагой, замерли. — Я никогда… — промялила Эбби ей в шею и тут же прикусила себе язык от собственной глупости, потому что она могла бы — должна была — сказать это намного раньше, либо вообще не доводить ситуацию до такой эскалации. Но отступать уже было поздно. Эбби снова немного отстранилась и заглянула в зелёные помутневшие глаза. — Я никогда не была с женщиной, — сухо пробасила она, будто бы просто поставила перед фактом, а не попыталась объяснить своё смятение. — Разберёшься, — наспех отмахнулась Элли, толкунвшись бёдрами навстречу ладони, которая уже тесно давила на оголённые нервы, и сейчас всё, чего требовалось — это просто привести её в движение. Эбби встретила этот контакт, позволила пальцам скользнуть между складок, почувствовать чужой жар и тепло. Двинула указательным, скорее по наитию, пытаясь припомнить, что вообще когда-либо пробовала сделать для самой себя, что ей нравилось, а что заставляло дёрнуться, когда подушечки пальцев задевали нерв слишком резко. Но Уильямс, кажется, и не искала ласки и удовлетворения, как такового. Она лишь прохрипела, закрыла глаза, откинула голову и прикусила собственное запястье, продолжая двигать бёдрами навстречу, пусть даже движения чужой руки были рваными и хаотичными, и давление было не совсем там, где тело его так ждало. Но она просто продолжала двигаться, словно, если застынет хоть на секунду, уже не оживёт. И, когда Эбби позволила себе посмотреть на неё внимательнее, когда скользнула взглядом по этому изломанному телу и крепко сжатым векам, человек в ней будто бы разорвал все протоколы и звания, указывая на живую бьющуюся плоть, которая просто просила ещё минуту, ещё немного побыть живой, даже если это будет больно и неприятно, даже если для этого придётся побыть уязвимой для своего злейшего врага. И это осознание резануло больнее, чем тупое лезвие ножа, когда-то полоснувшее её лицо. Она склонилась ниже, к её скуле, и оставила первый настоящий поцелуй — влажный, мягкий, горячий, почувствовала губами влажную соль, и только тогда заметила тонкую дорожку слезы и одну крохотную капельку на светлой обивке дивана. — Помоги мне, — прошептала Эбби ей на ухо, и рука её снова замерла. — Помоги мне сделать тебе приятно. Я не… не хочу по-другому. Движения Элли постепенно потеряли ту рваную, отчаянную резкость, с которой её тело ещё мгновение назад металось под Эбби без определённой траектории. Она медленно открыла глаза, поморгала несколько раз, пытаясь уцепиться за контуры лица, которое знала доскональнее собственного, и наконец окончательно замерла. Напряжение, сжимавшее её мышцы так долго, что казалось частью самой плоти, стало медленно отпускать, как если бы изнутри её тела вытаскивали ту невидимую проволоку, на которой она держалась всё это время. Дыхание стало глубже, реже, тяжёлые вдохи больше не рвали грудную клетку так яростно, и после этой короткой паузы она просто опустила голову вперёд, позволив лбу коснуться плеча Эбби, будто там, в этой случайной точке опоры, наконец нашлось место, где можно на секунду перестать держаться. Она молча обхватила запястье Андерсон, уже без резкости, без нервных судорожных рывков. Немного сместила ладонь, чуть дёрнула, вынуждая двинуться медленным текучим ритмом, словно теперь действительно училась чувствовать заново. Эбби последовала указаниям с ювелирной точностью, нащупала нужную уязвимую точку, при контакте с которой, дыхание Элли сменило темп, захватила пальцами чуть больше влаги, коснулась снова, кончиками, мягко, медленно, и возле её уха раздался уже не вопль, не хриплый выдох, а тихий, действительно уязвимый стон. Эбби почувствовала это сразу — то, как изменилось ощущение хрупкого тела под ней, как руки, ещё недавно судорожно цеплявшиеся за её одежду, теперь легли на спину почти бессильно, не удерживая, не требуя, а просто касаясь, и это прикосновение было настолько тихим и неожиданным, что внутри неё что-то болезненно сжалось. Несколько долгих секунд Эбби просто позволяла себе наблюдать за тем, как движения её пальцев снимают чужие защитные слои и барьеры намного охотнее и проще, чем все те уставы, которым она следовала ранее. Ритм постепенно ускорился, движения стали плотнее, узкие бёдра снова начали двигаться навстречу, но теперь уже более плавно, подстраиваясь под чужую ладонь. И в какой-то момент Элли всхлипнула чуть громче, вцепилась в плечо Андерсон, её ногти вошли в кожу, оставляя полукруглые отметины, глаза снова закрылись, а из губ вылетел протяжный хриплый стон. Она сжала бёдра, вместе с ладонью, что ещё ютилась в её влажном белье, позволила дрожи пройти сквозь тело, и замерла, вжавшись в крупную фигуру над собой, словно пыталась спрятаться в этих руках от всего мира. Несколько долгих секунд они оставались так, почти неподвижные, словно буря, ещё недавно рвавшая воздух на клочья и швырявшая их друг о друга с той слепой, животной силой, которая не оставляет ни пространства для мысли, ни времени для дыхания, вдруг на мгновение утихла, оставив после себя тяжёлый влажный воздух, пропитанный запахом пота, соли и усталости. И странное ощущение, будто в этой густой неподвижности наконец можно сделать первый настоящий вдох. Элли дышала тихо, хрипло, всё ещё цепляясь пальцами за шею Эбби так, словно пыталась удержать не столько её, сколько саму реальность, которая только что развернулась вокруг неё и теперь медленно оседала внутри, требуя принять её телом, прожить до конца. Она чуть шевельнулась, и плечи Андерсон инстинктивно напряглись, потому что тело, выученное годами работы, уже приготовилось к следующему удару, к резкому крику, к внезапному толчку, к любому из тех всплесков, которыми была наполнена эта ночь, но ничего из этого не последовало. Вместо этого Элли медленно отстранилась, подняла голову и посмотрела на неё с тем вниманием, которое больше походило на попытку запомнить, зафиксировать, будто она старалась удержать в памяти это лицо не как лицо агента ФБР, не как ту холодную фигуру из чужого прошлого, вокруг которой годами нарастала её ненависть, а как лицо человека, который только что держал её, когда она почти перестала держать себя сама. В её глазах блестела влага, и этот взгляд оказался неожиданно тихим, почти хрупким, лишённым той свирепой, обнажённой ярости, с которой она ворвалась в эту квартиру, и в этой тишине было что-то пугающе человеческое, почти детское. Она медленно разжала ладони на крепкой мускулистой шее, и правая рука, всё ещё немного дрожащая после пережитого напряжения, легла на щёку Эбби. Грубые пальцы скользнули по коже, провели тёплую шероховатую линию вдоль поперечного шрама на скуле, и зелёные глаза внимательно следили за этим движением, словно Уильямс заново изучала анатомию тела, которое столько времени существовало в её голове как вражеское оружие, направленное прямо в грудь, а теперь неожиданно оказалось чем-то иным. Чем-то, что на короткое мгновение напоминало спасительные носилки, на которые можно опереться, когда собственные ноги больше не держат. — Даже под шкурой липового правосудия, — прохрипела Элли слабым, почти выцветшим голосом человека, который слишком долго держался на злости и наконец позволил себе отпустить её, — прячутся потерянные люди. Она лежала под ней неподвижно и мирно — тихая, обессиленная, изломанная, как линия, которую никто даже не пытался провести ровно. Лохматая, грязная, с потемневшими от пыли и пота рыжеватыми прядями, напоминающая дворового воробья — того самого упрямого, который привык, что за каждую крошку воздуха приходится драться. Взрослая женщина в истощённом, почти детском теле девчонки, которой мир так и не дал времени попробовать детство на вкус. Эбби тяжело сглотнула, и это движение оказалось почти болезненным, словно вместе со слюной ей пришлось проглотить и сами слова, которые только что прошли по коже так же ощутимо, как несколькими мгновениями раньше прошла чужая шершавая ладонь. Она резко опустила глаза, словно зелёный взгляд напротив вдруг начал обжигать сетчатку слишком прямым вниманием и этим непривычным спокойствием, этой пугающе ясной человеческой тишиной. Потому что видеть в Элли обезумевшую преступницу было проще. Гораздо проще, чем признавать в ней человека. Андерсон медленно вытащила ладонь из узкой грубой ткани и приподнялась, пока не заняла сидячее положение на диване между тонких ног в грязных, затасканных джинсах. Её взгляд снова упёрся в потрёпанные конверсы с тёмными брызгами крови, и она буравила их глазами так долго, будто ждала, что из спутанных шнурков вдруг вывалится ответ — короткий, простой, способный объяснить, как жить дальше после всего, что произошло этой ночью. Эбби шумно втянула воздух и провела ладонью по лицу, только сейчас позволяя себе осознать масштаб того, во что они обе успели провалиться. Элли лежала неподвижно и просто наблюдала. Она даже не попыталась поправить одежду, не потянулась к ширинке джинсов, не отдёрнула липкое влажное бельё, которое смялось под грубой тканью и неприятно впивалось в чувствительную кожу. Она лишь смотрела на Андерсон — долго, внимательно — и снова и снова прокручивала в голове один и тот же вопрос: Система или человечность? Эбби обернулась к ней, будто действительно услышала эти слова вслух. Её светлые глаза потускнели до холодной серости, губы сжались, словно она пыталась удержать внутри что-то гораздо более тяжёлое, чем просто вздох, и лицо на секунду исказилось в коротком, болезненном усилии сдержанных эмоций. И Элли слишком хорошо знала это выражение. Джоэл в ту ночь, когда его вывели из дома в наручниках, посмотрел на неё точно так же. Извиняясь. Андерсон отвернулась и медленно поднялась на ноги, стараясь не делать ни одного лишнего движения, словно любое из них могло снова взорвать воздух между ними. Она наклонилась, подняла с пола пистолет, уверенным жестом извлекла магазин, разрядила оружие и отшвырнула пустой корпус в сторону. Элли продолжала молча наблюдать, не двигаясь, будто смотрела не на происходящее в комнате, а на неизбежность, которая наконец догнала её спустя столько лет. Следом Андерсон двинулась к коридору, наклонилась над каким-то нелепым гигантским пуфом, сунула руку в чёрный рюкзак, лежавший рядом, и только тогда обернулась обратно, всё ещё избегая встречаться с Уильямс взглядом. И именно в этот момент Элли заметила, как в тусклом свете лампы в большой ладони Эбби коротко блеснул холодный металл наручников. — Мисс Уильямс… — сказала Эбби, опустив голову и заговорив тем же ровным, формальным, почти бесцветным голосом протокола, который Элли запомнила на всю жизнь. — Вы арестованы за вооружённое нападение на федерального агента Соединённых Штатов. Эбби медленно подошла ближе, всё так же не поднимая глаз, словно там, во взгляде напротив, человек всё ещё продолжал биться и пытался убедить её, что иногда тюрьма — не выход для тех, кого жизнь и без того наказала достаточно. Но голос и тело уже действовали заодно — заученно, натренированно, так, как действуют люди, которые слишком долго живут внутри государственных правил, чтобы позволить себе остановиться. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет частного адвоката, вам предоставят государственного. Вам ясны ваши права? Только договорив, Эбби наконец подняла глаза и снова встретилась с её взглядом, остановившись прямо перед ней и держа наручники на раскрытой ладони так, будто не собиралась надевать их силой, а предлагала сделать этот шаг самой. Уильямс медленно подняла на неё глаза и усмехнулась той же сухой, ироничной кривизной губ, с которой и начала этот вечер. — Всё-таки система, — прохрипела она тихо, почти без сил.