Ребра

Ребра

Глава 1. Акт I

I'll let down my braids and you'll climb up

In your room we can do anything you want

На улице было слишком холодно даже для того, чтобы позволить себе куда-то выйти. Бесконечные февральские метели не приносили ничего нового, кроме траекторий ветра и видов снежинок. Оставалось лишь подчиниться этому природному распорядку и находить альтернативы качественного времяпрепровождения. Сложно было найти такого человека, чья любовь к таким условиям мира вокруг выражалась как-то иначе, чем подчинение суровым законам. Можно ли было назвать настоящим досугом простое лежание со своим партнером? Для Вейна Шмидта ответ скорее положительный, особенно учитывая, насколько спокойствие этих воспоминаний было хрупким, еле заметным в сумбуре жизней. Эти крохотные, относительно всего происходящего, момента становились самыми яркими и значимыми всей недели. Не существовало будней или выходных, были лишь дни с возлюбленным и мучительные сутки в его отсутствие. Иногда все же Вейн приобретал некоторую самодостаточность, но лишь тогда, когда находилась возможность встретиться с кем-то другим. Обычно это были одни и те же люди, достаточно занятые и с не самыми совпадающими графиками, хотя если бы юноша обратил свой взгляд на окружающий его мир, то спокойно заметил целый ряд лиц, выражающих свое желание сходить с ним куда-нибудь. Вейну предлагались самые разные виды досуга: вечеринка, кино, просто прогулка, кафе, бурлеск, органный концерт... Для каждого из этих предложений он хоть и не находил четкого отказа, зато придумывал множество причин, почему не сможет. Коснулись ли эти факторы Йоргена? Вряд ли. Ради него Вейн был готов перестроить свой график как угодно, изменить свои привычки и бюджет ради совместно проведенных дней. Причиной этого был ужасный голод, который постепенно принуждал юношу поглощать самого себя. Бесконечная нужда в любви, ценности и ласке вынуждает Шмидта раз за разом менять себя, требовать от собственной силы воли еще большего давления на его нежное сердце. Было бы ошибкой сказать, что это проблема только одного человека. Юноша много раз слышал от других и находил подтверждение самостоятельно, будто его слишком много. Его требования в социальных контактах было невозможно выполнить без точно такой же жажды признания, идеальность и осознанность его поведения давила и ограничивала. Вейн слишком стремился быть идеальным, подходящим и любящим, из-за чего не хотел замечать собственную неудачу, отдаление себя от окружающих и, как итог, полное несоответствие целям такого поведения. Вейн был абсолютно типичным студентом. Да, немного более трудолюбивым, чем большинство, но все-таки недостаточно. Ребенком обеспеченных, но не слишком, родителей. Хорошим, но не всегда, другом. Тяжело было отличить, являются ли эти уточнения объективным фактом реальности или собственным взглядом Шмидта на самого себя. В чем же истинная причина этих мыслей? Может быть, в отчем доме, где ежедневно на протяжении многих лет раздавались реплики отца и матери, подтверждающих его никчемность? «Ты жирный слизняк» — слышал Вейн в свои девять лет, смотря на пол и пытаясь сделать вид, словно женский истерический голос его не касается. «Ты недостаточно взросло выглядишь. Почему ты все еще носишь этот красный галстук? Тебе уже 14», — неодобрительно высказывался мужчина, чьи голубые глаза так идеально походили на объект недовольства. Но сейчас все поменялось. Последние несколько лет Шмидт почти не слышит чего-нибудь негативного или оскорбительного. Лишь похвала, благодарность... К сожалению, так же, как и другие люди никогда не смогут наполнить зияющую дыру в его душе, нынешнее поведение родителей не сможет загладить раны. Компании друзей, по которым Вейн время от времени скучает, тоже оставили свой след, обвиняя в истеричности, импульсивности и порой полностью игнорируя существование какой-то иной части личности мальчишки перед ними, кроме наиболее выгодной. Ему не хотелось верить в свои шансы, свои возможности и качества, не было в нем и желания обвинять других. Лишь себя. Он позволил обидеть и задеть себя. Неважно, в каком возрасте, ведь «быть взрослым» необходимо даже в 12 лет. Сохранялась определенная мечта лишь остаться средненьким, хоть внутри и росли большие амбиции о возможном будущем, у которых, справедливости ради, были достаточные шансы оправдаться. Скрытые за нескончаемыми масками и ограничениями, они то и дело наносили возмущенные и раздраженные удары прямиком по крышке бочки, служившей им темницей. Освободить их было так просто: стоило просто еще раз поверить в себя чуть больше, чем обычно, дать себе свободы и спокойствия. Так вышло и с поступлением, и с нахождением любви, и со всеми остальными позитивными аспектами его жизни. В мыслях Шмидта это были незначительные события, списанные не на потраченные усилия и благосклонность высших сил, а счастливую случайность, путаницу, ошибку вселенной. Впрочем, Вейн оставался относительно довольным тем, как идет все вокруг, при этом не позволяя себе расслабиться и не концентрироваться на проблемах. К счастью, сейчас они представлялись классическими испытаниями, нуждающимися в преодолении, и недостатками, которые нужно было как можно быстрее исправить. Воспринимать быт как игру в достигаторство — почему нет? Это дает некоторое облегчение. Он провел, казалось, около недели в квартире возлюбленного и никто из них не был против столь долгого проживания. Спокойствие никогда не нарушалось здесь, не поднимался голос, сохраняя пелену здоровых и любвеобильных отношений. Верхний свет включался лишь в самые необходимые моменты, полностью подчиняясь правлению гирлянд, светящихся лент и желтоватых ламп. Всегда пахло чем-то приятным: обычно смесью духов, правда, доминирующими оставались ноты парфюма Шмидта. В силу своих особенностей Вейн не мог понять, что конкретно происходит сейчас, но старался наслаждаться каждой секундой, минутой, часом и днем проведенными подобным образом: лежа на кровати, пока за окном дует сильнейший ветер и руки прохожих становятся красными, лишаются тактильных ощущений под воздействием глубоких морозов. Юноша, или девушка, или бесполое существо — Шмидт так и не определился, кем себя ощущает, несмотря на наличие члена между ног — как всегда проснулся раньше Йоргена, который предпочитал подольше поспать. Вейн считал, что желание долгого и здорового сна его партнера абсолютно заслужено, в то время как он может обойтись и несколькими часами покоя. Очередная теплая ночь, наполненная нескончаемыми объятиями и поцелуями, прерывистыми толчками и ласковыми, сказанными лишь шепотом словами, неспособными в полной мере выразить весь спектр любви, прошла, и подошла очередь менее чувственного, но такого же прелестного дня. Нужно было почистить зубы, умыться, два раза промыть корни длинных волос... Всё как обычно. Вейн скучал по этой «обычности» без лишнего стресса, тревоги и огромного наплыва негативных эмоций, чье существование он ощущал, будто бы за нескольких людей сразу. Приняв душ, Вейн внимательно рассматривал себя. Отражение всё так же было «терпимым», но далеко не идеальным. Он отошел, чтобы в настенное запотевшее зеркало попала часть торса. Бледные руки прошлись по груди и животу, спустились вниз. Синеватые вены, волосы в паховой зоне, становившиеся тоньше и реже ближе к пупку, обилие родинок в районе торса и предплечий. Иногда бывает сложновато привыкнуть к собственному телу, особенно если недоволен им. Приходится рассматривать каждую деталь, пытаться запомнить ее, боясь завтрашнего дня. Юноша часто думал над тем, что хотел бы изменить в себе: как откачал бы лишний жир, наконец-то записался в зал, поменял прическу и обновил цвет волос, но даже такая критика в отношении своей внешности не могла обесценить факт очередного спокойного пробуждения после ночи без снов. Было приятно видеть свои блеклые локоны, складки в районе живота, потухшие, как казалось Вейну, глаза. Было приятно знать, что всё это кому-то нравится и этот кто-то лежит за двумя стенками от ванной. Он издал тяжелый вздох, отвернулся от отражения и оделся. После водных процедур, естественно, следовал и телефон, и мессенджеры, и короткие видео. В момент, когда Шмидт отвечал на немногочисленные сообщения, написанные за ночь или раннее утро, он подумал о Лейке и Лоре, задаваясь вопросом о том, как же они поживают. С одной стороны, их наличие в жизни несколько напрягало, а с другой... Интересно, отказался бы Вейн от них, даже учитывая обстоятельства их связи? Смог бы бросить на произвол судьбы или же собственное ощущение важности и контроля слишком велико? Не стоит задавать самому себе такие вопросы, пока не приготовился даже первый кофе. Юноше хотелось бы верить, что эти двое — достаточно самостоятельные личности и не подвергнут себя бессмысленной опасности. Особенно Лейк. Лора никогда не отличалась безрассудством и желанием нового опыта, предпочитая сидеть дома и заниматься своими делами. А вот Лейк... Шмидт отбросил эти ненужные, вредные мысли и продолжил смотреть на кипящую в чайнике воду. Неприятный звук, но его стоит потерпеть. Хотелось, чтобы Йорген побыстрее проснулся, вновь поцеловать его лишь в щеку до тех пор, пока он не почистит зубы. Интересно, сегодня этот классический жест проявления любви вновь будет спровоцирован Шмидтом? Такой подход к построению отношений, жертвенный и перестраивающий, неминуемо вел к агрессивным эмоциям в сторону того, для кого это все и делается. Несоответствие ожидания и реальности, несоблюдение требований партнером, и вот ты находишь себя в постели, кажущейся чужой, хотя на ней засохшие остатки твоей спермы, и лицо, ранее любимое и обожаемое, становится предметом обсуждения с друзьями через несколько месяцев или лет в таком контексте: «Господи, у него были такие некрасивые губы! Он никогда меня не любил!» Юноша отчаянно боролся с этими мыслями, но то и дело они разрушали тщательно выстроенный мир его гармонии и спокойствия, охраняемый музыкой в наушниках и отчаянными попытками проанализировать так, чтобы вышла нужная тебе картина. Уже после поцелуя можно будет полноценно поддаться тактильному голоду, возникшему за несколько часов неосознанных объятий. Вейну казалось, будто он никогда не сможет выразить все свои чувства в отношении партнера. Не хватит всех поцелуев в губы, ключицы, живот и ноги, всех касаний ладонями и слов. Переполняющий его запас энергии было некуда деть, хоть Вейн и ощущал постоянную усталость, потому эти чувства иногда приобретали странные формы, выражались тревожными мыслями и горячими слезами о невзаимности, поскольку в моменте их проживания, юноша осознанно отбрасывал их куда-то далеко. Оставаясь внизу, они начинали гнить, вызывать раздражения, пускать метастазы. Потом это проходило, словно после химиотерапии, возвращалось в нужное русло и не давило ни на одного из близких юноши. Ведь быть жертвой чрезмерной любви достаточно тяжело. Приходится ощущать бесконечные обязательства, чувствовать, что ты должен давать всё больше и больше, пока твой партнер не скажет «стоп». И Вейн прекрасно это понимал. Он не хотел становиться энергетическим вампиром и заставлять Йоргена отдавать всю свою душу, из-за чего большую часть подобных эпизодов переживал самостоятельно. Это не совсем полезно для отношений: отдаление от партнера в моменты эмоционального упадка лишь создавали пропасть между людьми, но собственная гордость, некоторый эгоцентризм и желание «не напрягать» были сильнее. И еще больше ему не хотелось, чтобы об этом знали другие. Точнее, он сам не мог понять свои желания. Определенная публичность всегда была ему свойственна. Прошло какое-то время перед тем, как проснулся Йорген, и жить стало гораздо проще и забавнее, особенно без роя собственных деструктивных мыслей. Вейн наблюдал за пробуждением возлюбленного, специально возвращаясь в постель каждый раз именно ради таких моментов. Мягкие касания, незаправленная постель, полуденный зимний свет солнца, неловкие поцелуи. В такие моменты Шмидт не совсем понимал свои чувства, впрочем, как и всегда. С одной стороны, он был влюблен, и это оставалось безоговорочно взаимным, с другой же… Что-то важное отсутствовало. То, ради чего юноша просыпается раньше, игнорируя потребности организма во сне, чтобы почистить зубы и привести себя в порядок, чего-то, что было таким важным и бытовым одновременно. Он отбрасывал эти мысли и чувства, прекрасно понимая их нездоровый источник, и продолжал наслаждаться обществом своего самого близкого существа. Горячие тела, одно из которых полностью обнажено, батареи с перепадами температур, оставшиеся фиолетовые следы на чужой груди. Вейн считал эти моменты одними из самых печальных и романтичных. Они познакомились при довольно необычных обстоятельствах и все их взаимоотношения первые несколько месяцев Вейн помнил крайне смутно, если вообще был способен восстановить хронологию хотя бы немного. Отдельные ситуации - да, вполне. Они отражались в его памяти и могли быть воспроизведены без особых усилий. К сожалению, ни одно из этих событий, оставшихся в его голове, не имело с собой яркую эмоциональную краску. Иногда Шмидт даже винил себя за это: почему он просто не чувствует к этим моментам ничего личного? Почему ему кажется, будто не он, а кто-то другой тогда управляли его телом? Словно все самые чувственные и эмоциональные истории принадлежали другому человеку. Учитывая, через что ему приходится проходить уже долгое время, Вейн не исключал и подобной теории. В какой-то момент создавалось четкое ощущение, словно вся его жизнь - лоскуты какого-то большего, полноценного полотна, нарезанный трейлер для великолепного фильма, кастрированное произведение искусства, единственная функция которого состояла лишь в дополнении и служении. Он многое помнил, встречал огромное количество людей, ощущал так много, что это невозможно выразить на бумаге, но все это было лишено чего-то общего, ядра, названия. Так, в его голове хорошо сохранился один вечер, который при попытке связать его с другими событиями жизни терялся, переставая быть важным и эмоциональным. Это был осенний день. Где-то в районе десятых чисел октября, по-настоящему передающих весь дух межсезонья. Желтая листва, наступление темноты в пять часов вечера, как раз к окончанию пар, приятная прохлада, позволяющая и прогуливаться, и согреваться где-то в зданиях, носить легкие куртки и эстетично курить на улице. Вейн шел рядом с Йоргеном в малолюдном спальном районе. Тогда никто из них не мог сказать точно, к чему приведут эти отношения, и по юношеской самонадеянности искренне верили лишь в свои предсказания. Во всяком случае, Шмидт так думал, критикуя как собственную тревожность, так и наивность, кажущуюся ему в голове и поведении партнера. — Ты же знаешь о том, какой у меня тяжелый период в жизни сейчас. Учеба, скорбь, личные проблемы. Я не уверен, что могу быть с тобой в отношениях. И не знаю, смогу ли в будущем. Мне так не хочется делать тебе больно своими действиями, но, наверное, даже оставлять все между нами таким образом уже причиняет тебе много страданий. — Вейн смотрел под ноги или вперед, не желая встречаться с Йоргеном взглядом. В те времена философия юноши заключалась в причинении наименьшей боли другим людям, в необходимости быть хорошим человеком. Или же это были оправдания? Не скрывался ли Шмидт за ангельской маской, желая убедить себя и окружающих в том, что он хороший человек? Скорее всего даже способность к подобной самокритике и анализу себя, а также совершение добрых поступков делали его уж точно не плохим человеком. Стоит скорее задаться вопросом о разнице между благодеянием и жертвенностью. Являясь человеком благодеятельным, Вейн не в меньшей мере оставался жертвенным, создавая парадокс и внутренний конфликт. Невозможно относиться плохо к себе, своей жизни, внешности, достижениям и самому факту существования, оставаясь при этом тем ангелом и спасителем, в роли которого он представлял себя каждый раз, отказываясь от собственных желаний в пользу прихотей других. Ведь каждый раз жизнь разрушала эти иллюзии. Вновь и вновь Шмидт поддавался критике, становился объектом ненависти и оскорблений, ощущал пренебрежение и скованность в чужих ожиданиях и интерпретациях его слов. — Знаю, но разве это должно отталкивать меня? — Взгляды Йоргена было сложно понять этим бледным ушам, голубым глазам и большому мозгу, ставшему, по словам матери, причиной высокого лба. Вейн не уверен, что спустя много месяцев правильно видит своего партнера и понимает его отношение к жизни. — Я знаю это. И я готов ко всему, во что приведет наше общение. Неважно, в каких состояниях будешь ты, я останусь рядом. — Ты не можешь знать, готов ли ты ко всему. Нельзя быть готовым к боли. — Именно, нельзя. В этом и суть. Зачем подготавливаться к тому, что неизбежно? Не проще ли это принять? После этого диалога они обнялись, стоя посередине улицы прямо под оранжевой лампой, столь подходящей этому спальному району, что до их диалога Вейн сфотографировал образовавшийся пейзаж. Пройдя чуть дальше, Шмидт и вовсе игриво попросил поцеловать его на открытой парковке, хотя та заканчивалась рядом с оживленной улицей. Само по себе это воспоминание было невероятно ценным, печальным и забавным одновременно, но все никак не складывалось в общую систему. Безусловно, оно составляло часть психологического портрета и Вейна, и Йоргена, активно воспроизводилось раз за разом с целью вычислить каждый жест, значение мимики и выражение глаз, но никогда не включалось в какую-то единую, чувственную систему координат. Из-за этого и складывалось ощущение, что нет ничего значимого, что жизнь проходит мимо. Нарушение восприятия времени и пространства. Шмидт не ощущал ни свою принадлежность к этому миру, ни включенность в его хронологию. Так ли это ужасно и стоит ли бороться с самим собой, вынуждая каждый раз “возвращаться на землю” посредством самоуничижения? Ближе к часу дня настало время завтрака. Йорген уже окончательно проснулся, что позволило им обоим достаточно игриво вести себя на кухне. Шмидт переживал, не выглядит ли слишком пусто, как лежат его волосы, нравится ли его поведение партнеру прямо сейчас? В этом не было острой нужды. В этом почти никогда не было ни капли потребности, но он продолжал, воспроизводя в голове каждый раз, когда его не идеально продуманное поведение подвергалось критике. Были неважны обстоятельства, объективность, очевидные и совершенно реалистичные причины просьбы быть потише, менее тактильным или эмоциональным. Был важен лишь сам факт совершения негативного отзыва о нем, чтобы эти слова, интонация и взгляд навсегда отпечатались в его подсознании, помогая формировать очередные паттерны более подходящего поведения. Эгоцентрично. Выматывающе. Тяжело. Каждое движение и слово проходило определенный контроль, должно было быть выверено и тщательно обдумано. Любое социальное взаимодействие давалось так, пусть и с проблесками искренности, но лишь в редких случаях: в периоды сильной усталости или в слишком комфортной обстановке. Последнее довольствовалось испивать, как воду в пустыне, как ощущать тепло, во время очередной прогулки в январе. Вейн смирился и даже не замечал этого до тех пор, пока не вернется домой. Пока не упадет на незаправленную кровать, вновь виня себя за бездействие утром, пока его глаза не закроются и все социальные обязательства оставят его. Зайдет мать, вновь вынуждая вести себя так, чтобы никого не тревожить. В противном же случае придется отбиваться от нескончаемых вопросов про свое состояние, про то, как обстоят дела в институте. Нет. Лучше снова притвориться спящим, слишком уставшим или, если останутся хотя бы крупицы энергии, натянуть улыбку. Приходилось избавляться от этих эмоций, ощущений и идей параллельно попытке вести себя так, чтобы понравиться Йоргену. Постоянные сомнения в своей социальной привлекательности и ценности сжимали Шмидта в тугой викторианский корсет. Этот корсет обязательно должен подчеркивать талию, скрывая искривленный позвоночник, приподнимать обвисшую грудь с отличающимися сосками, делая ее пышнее и больше, быть выполнен в пурпурных тканях и драгоценных камнях, даже если под ним язвенная, нездорово бледная кожа. Вейн не давал себе расслабиться, предугадывая каждую выпущенную веревку, ослабляющую давление. Возможно, другие ощущали это постоянное напряжение, чувствовали, как внутри человека перед ними все туже завинчиваются гвозди и шурупы, лишь бы он соответствовал ожиданиям. Конечно, далеко не всех. На большую часть общества Шмидту было по-здоровому все равно, но когда дело касалось близких, тех, кому хочется быть симпатичным, из головы вылетали все собственные черты и принципы, оставляя чистое поле для нового человека. Вейн даже не был уверен, что с Йоргеном он ведет себя искренне. Юноша был уверен лишь в собственной любви. Единственной постоянной части его души. Они вернулись в кровать, как обычно. Снова та же тактильность, те же приятные слова. Менее интенсивные, чем ночью. Шмидт это замечал, каждый раз считая, что дело в нем. «Он просто устал, только что проснулся, это нормально», — говорил он сам себе, пока в очередной раз возлюбленный отвечал ему недостаточно страстно. «Тебе не стоит так сильно переживать из-за этого», — раздавалось эхом в голове, пока снова какое-то видео играло на ноутбуке. Постоянный холод внутри. Его невозможно было преодолеть, нельзя было согреть внутренности очередным сексом. Этот мороз был и снаружи, и внутри. Безграничный, обдувающий каждую кость и вену, особенно на руках и ногах. Со стороны юноша был похож на солнце, но внутри оставалась такая же, как и холод на улице, беспросветная пустота, в которой существовал лишь свист ветра. И пусть вокруг этой дыры было построено множество домов, декораций, и город этот жил, ни один из жителей не мог игнорировать огромный кратер вместо центральной площади. Вейн чувствовал, как его пальцы постепенно теряли возможность ощущать, ступни замерзали, болели от низких температур. Обнимая Йоргена, он не мог согреться и был виноват в этом сам: он ограничил себя от любви и искренности, построив вместо этого иллюзорные плакаты, как в населенных пунктах, где при приезде важного государственного лица ставят баннеры или ремонтируют лишь фасад, пока за всей красотой происходят нелегальные продажи наркотических веществ, работорговля, надругательства и домашнее насилие. Вейн построил такой город внутри себя. Снаружи оставались самодостаточность и спокойствие, когда внутри страдали самые глубокие части его души, к которым он никого не подпускал. Иногда ему казалось, что в этом нет разницы: богатые чиновники, ради которых устраивают парады, и бедные люди, которые смотрят на них из толпы, одинаково живут среди тех же несправедливостей и тех же темных сторон человеческой души — только с разных сторон улицы. Так было и у Вейна с Йоргеном: взаимно ощущая тяжесть их положения, но находясь на противоположных частях этой пропасти, они через несколько недель придут к очевидному исходу отношений. Юноша провалился в тревожную, короткую, как ему казалось, дремоту. Открыл глаза. За окном была ночь, ни ветра, ни бури, ни снега. Голова болела, всё тело ломило. Светлые кудри по плечи были раскинуты на подушке. Снова мотель? Над ним нависал взрослый мужчина. Жирный живот упирался в подтянутое тёмное тело. Из-за недостатка тестостерона борода любовника напоминала облезлую собаку. — Лейк, твоя дырка так хорошо ощущается, сожми меня еще раз, - прозвучал мерзкий голос в темноте. Лейк не хотел этого. Ему было больно и страшно.