Ребра

Глава 2. Акт I

That i was an angel But they made me leave

I am punished by love

Было бы неверно говорить о том, что в памяти было абсолютно пусто и отсутствовали сведения о прошлом дне, хотя даже свое полное имя в голове воссоздавалось с трудом. Это крайняя степень инфантилизма — перекладывать ответственность на алкоголь, наркотики или недостаток любви. Со временем сознание прояснялось, давая представление хотя бы о собственной личности — Лейк Иери. Мутное зрение юноши все же не давало различить все, что находится перед ним. Впрочем, он и сам понимал, что происходит и как здесь оказался. Грязные, печальные воспоминания проносились в голове Лейка, пока толстый, помытый час назад, но все еще плохо пахнущий член пробивал его тело, а мозолистые ладони жадно трогали талию и плоскую грудь. Ему хотелось разрыдаться прямо здесь и сейчас, позвать Роберта на помощь, хотя он знал, что это не поможет, а сделает только хуже. Словно читая мысли партнера, мужчина схватил его за шею и начал медленно, мучительно ее сдавливать. — В твоей анкете было написано, что ты любишь удушение, сучка, а я люблю, когда сжимают мой член. Думаю, мы идеально подходим друг другу. — Та мерзкая интонация, которую используют самые сальные представители баров окраин. Слюнявый язык обкатывался по его губам, словно слизень после дождя. Пальцы пахли сигаретами, самыми дешевыми, купленными на заправке по дороге сюда. Иери даже узнал марку — "Eagle 20's". Та еще кислятина. Под ногтями осталась грязь, видимо от банального отсутствия гигиены, а не тяжелой и вредящей работы. Судя по внешнему виду, мужчина был офисным работником или банкиром. Достаточно удивительно для этих мест, где основная часть населения считала умственный и бюрократический труд чем-то между мошенничеством и тунеядством. Уважающий себя житель Полладаси-тауна (название было выбрано довольно своеобразным и скорее глупым политическим деятелем в около 1860-ых, имевшим странную любовь к сочетаниям греческих слов в карикатурное целое) был обязан работать на чем-то, где результатом становилось нечто материально и тактильно ощутимое: лесопилке, шахте, ферме. Лейк, продолжая изучать своего мучителя, лишь краем глаза успел заметить золотой блеск в районе безымянного пальца. Движения мужчины были резкими, лишенными всякой пощады. Использовал ли он защиту? Парень не видел и не мог определить по ощущениям. Страшно, но раз он женат, то должен быть уверен в своем здоровье. Так говорила одна из ближайших его подруг — Ронни Ховард. Одна из тех личностей, которая, не обращая ни малейшего взора своих накрашенных глаз на все проблемы и неурядицы классической жизни студентки колледжа, умудрялась каждую неделю по несколько раз экстренно сообщить в дружеском чате следующие вещи: «пррривеет я ужаснно набухалась и ночую у какого-то типа!» — с обязательным добавлением какого-нибудь изображения, вроде высунутого языка, неуместных бокалов с алкоголем и подобные этим вещи. «крэк ктрый принес Грэг прост овтарителен! даже ебучее имя ему не помогает», — обычно такое происходило на выходных, когда свободного времени становилось чуть больше и скучная академическая нагрузка немного спадала с плеч каждого студента. Однако такая страсть к наркотическим веществам позволяла ее друзьям иметь некоторые привилегии. Так, у нее всегда находилась подходящая таблетка, особенно если речь заходила о головной боли или бессоннице. К тому же Ронни можно было назвать безотказной во всех смыслах. Не оставив себе и надежды на полноценное восстановление, она вступала в какие угодно авантюры в любой градации: от оргии до поездки ночью на встречу, куда какой-нибудь болван обязательно принесет пистолет. «друзья я хочу в клуб!!!срочно!!!» — самый надоедливый и навязчивый тип СМСок. Она могла звонить часами до самой ночи, пока кто-нибудь не откликался. Неважно, были ли это люди из общей с Лейком компании или непонятные личности из общежития. До тех пор найти хотя бы какую-то вескую причину отказаться от поездки представлялось категорически невозможным. Завтра рано утром занятия, а ты не сделал домашнее задание? Ниче, братан, спишешь у кого-нибудь! У тебя болит что-то и ты неважно себя чувствуешь? Добродушная Ронни обязательно поделится с тобой всем богатством своей аптечки! Колеса, косяки, нейролептики, транквилизаторы, препараты для собак, при должной дозировке действующие опьяняющее — найдется все. Вспомнив свою подругу и ее невероятной мудрости цитату, Иери издал тихий смешок, который мужчина сверху видимо даже не заметил. Сочетание стресса и попыток уйти от происходящего рождало очевидное желание эскапизма. Сразу вспомнилась одна из странных ночей, проведенных на первом курсе колледжа, настоящая ностальгия по которому обеспечивалась лишь банально необходимым упоминанием Ронни Ховард, ее пышной укладки черных волос и характера, доводящего весь педагогический состав до кабинета психологической помощи. Осенние дни всегда сопровождались пасмурностью, дождевыми осадками и желанием поскорее уйти от только начавшегося учебного года в омут вечеринок, алкоголя и иных дешевых развлечений. Это было естественное состояние Полладаси-тауна и Олимпик-хай колледжа, имя которого вызывало недоумение (особенно сравнительно с качеством образования и судьбами выпускников), неловкий смех и очередные попытки обеспокоенных граждан уйти от навязанного и пошлого “наследия” античности, оставленного сомнительными персонажами в 19-ом веке, а здание напоминало что-то среднее между классической готикой и постмодернистской капиталистической обработкой. Классическая реакция на стресс, испытываемый студентом на каждом курсе. Только что поступившие боялись всего и вся, особенно приезжие издалека. Им были жизненно важны такие встречи, как способ отпустить лишние мысли, при этом найдя новые знакомства, которые в частности своей становились краткосрочными и вряд ли доживали до окончания второго семестра. Те, кто постарше, начинали серьезно волноваться о собственном статусе и репутации, к тому же на них более серьезно смотрели преподаватели и администрация, ведь они имели моральное и научное право публиковаться и создавать нечто значимое. Тот нежный возраст, когда перед тобой вновь ставят выбор — стать академиком или оставаться обычным, ничем не примечательным, за исключением, естественно, портящих рейтинг колледжа выходок, студентом. Причину волнения выпусников и вовсе объяснять не стоит: они находятся на том этапе жизненного пути, который в Олимпик-хай и вовсе не стоило переживать. Вероятно, проблемы с образованием вызваны не недостатком ума в светилах науки, а общим настроением города и его отношением к уму как продукту экономики. Те немногие, например, Кэйли Стюарт, студентка третьего курса, Мартин Малецки, главный слушатель лекций второго года обучения, не скрывающийся простодушный поляк, и, конечно, Генри Ишвел, ученик классической филологии, все же походили на людей настолько образованных, что для большинства создавали впечатление сверхъественных существ. Кроме, конечно, Лейка и Ронни, предпочитающих сохранять со всеми одинаковые, но оттого довольно пустые отношения. Если ты нейтрален к чему-то, в душе твоей не разгорается огонь негодования или не вытекает вода симпатии к какому-либо человеку, то чем можно назвать происходящее между вами? Лишь землей, полем без лишнего цветка и неправильно повернутой травинки. Утопая в друг друге и растворяясь в собственном желании показаться как можно более яркими и самобытными, Ховард и Иери не замечали окружающего мира. А любой эскапизм ведет к неминуемому разрушению. — Как думаешь, сегодня норм пройдет вечеринка у Оливера? Говорят, туда даже придет Генри собственной персоной! — С определенной театральностью, но без капли злого умысла, сообщила Ронни. В стенах кампуса было довольно прохладно, видимо, снова проблемы с отоплением, потому девушке с ее обычно откровенными образами пришлось повременить и надеть белый свитер, не сочетающийся с ее характером и внешностью. — Видимо, кто-то из его друзей наконец взял его за шкирку и решил показать, что такое веселиться. Даже не знаю, как к этому относиться, если честно. Мне кажется, любая иерархия должна соблюдаться ради всеобщего баланса. — Тебе бы думать о вселенском иерархическом балансе. Может быть, это наш шанс подружиться с кем-то чуть умнее Грэга. Встретим Генри, выведем его на улицу и поедем... Ко мне, может быть... — Лейк, казалось, не подразумевал ничего, что можно было интерпретировать как неподобающее гиперсексуальное поведение, но во взгляде Ронни прочиталось нечто двусмысленное. Это было ожидаемо, учитывая открытый к новому опыту характер Иери и его количество половых связей, заподозрить подобное мог кто угодно. Да и внешность предрасполагала... Темная кожа и золотые волосы, длина которых заканчивалась лишь чуть ниже мочек, атлетичное и стройное телосложение. В комбинации с легким характером — идеальный кандидат на статус главного прелюбодея. — И чем мы будем заниматься? Бисексуальный тройничок не входил в мои планы на эту неделю, — Ронни говорила об этом довольно буднично. Невозможно было представить их связь с Иери, исключив различного рода телесные эксперименты. — Господи, как ты могла подумать... — саркастичный тон, тяжелый выдох, звук пачки сигарет в сумке и хлопок закрывающейся двери кабинета. К их общему удивлению, все подошло довольно близко к этому. Генри, несмотря на свой статус, не относился к одному из иерархических столпов классической американизированной системы колледжа — ботаникам. Он занимался не так много, на самом деле любил и выпить, и потанцевать, но взаимодействие с учащимися колледжа ограничивал сознательно. Оценивал их чересчур нейтрально и пусто. Определенная нить их схожести, за исключением одинаковой буквы в начале фамилий юношей, стала ощущаться как только Лейк и Ронни подошли к на вид откровенно скучающему Ишвелу, чье незаинтересованное существование объяснялось перебором с травой. — Я думал, что такие как ты, ничего не употребляют, кроме как великих знаний латинского языка. — Начал знакомство Иери, и, может быть, сделал это не самым благополучным способом. Генри не любил свою репутацию. Помимо собственных проблем с восприятием людей, от общества его закрывал невообразимый ореол всезнайства и занудности, который он приобрел неизвестно как и исходя из неясно каких обстоятельств. Искренне не понимающий в чем проблема делать домашку к каждому семинару, пусть и в состоянии наркотического опьянения, он явно выделялся на фоне большинства студентов. Наверняка, в других обстоятельствах он раскрыл бы себя по-другому, однако перед Лейком и Ронни ему хотелось произвести максимально обратное впечатление от привычного восприятия его как ботаника. Возможно, именно поэтому уже спустя час после обмена именами они ехали на машине мистера Ховарда прямиком к Иери, отчаянно облизывающим мужской язык на заднем сидении в порыве возбуждения. Тот вечер сопровождался лишь поцелуями, объятиями и откровенными разговорами о превратностях судьбы. За все произошедшее им было неловко и стыдно утром, но именно тот вечер послужил началу до сих пор продолжающейся, необъяснимо крепкой и эротичной связи троицы. Конечно, их было больше, но... Из воспоминаний его вывела очередная пощечина, по началу скорее сделанная ради сексуального удовольствия. Лейк вновь очувствовал, как его сознание постепенно затуманивается. Образы воспоминаний и реальности смешиваются друг с другом. Измученный от нехватки кислород мозг готов показать что угодно, лишь бы облегчить собственные мучения. Теперь и над ним не взрослый насильник, а Генри, за ним Ронни, даже Грэг и наконец — любимый Роберт… Ох, как же печально и радостно было видеть Лейку эти галлюцинации. Хотелось утонуть в них, абстрагироваться, но у его партнера были иные планы. Резкая, грубая пощечина прямо костяшками, на этот раз с очевидно недобрыми и садистскими намерениями. Сознание пришло в норму, лишая парня последней иллюзии благополучия. Перед ним все тот же мужчина. На его волосатой груди золотой крест. Должно быть, он часто посещает церковь. Лейк тоже. Движения становятся грубее, более размашистыми, медлительными. Дерек, так звали насильника, явно понимал свои действия и наслаждался ими. Он знал, что Лейк не расскажет. Он знал, что не понесет наказания, что его мерзкое тело никогда не будет подвергнуто смертной казни или тюремным пыткам. Безнаказанность. Мужское, природное, инстинктивное ощущение невозможности попасть под справедливость. Страшнее всего — его правота. Лейк правда не скажет ни слова о факте насилия, потому что чувствовал вину: именно он отправил первое сообщение Дереку, предложил встретиться, так как они остались в одном мотеле. Первые обнаженные фотографии в их диалоге — изображения смуглого, стройного тела. И зачем он сделал это? Хотел почувствовать себя нужным, любимым, кем-то хрупким и нуждающимся в защите. В каком-то смысле их договор по выполнению желаний был удовлетворен. Дерек получил юную плоть, возможность использовать весь набор дырок, данных парням от природы. Иери же смог ощутить себя так, как хотел, доминантную и сильную руку на своем теле. У всего есть цена и недостатки. Как далеко может завести человека столь глубокая неуверенность в себе, желание быть хоть каплю значимым?. Как много членов понадобится Лейку, чтобы начать ощущать себя хоть на миг достойным чего-то большего? Достаточным для любви и признания? К сожалению, эту глубокую дыру в душе не могли заделать ни близкие друзья, ни его обожаемый священник со своими библейскими цитатами, произносимыми каждый раз, когда он тянулся к ширинке. — Ты недостаточно громко стонешь, — прошептал рот Дерека на ухо юноши. На нижних зубах вовсю разрастался кариес, делавший запах гнилым и неприятным, — ты же не хочешь быть наказанным, Лейк? — «Не называй меня по имени», — подумал он. — Ты же хочешь быть хорошим мальчиком? Тогда стони, кричи, умоляй меня трахать тебя. И он выполнил. Ему хотелось быть приятным, доставляющим удовольствие, принимающим куда угодно, в зависимости от фетишей партнеров, даже если ради этого нужно было уничтожить себя, свои честь и достоинство, даже если у кого-то до сих пор лежат фотографии с его ID-картой в руках, пока телом пользуются несколько мужчин. «Что угодно, хозяин», «конечно, господин», «да, я буду послушной шлюшкой», — шептал Лейк, не желая говорить этого, но каждый раз опускаясь на колени, готовый выполнить любой приказ. Грязно, мерзко, склизко. Слюни, пот, сигаретная сперма, пахнущая тухлой рыбой, неубранные туалеты мотелей, бесконечные ошейники, купленные для уже нелюбимой жены или девушки, которые до этого обвивали кожу других, таких же, как он; изменники, насильники, педофилы, которые хоть и ушли из нынешнего времени (ему недавно исполнилось девятнадцать), но занимали особое место в самых юных подростковых летах. Лейк был хорошим мальчиком с таким податливым телом. Он был готов принять все и каждого. — Ты недостаточно стараешься, шлюшка. — «Это лучше, чем мое имя», — подумал он в ответ. — Ты недостаточно меня хочешь, — на лице появилась пенистая влага. Дерек плюнул ему на лицо, — недостаточно нуждающийся. Совсем не такой, какой был в чате, когда умолял меня скинуть тебе член, — снова этот смешок, издевка. Мужчина никогда не считал себя тем особым видом доминантов, распространенных в здоровых сообществах для BDSM-знакомств. Те если и вели себя подобным образом, то лишь из соображений реального взаимного удовлетворения. Иери находился в искреннем восторге, когда ему удавалось наткнуться на такого. Контролируемо грубые, внимательные, заботливые. С ними можно было забыться в этом пошлом калейдоскопе развратного секса, при этом не заимев никаких травм: ни физических, ни эмоциональных. Дерек же в таких вопросах нисколько не разбирался, за исключением порно на кассетах, а потому его унижения шли из глубоких недр садистской и зловонной души. — «Я не хотел этого», — продолжал молча сопротивляться Лейк, зная, что это не поможет. Это никак не спасет его честь, не успокоит Роберта, когда возлюбленный будет в утренней исповеди рассказывать все произошедшее. При этом же, думая таким образом, юноша начинал внутри себя целый парадоксальный монолог-противостояние: — «Нет, хотел. Ты же первый ему фотки скинул, долбан. И сам писал, какой у него сочный член». — «Я просто хочу любви, окей?» — «И как? Чувствуешь себя в замке на шелковых простынях, долбанная принцесса?» На этом дискуссия исчерпала себя, вновь обращаясь в вину. — Ты же любишь грубый секс, я знаю. Ты любишь, когда такие старики, как я, унижают тебя. Ты сам это говорил, пидор. Грязный педик, любящий члены, да? Скажи это, — грубая ладонь сжала челюсть, заставляя парня посмотреть прямо в глаза своему насильнику. Голубые. У него такие же. Несколько секунд Иери смотрел в эти расширенные зрачки, пытаясь разглядеть что-то симпатичное, близкое, родное. Хотя бы веру. Нет, там не было ничего кроме истинного презрения к «pathicus cinaedus». — Да, господин. После этого Лейк мало что помнил из происходящего. Пальцы вновь оказались на его шее, сильно сжимая ее и лишая мозг кислорода. И перед ним снова Роберт. Чем меньше было воздуха, тем дальше его сознание уходило от происходящего и приближалось к запаху воска и ладана, но на самом деле было некуда идти и неоткуда бежать. Внутри лишь воспоминания о криках, недавней ссоре, наспех заказанном такси и печальное, осознающее последствия лицо мужчины. Почему он не остановил его, зная, что с ним случится? Не ощущал ли его мудрый и богооблюбленный взор того, что собирается сделать его любимый? Лейк не смел его винить. И никогда не сможет. Стоит этим зеленым глазам посмотреть на его золотистые волосы, рукам обнять талию, и в голове не останется ничего болезненного. Уйдут все невзгоды, пройдет печаль, исчезнет Дерек. Он верил: эта ночь закончится, наступит утро, на телефоне окажется несколько десятков пропущенных от Бобби, лишенного сна на все время лунной доминанты, и Лейк вернется к нему, как всегда. Запачканный, в слезах, грязный и оскорбленный. И Роберт очистит его, поцелует соленый от пота лоб, даже если несколько часов назад на нем была чужая сперма. Священники многое прощают. «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится», — повторял он из раза в раз наизусть, как мантру. Было непонятно, кого именно в такие моменты утешает Роберт: себя или Лейка. Их отношения были столь странными и неясными для окружающих, что временами, лежа голые по бокам от Иери, Генри и Ронни заслуженно спрашивали: «Какого хуя ты творишь, Лейк?» — по всей видимости, так и не решив окончательно, к кому испытывают больше сочувствия. В этом номере никогда не было даже болезненной, но любви, которая пылала между Лейком и его богослужителем. Лишь грязная похоть, патриархальное превосходство и тело девятнадцатилетнего юноши, раздираемое на части диким животным, бесформенным и морально падшим. Его нельзя было обозначить как «медведя» — те, в общем-то, были неплохими ребятами за исключением особенностей их природной мотивации, «волк» — тоже не подходил, они стадные и командные существа. Лишь само воплощение самой мерзкой стороны шерстяных созданий. Оно не знало пощады и сострадания, лишь собственные желания. Бог никогда не простит Дерека за это, но простит общество, точнее, тому даже не придется разыгрывать некоторую моральную дилемму, являющейся формальным определителем казни и милосердия, оно только закроет глаза, уши и рот, как принято у обезьянок. Он вернется домой, снова наврав жене, что задержался на работе, кончился бензин и он переночевал прямо в офисе. Его жена не заметит специально оставленного Лейком засоса на шее — единственной попытки Иери как-то оправдаться за изменника. Он обнимет свою дочь, восьми лет отроду, она будет называть его папой и считать примером для подражания, а все вокруг будут с гордостью восклицать: «Папина дочка!». Это будет продолжаться. Трусы с остатками спермы, выстирываемые лишь женщиной, будут так соблазнительно пахнуть для нее, особенно когда в ее сознании будут быстро чередоваться возможные варианты развития измены: как он этот сделал, с кем, как много он потел. Все эти вопросы будет обсуждать сама с собой Ханна, открывая нижний ящик у кровати в поисках удовлетворяющего ее розового предмета, пока дома никого не будет. Все его друзья — точно такие же испорченные и греховные мужчины — будут знать, с кем именно он задерживается после работы. Дерек будет рассказывать им о том, как трахнул Лейка на следующих выходных, во всех подробностях, уделяя внимание насильственному аспекту сношения: «Господи, вы бы видели его слезы», — раздался громкий хохот на весь бар, — «как он смотрел куда-то в сторону, а не на меня. Сучка стесняется. Ну ничего, этот инструмент», — скользкая ладонь опустится к джинсам и сожмет половые органы, — «удовлетворит каждую шлюшку этого города!» — и один из его друзей задумчиво прикусит губу, фантазируя о возможности провести с близким товарищем ночь. Уже во вторник Дерек найдет новую яму для слива своей мерзости или же вновь напишет старому-доброму, сейчас лежащему под ним, пареньку — тот не откажет. Не сможет отказать. Повторяющийся круг, бесконечный, естественный. Движения прекратились, но не ночь. Мужчина потянул Лейка за ноги, заставляя полностью горизонтально лечь на кровати. Дерек сядет ему на лицо, приговаривая, как старательно хорошие мальчики вылизывают яйца и задницу, и получит подтверждение своей гипотезы. К тому моменту сознание парня будет полностью отключено. Он даже начнет небрежно водить рукой по своему члену, получая какое-то подобие удовольствия, болезненную и пошлую вариацию оргазма. Они кончат почти одновременно. Дерек издаст странный стон, больше похожий на откашливание, и упадет на кровать, тяжело дыша.Его жирное, волосатое тело покрыто потом и остатками спермы — основная часть на лице партнера. Самодовольно раздвинутые ноги займут большую часть кровати, не давая Лейку шанса полежать и отдохнуть. — Ты грязный и плохо пахнешь. Сходи в душ, — последнее, что раздалось в комнате. Мужчина взял дешевые сигареты с тумбы, зажигалку и закурил, провожая Иери безучастным, холодным взглядом. Неприятное, но эстетически наполненное зрелище. Под теплыми струями воды становилось легче: кожа цвета темного золота наконец очищалась от пережитого, волосы все еще запутаны, но выглядят более свежими. Лейк делал вид, будто не произошло ничего необычного, классический будничный день, о котором он расскажет Генри и Ронни, естественно, приукрашивая историю и убирая из нее нелицеприятные эпизоды. Ему самому хотелось вести себя подобным образом. «Да, всё правда было в порядке», — повторять это несколько десятков раз казалось единственной возможностью выжить и найти компромисс с самим собой. Дешевой мочалкой он вытер с себя остатки чужого и собственного семени, надел трусы и вышел к Дереку. Они даже не попрощались. Парень забрал свою одежду, помахал мужчине рукой, получил в ответ что-то схожее с одобрительным мычанием и вылетел в холодные коридоры, использовав все последние силы. Оставалось всего лишь пережить эту ночь. Ее остаток. С рассветом приедет такси, заберет его прямо к Роберту, когда тот будет находиться на утренней литургии. И после Лейк перестанет страдать от невозможного, разъедающего изнутри чувство вины и грязи, пока нежные и неловкие касания священника светом озаряют его все еще невинный стан. Задремав, он даже не заметил, как начинало подниматься солнце. Быстро оделся и моментально вызвал такси, даже не смотря на цену. Пожалеет об этом позже, но не сейчас. Прохладный свежий воздух обдувал открытую шею, развевал локоны на ветру. Снега все еще не было, но деревья стояли голые, за исключением хвойны. Только они возвышались над мотелем и этими испорченными дорогами. Полладаси и его окрестности ничем не отличались от большинства городов их региона, за исключением неимоверного количества отсылок на античность, переходящих любую грань безвкусицы. Впрочем, это было не так плохо: Олимпик-хай, славившийся недобросовестными студентами и специфичными преподавателями, давал довольно фундаментальное и серьезное филологическое и лингвистическое образование. Уже к концу первого курса учащиеся могли вести разговор о базовых темах на разных языках. Так, Генри и Лейк иногда вели беседы на древнегреческом и латыни: — Χαῖρε. Πῶς ἡ ἡμέρα σου; — спрашивал Ишвел чуть ли не каждый день, встречая ближайшего человека в этом поверхностном, как он считал, колледже. — Accentus tuus male sonat — смеясь, отвечал Иери, всё же обнимая «псевдоинтеллектуального» друга. В остальном же и сам город, и его главный центр образования были совершенно прозаическими. Лишь во время осени или зимы можно было ощутить его красоту: заснеженный лес, пустые дороги и улицы, чье существование озаряли редко расставленные фонари, горящие светом свечей и каминов, использовавшихся из-за частых перебоев электричества и отопления, окна и запах морозной хвои. В самом же Олимпик-хае ощущался невыветриваемый аромат книг и живых, но лишенных должного ухода цветов. Некоторые студенты обращали на них свое внимание и время от времени задумывались об их жизненном цикле. Лейк, Ронни и Генри предпочитали же срывать их и вставлять себе в волосы либо разыгрывать шекспировские сцены о драматической любви. Троицу достаточно часто отчитывали за неподобающее и порочащее честь колледжа поведение, но после замечали еще больших нарушителей порядка. Приехала машина, и Иери последний раз взглянул на то окно, где находился номер Дерека. Неважно, встретяться они еще раз или взаимно решат оставить все позади. Это повторится. В поисках еще большей любви, которой ему было недостаточно от Роберта, парень был готов на любые унижения и избиения, лишь бы его продолжали хотеть. — Лейк Иери, да? — спокойно уточнил таксист, когда в его салон сел уставший человек. От пассажира пахло мускусом, немного потом, но скорее от одежды, сексом. Даже водитель признал его красоту и соблазнительность. От греха останавливал лишь пункт назначения, — удивительно, что в наше время молодежь самая первая стремиться в церковь. Еще даже семи утра нет, а Вы уже... Достойно, достойно, — в его голосе нельзя было различить конкретную эмоцию. Что-то между насмешкой, уважением и желанием. Интересная комбинация. — Просто верю в Бога, ничего особенного, — несвязно и слишком обычно промямлил Лейк, чем вызвал еще более противоречивые эмоции у водителя. В Полладаси, несмотря на относительную демократию, продолжал существовать конфликт между христианством и язычеством. Конечно, никого из потомственных служителей Аполлона или Диониса здесь найти было нельзя из-за истории образования страны: большинство жителей были потомками европейских мигрантов, в частности романских стран, но сам факт появления некоторой общины, решившей под влиянием своего культа сделать такое огромное количество отсылок на античность, не мог не влиять и на будущее. В девятнадцатом веке сначала по континенту, а после по остальной части первого мира, прошла повторная волна моды на древнегреческое. Видимо, обаятельность эллинской культуры — вечная Ахиллесова пята большей части образованного населения. Именно под воздействием этого фанатизма мигранты, чувствующие свободу после ощутимой руки английской или французской власти, решили возродить только недавно появившуюся традицию еженедельных лондонских газет, которые из-за своего формата не могли посоревноваться в оперативности с ежедневными и прибегали скорее к аналитике, используя ссылки на античных философов, поэтов и драматургов при разборе очередного заседания Палаты, политических дискурсов и будничных убийств, поскольку считали их главными умами в любой сфере человеческой жизни. Среди основателей города числилось множество образованных людей, в том числе филологов, редакторов, представителей интеллигенции. Лейк предполагал, что современное восприятие Полладаси такое комичное скорее из-за вопросов времени, поскольку в те годы это было волевым и красивым жестом. Попытка возродить афинскую демократию, создать закрытое, уютное общество, где все будут иметь одни интересы, представлять из себя настоящих эстетов и литераторов... Утопическое желание. Теперь оно воплощалось скорее лишь в шутках студентов про Миссис Мардж, заведующей кафедры Классической филологии, словно она работает тут с момента падения Рима или виновна в казни Сократа. Однако во всем этом безобразии были определенные плюсы, помимо профильных академических программ. Так, во время репрессий в отношении Оскара Уайльда, тогда еще уважаемые профессоры Олимпик-хай направили коллективное письмо в британскую Палату, осуждая гомофобные законы и цензуру искусства, а один из первых гей-парадов континента прошел именно здесь. Удивительно, как греческое наследие, телесность и свобода, сексуальность и красота разбились вдребезги. За 40 лет все изменилось настолько, что иногда Иери, возвращаясь в кампус и смотря на однокурсников, наследников Дерека и ему подобных, ужасался. Как и сейчас его взгляд был наполнен отчаянием и сожалением после пережитой ночи, так и в подобные моменты желание переехать усиливалось. Хотя в современном мире было некуда. Правый поворот, капитализм, бесконечная цензура, авторитаризм — факторы разрушения всего, что Лейк находил невообразимо прекрасного в античной культуре. — А в какого бога? — Неожиданно спросил таксист на середине дороги, как раз проезжая поворот к Олимпик-хаю. — Если честно, сам не разобрался. Хожу в церковь, но моментами молюсь Аполлону. Посещаю исповеди, но испытываю особую тягу к Вакханалиям. Не знаю, возможен ли подобный синкретизм или он является всего лишь продуктом юношеского максимализма и нежелания брать ответственность. Ведь определиться с религией — значит отдать всего себя ей. А мне страшно. У вас можно курить? — юноша достал из кармана Мальборо Рэдс, хотя и не очень разбирался в разнице сигарет. Просто покупал что-то достаточно качественное. — Только если поделишься, — Лейк подал ему две сигареты, — спасибо. А насчет неопределенности... Знаешь, лучше решить. Никогда не получится усидеть на двух стульях. В противном случае тебя будут ненавидеть и католики, и язычники. А с твоей репутацией... — в этот момент Иери будто проснулся, насторожился и внимательно посмотрел на собеседника, – прости, если насторожил. Не бойся, во всяком случае я о тебе не слышал ничего. Просто по внешнему виду... — он успокоился, понимая объективность таких предположений и их правдивость. — Так вот, с твоей репутацией тебе будет еще тяжелее. Я понимаю это чувство свободы и независимости, нахождение счастья в непринадлежании никому. Ни богам, ни Иисусу, ни одному конкретному человеку, но все это может печально закончиться для тебя. — Мужчина не совсем понимал, почему конкретно говорит эти вещи, что тянет его поделиться своей житейской мудростью с Лейком, хотя изначально хотел хорошенько его трахнуть. Может, это и оставался основной мотив. Большая часть взрослых мужчин, испытывающих тягу к молодым телам, решают сначала показать себя как опытных наставников, занять отцовскую фигуру, думая, будто это кому-то нужно. Выглядело это всегда крайне нелепо и забавно, поскольку грязная подноготная ощущалась ярче любого проблеска интеллекта в речи. Иери в ответ лишь одобрительно кивнул, на самом деле пропуская все слова мимо ушей, и закурил. Католические храмы в лучах предрассветного солнца всегда выглядели волшебно. Впрочем, в этом и заключалась особенность их архитектуры. Витражи, расположение, сама структура здания, боковые нефы, восточные и западные хоровые башни. Роскошный сад осенью терял свое величие и красоту, что больше соответствовало христианским ценностям. Улочки из кустов и деревьев становились скромным пристанищем всех заблудших сюда людей, отдавая остатки своей свежести и красоты перед тем, как умереть на следующие несколько месяцев. В храме часто проходили органные концерты, но Лейк почти на них не появлялся. Только если Роберт приглашал в честь некоторого события или в качестве свидания. И именно его, статного и скромного одновременно, одетого в подрясник и рясу, заметил Иери, выходя из машины. Снова комната с теплым освещением и бушующим за окном ветром. Вейн проснулся, продолжая ощущать удушье и боль между ног. Сигаретный дым остался в его горле. Рядом также дремал Йорген, не догадывающийся о состоянии своего возлюбленного. Все вновь закончилось.