Ребра

Часть 4. Акт II

"I can lead you to bed

But I can't make you sleep"

I've heard it before

From someone who leaves

Буря произошедшего долго оставалась свистящим звуком в голове Вейна, проходила сквозь запутавшиеся светлые волосы, задняя часть которых и вовсе напоминала скорее гнездо, чем привычные симпатичные локоны. Прошедший день, а именно последние двенадцать часов, судя по электронным часам, показывающим уже десять часов вечера, казались бесконечностью, по существу, впрочем, ей являясь тоже. При должной концентрации Шмидт мог бы с точностью до минуты определить, сколько лежал в дешевом мотеле или участвовал в оккультных ритуалах. Раньше, в те относительно невинные времена, когда юноше все казалось лишь наваждением, часто повторяющимися осознанными снами, он засекал время. Каждый раз выходило по-разному: иногда всего лишь полчаса, в следующий раз пребывание в чужом теле могло растягиваться до нескольких суток. Настоящая причина для волнения стала все четче проявляться по мере осознания реальности, отсутствия той пленки, чье очарование любят созерцать люди во время сладостной дремоты. Каким бы страшным, тревожным, затягивающим щупальцами на самое дно пугающего пространства под всеми мыслями, вынужденное годами носить то, что ты отправляешь в него, не желая разбираться, не был сон, всегда существует некоторая деталь, неуловимое гипнотическое чувство, помогающее точно определить фальшивость созданной мозгом вселенной. С Лейком и Лорой такого не происходило, и чем чаще Вейн становился ими, примерял на себя их жизни, тем сильнее убеждался в неоспоримой правдивости. Для него стало все еще более очевидно, когда он в теле рыжеволосой девушки, Верховной Жрицы или, как казалось ему, просто асоциального существа, начал тоже спать. Сны Лоры были другими, более мрачными, сюрреалистичными и холодными, наполненными персонажами из картона без истории “до” и “после”, существующие лишь внутри сознания и не имеющие права выйти. Спустя несколько месяцев после этого инцидента ему удалось узнать видения Лейка, полностью состоящие из эмоционального переживания произошедшего с ним кошмара. Несмотря на главенствующую в наблюдении перспективу Вейна, находящегося в полной убежденности о переселении и управлении, души, воспоминания и тела никого из троицы не принадлежали друг другу, а потому отрывки прошлого не сохранялись полностью. Шмидту не давала покоя та травма Иери, которую тот был вынужден нести на своих плечах. Она стала курком ружья, выстрелившим юноше в самое сердце, обрекающее его на вечные попытки получить любовь наиболее мерзкими способами. Признаться честно, жителя пародийного греческого города было более всего жаль. Вейн боялся, а после осуждал Лору, не видя в ней особой глубины. Она не казалась ему чем-то большим, кроме того культа, который собственноручно создала. Справедливости ради, юноша следил за ее жизнью лишь в моменты обрядов или ближайшие к ним точки времени, пока “сновидения” с Лейком позволяли рассмотреть всю хронику жизни во всей полноте и широте. Шмидт знал всех его знакомых, его малочисленную семью, нынешнего любовника, похотливого и молящегося Роберта, видел Дерека до изнасилования в продуктовом магазине, когда трое университетских друзей собирались на очередную пьяную вечеринку, а Ронни с Генри и вовсе стали почти такими же интересными объектами наблюдения. Казалось, Вейн следит за жизнью Иери гораздо больше, чем за собственной. Самым впечатляющим эпизодом для него был момент писательства Лейка, произошедший около года назад. Это была единственная попытка юноши хоть как-то выразить собственные мысли и чувства в литературной форме, незаконченная, брошенная в самом начале, стилистически неудачная и не нашедшая своего развития и принятия, но ценная для Шмидта, с родительской теплотой относящегося к каждой теплой искре мраморной, жестокой жизни Иери. На некачественной бумаге дневника черной ручкой тот писал следующий текст: “Богооставленность”

Размышления о печальном

Жизнь всегда была и останется вещью крайне сложной, являющейся основой для всего, что знает, любит и делает человек. Исходя из самой жизни, появилось всё наиболее прекрасное и ужасное: рождаются великие люди, способные изменить мир, появляются и противоположные им личности, неспособные на то, чтобы властвовать. Вечный путь из грехов и добродетелей, страданий и радостей. Можно ли его охватить полностью, описать в книгах, не оставив никого забытым? Способен ли на подобный подвиг обычный человек или всё население Земли в принципе? Вряд ли получится положительно ответить на оба вопроса. Мы можем лишь уделять крупицы своего внимания разным аспектам жизни, но так никогда и не понять её полностью, искать смысл на протяжении всех долгих лет, обращаться к Богу, атеизму или язычеству, образовываться или оставаться слепыми. Но даже тот человек, обладающий званием «повидавшего многое», не сможет получить и процента великого таинства, которое хранит в себе сама жизнь, что говорить и об этих оставленных, покинутых самим мирозданием, к которым и относится мой главный герой. Многие сталкивались и даже пытались бороться с осознанием бессмысленности своего существования. В определенный момент кажется, будто всё то, что было и будет, не имеет ни малейшего значения. В таких случаях всегда советуют обратиться к терапевту, проработать свои травмы, попробовать найти нечто новое. Однако никакое средство не может помочь от богооставленности, то есть глубокого ощущения душевного одиночества. Личность, чей маленький мир покинула всякая духовность (при этом нет ни малейшего значения, какую форму она принимает), становится ненужной самой жизни. И не всегда это вина самого человека. Страдания, кризисы, несправедливость мира может разрушить душу, особенно если та не смягчена и усилена различными верованиями, идеями и прочим. Одни питаются надеждой на изменение и наступление белой полосы, вторые находят свое спасение в Иисусе Христе, третьи — в служении людям. Много существует способов сохранить природный свет духовности. Мир был бы утопичен, если каждый человек имел возможность обратиться к внешним и внутренним опорам. Те, кто лишаются такой возможности, попадают в земной ад, лишенный различных удовольствий от самого факта жизни. В литературе принято обозначение «лишнего человека», но я не согласен с синонимичностью этого понятия с «богооставленностью». «Лишний человек», являясь чужим в обществе, все равно обладает некоторой высшей целью, определенными идеями, из-за которых и изгоняется. У него есть судьба, а над ней стоит что-то со своими планами. Богооставленность же может проявиться и у самого социального, включенного в общественные процессы человека. Это незаметный удар молнии прямо в душу. Рана скрывается, замазывается, игнорируется, но синяк от нее разрастается, мешая проходу крови во все большую часть тела. В итоге человек обнаруживает себя совершенно покинутым и одиноким, лишенным даже шанса на использование методов духовного возрождения. Потому и своего героя я не могу отнести к «лишним», ведь его покинула сама жизнь. У читателя, во всяком случае приближенного к обычному, не возникнет к нему негативных чувств. На протяжении своей судьбы ему не выпадала честь совершить нечто ужасное и непоправимое, однако именно его я называю оставленным самим Богом и обреченным на страдания.

Вечное и холодное море

Эммерик Михаил Львович проживал вместе со всей своей семьей. Его отец, священник в местной церквушке, несмотря на свое положение, никогда не пытался принудить сына к соблюдению каких-либо обрядов и не отличался особой любовью к тирании. Такой же либеральной оставалась и его мать Анна, страдавшая от депрессивных фаз, но остававшаяся достаточно хорошим родителем. Жили они в частном доме, на обрыве холодного моря. Это было маленькое деревянное здание с множеством мелких недочетов, портивших его внешний вид: подкошенная на несколько сантиметров крыша, сгнившие доски на входных ступеньках, ненадежно поставленные окна, из-за которых в доме постоянно царил гул и свист. В совокупности с достаточно монашеским интерьером все это создавало аутентичный, несколько стереотипный дом священника маленького города. При их положении, возможно, даже такая жизнь могла называться хорошей. Никто из них не работал, и существовали они лишь согласно подаяниям жителей. Отдавая всего себя служению, отец семейства часто забывал и о своих домашних обязанностях, а потому сам Мишенька вырос без пристального и какого-либо иного надзора. Впрочем, и этот факт не омрачил его жизнь: в таком поселении сложно было использовать свободную волю так, чтобы серьезно согрешить. Не было ни клубов, ни пабов, ни даже змеиноподобных людей, любящих развращать малолетние умы. Потому, приближаясь к своему совершеннолетию, Эммерик не мог бы насчитать и десяти злодеяний, сделанных специально, опирающихся на его желания или вступающих в противоречие с совестью. За то его и любили родители. Он не вызывал у них проблем или лишних мотивов для тревог. Случалось пару раз, когда маленький Мишенька подбегал слишком близко к обрыву, дрался в школе или не делал домашние задания, но все это решалось быстро и само собой, без особого участия отца и матери. Жизнь его была наполнена множеством иных впечатлений. Юношескими слезами, детской любовью к другому человеку, радостями из-за мелочей, закономерными страданиями души, которые наблюдаются у каждого находящегося в подростковом возрасте. Но с ранних лет не покидало его чувство одиночества. Странного, казалось, мимолетнего. Ни выезд в крупный город, ни компания школьных друзей не могли полностью потушить этот синий пожар, разгорающийся в сердце его с каждым годом всё сильнее. Чем больше Миша говорил о своем мироощущении другим людям, тем хуже становилось ему. Нет, никто не порицал его, наоборот, большинство стремилось помочь или проявить истинное сочувствие. Какие бы метафоры не подбирал Мишенька, какие структуры предложений и формы их сочетания не использовал — всё становилось безуспешным. Молитвы и обращение к церкви тоже не давали особых результатов. В какой-то момент он почувствовал разряд неприятного электричества по всему телу, сидя в свои шестнадцать лет на утренней службе. Отец его читал отрывок из Евангелия, люди со знакомыми лицами просили у Бога или благодарили его. Всё шло своим чередом. Лишь Эммерик, сидящий напротив просветленного родителя, почувствовал себя оставленным в этом мире. Той ночью он вышел из дома и подошел к обрыву. Разум его не мучился идеями о самоубийстве. Он не хотел лишаться жизни, даже если был выкинут из общечеловеческого пути. Миша лишь смотрел в даль этого странного, но родного моря. За все годы его жизни ничего и никогда кардинально не менялось. Доски все так же оставались подгнившими, крыша была искривлена на несколько сантиметров, далекие звезды светились в небесах, бушевали волны без надзора солнца, а после быстро успокаивались, встречая утро следующего дня. Отсутствие серьезных потрясений не привело его к лени, изнеженности и прочим качествам, свидетельствующим об избалованности. Сохранение духовной чистоты произошло из-за наличия проблем маленьких относительно тех, что проживают по-настоящему «живые» личности. Конечно, нельзя сравнивать тягости судьбы между людьми. Главное в этом вопросе — их отношение к таким неурядицам. Вот и Мишенька старался никогда не реагировать на то, что происходит вокруг. Плача, он будто бы показывал себя настоящего, но лишь на определенное время. После же приходила очередь другого человека. Он менялся местами с тем, что оставалось в его душе и всегда там было. Это нельзя назвать маской, ведь оно происходило из самого Эммерика, не являясь внешним способом защиты. Простое отстранение от самой жизни, перекладывание ответственности существования на кого-то другого. Потому и не было в жизни Миши ничего способствовавшего бы его связи со всеми страстями и увлечениями. Не было сильной и истинной романтической любви, не ощущалась привязанность к родному дому, не оставалось и близких друзей, способных понять его хотя бы наполовину. Все это было у того субъекта, используемого юношей для проживания проблем и травмирующих событий, пока он оставался лишь «отростком» души настоящего Эммерика, потому не был способен существовать отдельно. Незаметный удар молнии был сигналом разрушения этого существа, уничтожением всего, что оно успело испытать за срок своего довольно жалкого существования. Именно это почувствовал он в церкви тем днем. И после в его жизни не осталось ничего. Полная темнота. В пустоте прожил Мишенька еще почти два года. Была осень. Приближалось его совершеннолетие. За это время много мыслей посетили его сознание. Эммерик не утратил возможности думать, дружить, испытывать влечение разного рода, даже чувствовать и проявлять эмоции, но это вск равно ощущалось наигранно, будто по инерции. Он должен был продолжать заниматься всем этим, поскольку не мог по-другому. Миша был влюблен в человечество, в искусство, ему нравилось писать большие любовные тексты. Можно ли сознательно отказаться от подобного? Однако игра эта изматывала разрушенную душу юноши еще сильнее, из-за чего одним октябрьским днем он вновь вышел ночью к обрыву. За все два года, с того самого момента, он не повторял подобного дерзкого похождения. Сегодня решился. Было слишком тоскливо, тяжесть придавила окончательно. Слезы катились по щекам его, но не дарили желаемого освобождения от лишних переживаний. Мишенька смотрел на необъятную и белоснежную луну. — Сколько бы я ни молился, ни исследовал себя, я никогда не мог понять, что именно со мной не так. Я хорошо запомнил этот день. Ты покинул меня прямо в Доме своем, — в голосе Эммерика не было ни капли агрессии, лишь огромное сочувствие к своей судьбе и глубокое непонимание божественных замыслов. — С того момента я никогда не смог более ощутить твоего присутствия. Я не знаю, Иисус Христос ты, Аллах, Будда, сгусток космической энергии, но я точно уверен в том, что потерял связь с тобой. С любовью, дарованной твоим существованием. Не плотской страстью и влюбленностью, а любовью. Тем топливом, на чем работает жизнь человека и всего общества. Ты лишил меня этого и оставил медленно погибать в полном одиночестве, — с каждым словом усиливался дождь, а земля под ногами сырела, липла к обуви. — Совершил ли я какой-нибудь великий грех? Убил ли, украл? Никогда не совершал ничего того, что позволило бы отправить мою душу в земной ад. Я понимаю, у тебя свои планы на мой счет. Знаю о божественном провидении и твоей безмерной любви даже к самым ужасным грешникам. Но... Я даже не могу ощутить гнева твоего. Ни мук совести, ни ухудшений состояния моей семьи, ни иных проявлений наказаний твоих. Ни ненависти, ни любви. Лишь полное безразличие. Это пугает. Почему ты оставил меня? Почему не наказал, если я и впрямь совершил нечто ужасное? Разве не заслужил я встать на путь исправления? Даже если мои чувства ложны и исходят лишь из неопытности и высокомерия, то почему ты не дал знать об этом? Ты не ответил ни на одну мою молитву. Я заперт здесь, но я не хочу уходить от тебя. Не хочу становиться атеистом и грешником. Хотя чем больше я живу, тем все чаще кажется мне, будто это единственный выход. Заняться чем-то другим, полностью забыть о своей оставленности, предаться сладострастию? Может, именно в этом твой план? Может, я вынужден стать таким же предателем твоим, как и Иуда? — казалось, ему открылось провидение. Он почувствовал замысел Божий, потому уходило это чувство ненужности миру, заменялось тоскливым осознанием судьбы своей. Земля под ногами его дрогнула. Мишенька собирался уходить, но, сделав шаг, провалился вниз вместе с частью обрыва. Его тело упало в море, напоролось на острые камни, проткнувшие самое сердце до такой степени, что от органа не осталось и следа. Холодное море стало для него вечным.

Смерть не единственный конец

Падая вниз, Эммерик не чувствовал и не вспоминал совершенно ничего. В душе его была пустота, голова заполнилась гадкой слизью апатии. Возможно, он знал, что умрет не полностью и что часть его продолжит жизненный путь. Или же он просто смирился с такой судьбой, наполненной муками оставленности и одиночества. В последние секунды своего пребывания на земле, тогда, когда острие камней уже готовилось пронзить его спину, в голове Миши появился образ матери. “Ее депрессия, пожалуй, сильно ухудшится с моей смертью”, — подумал юноша. Сердце его, наполненное всеми возможными сожалениями о закончившейся жизни, сильно забилось. Он так многого не успел. Не смог пойти по стопам отца и занять хоть несколько серьезное положение в церкви, не получилось ему и развить некоторые из своих талантов. Даже взаимная любовь, длительная и крепкая, обошла его стороной. Все это меркло на фоне духа освобождения, который теплился в маленькой, но такой безграничной душе Мишеньки. Теперь ему никогда не будет одиноко, бог более не сможет покинуть свое дитя. Мокрый и холодный камень вонзился в тело его, продолжая свой путь прямо к сердцу. Сердцу, еще не успевшему полностью открыться этому миру, выразить все те сокровища, хранимые человеком. Жесткий осколок природы безжалостно уничтожил орган, разорвав его на части и лишив этот мир сына, прихожанина, друга, возлюбленного. Звезды, лишь молчаливые участники трагедии, смотрели на это ужасное зрелище и ничего не могли поделать. Луна освещала гибель Мишеньки, словно прожектор, крича всему миру: “Взгляните, что за жалкая смерть!” Во всяком случае, так думал Эммерик. Насмешка самого космоса над ним стала его последней мыслью. Тело его нашли лишь утром. Мать вышла на обрыв в поисках своего ребенка. Один лишь вид обломившейся земли дал ей четкое осознание произошедшего. Черная ткань одежды внизу стала самым страшным зрелищем Анны за всю ее жизнь.

Прощание с жизнью

Совершенно темная и чужая комната. Миша открыл свои глаза, поднялся с кровати. Его тело ломила жгучая боль, исходящая от левой стороны груди. Эммерик не мог посмотреть, что произошло с ним: его плоть скрывала отцовская ряса. Он понял, кому принадлежит эта одежда, поскольку точно помнил ее аромат. Комната Мишеньки стала абсолютно пуста. Лишь жесткая кровать с бедным убранством. За окном — все та же тьма, беспричастные звезды и огромная луна. Стоило юноше подумать о произошедшем только как о кошмаре, в тот же миг из соседней комнаты раздался надрывистый плач двух взрослых людей. Дверь к ним была заперта, и сколько бы Миша не пытался открыть ее, ничего не происходило. Тогда, следуя странному пониманию этого мира, он вышел на улицу. Вместо столь привычного города появилось пустое поле. Бездушное, будто бы на нем никто, никогда и ничего не строил. Смертельный ветер гулял между низеньких холмов, срывая редкие деревья и даже участки земли. Шел дождь. Мир разрушился, оставив лишь обитель родительской скорби. Эммерик подошел к обрыву. Мертвое море совершенно не двигалось, луна более не смела над ним насмехаться. Дух и внутренняя сила Миши, казалось, нашли свое освобождение. Длинные локоны не сопротивлялись ветру, принимали его добродушно, со всей благодарностью за возможностью развеяться пестрыми волнами. Эммерик точно знал, что умер, однако теперь сердце его не мучилось, не желало оплакивать собственную потерю. Осталась лишь свобода. Бесстрашие, ранее невиданное никаким богам, заменило все то, что заставляло Мишеньку плакать по ночам. Чувство идиллии исчезло. Молния, извергаемая черными небесами, со всей силой природной ударила прямо в дом священника. Пожар не могли потушить ни капли дождя, ни горькие слезы бедного юноши. Куда исчезло все то, о чем пело его тело на обрыве несколько мгновений назад? Вновь оно было разрушено зарядом электричества. Божья ли кара это, глупое совпадение загробного мира — неважно. Эммерик плакал, не в силах что-либо сделать с разрушением опустевшего дома. Бог продолжает играться с ним, наводить страдания даже в неподвластном ему царстве.. Или же это Сатана? Миша был точно уверен, что место, в котором он находится, не являлось ни раем, ни адом. Лишь разрушением. Суицидальный характер, тут же увиденный Вейном, описание маленького частного дома, напоминающее тот, где он сам провел неплохую часть детства, религиозные христианские размышления, столь близкие его душе — все это отдавалось мягко разливающейся теплотой в сердце, создавало между ним и Лейком особую связь общего. Очерк в пять глав на несколько страниц нелинованного дневника в черной обложке подарил Шмидту то редкое чувство принадлежности и схожести с кем-то, кое он пытался тщетно восстановить в своей обычной жизни. Ни Йорген, ни родная семья не могли восполнить образовавшуюся в раннем детстве дыру пустоты и ощущение приближающейся гибели. Смерть, спокойная, мрачная особа, всегда сопровождала Вейна, как бы он не старался от нее убежать. К сожалению, литературные навыки Иери более не удавалось подсмотреть, подчитать, как и заглянуть в сердце светловолосого богоподобного Лейка. Выбрав путь скорее лингвистический, он хотел уйти дальше не только от писательства, но и рефлексии, самосознания себя, ведь это означало необходимость встретиться с тем кошмаром, на выкапывание могилы для которого пришлось потратить долгие годы своей жизни. Описывать на бумаге собственные эмоции и чувства, судьбоносные события, обернутые в художественный вымысел, было равно вспомнить несправедливость, на которую его обрекли взрослые. Неудивительно, что ритуальная и жестокая судьба Лоры в меньшей степени интересовала Шмидта в сравнении с юношей, настолько похожим на него. Несколько эгоцентрично, поскольку, если предположить невозможность отказаться от перемещений, то со всех точек зрения именно Верховная Жрица по всем пунктам выглядела более приятным сосудом. Та не переживала грубости и насилия, наркотических путешествий, чья сладость длилась лишь первые несколько минут после принятия, после чего следовал вихрь из галлюцинаций, странных компаний, пренебрежения со стороны каждого встречного и вязкое знание факта похотливых мыслей даже таксиста. Лора жила в своем комфортном мире, где ее инфантильность подкрепляли родительские деньги вместе с пособиями. Она могла заниматься чем угодно, хоть созданием культа. Активно пользуясь своим положением, девушка в условиях современного политико-экономического кризиса выстроила небольшое королевство в свою честь. Возможно, это и отталкивало Шмидта, привыкшего к страданиям и глубоко печальным эмоциям, считавшим лишь христианское мученичество способом прожить настоящую жизнь. То, что он ощущал после пробуждения, можно назвать по этой системе перемещаний исконным проявлением искреннего существования. Десять часов вечера. Холодный пот стекает по телу, из-за чего намокает одежда и волосы. За окном снова холод и темнота, сверхъестественная энергия, запирающая сознание юноши, лишила его даже коротких мгновений солнца. Все ухудшалось отсутствующим Йоргеном. Без него в одноместной постели становилось невероятно одиноко, пугающе страшно, его уход вызывал мысли о брошенности. Постоянные переживания не оставляли Шмидта. Он думал, что любовь — представлять своего партнера рядом с другими, пока возвращаешься домой, прокручивать одни и те же мысли, изучать профиль, блоги каждого, кто знаком с объектом обожания. Вейна можно простить и оправдать, тому пришлось занять все три роли в сексуализированном треугольнике предательства Карпмана: и любовника, и терпящего, и изменника. Чаще всего, лишь за совершенно редким, детским по своей сути случаем, он оказывался первым и вторым. Однако куда интереснее была та холодность, которая окутывала его всякий раз, когда рождённая им идея переставала быть его внутренним достоянием и сталкивалась с реальностью, превращалась в свершившийся факт или становилась предметом обсуждения. «Ты можешь переспать с кем-то, если захочешь. Только после этого ничего не должно измениться в наших отношениях. Возможно, какое-то время тебе придется любить меня в два раза сильнее, но не критично», — говорил Шмидт Йоргену, когда им довелось разговаривать о других парнях. Насколько были правдивы эти слова? Вполне. Телесность, эротизм и физический контакт как таковой для Вейна были лишь материальным проявлением чего-либо. Половой акт, не содержащий в себе чувств, внутреннего Я, личного, глубокого, двухстороннего, а лишь механическое желание, был для юноши незначительным. Он также понимал, что не способен удовлетворить все желания партнера, да и наоборот тоже. Потому любые фантазии об изменах партнера обязательно содержали сюжетную основу: Йорген и другой человек проводили хорошо время вместе, смеялись где-нибудь в гостях или ресторане, обсуждали смешные видео, философские темы, детские травмы, после же, увлеченные фигурами друг друга, решали проявить страсть именно любовно, с признаниями и ласковыми словами, в конце с нежностью котов обнимаясь, засыпая, прижавшись друг к другу. Подобный сюжет возбуждал в Шмидте гораздо больше агрессии, мазохистического чувства, которое могло бы дать ему право на зачин очередной ссоры или вынуждение большей любви у партнера В десять часов вечера в этой квартире, казалось, перестало существовать все, кроме тихого звука журчащей воды на кухне. Вейн, кое-как координируя движения, что было одним из побочных эффектов перемещений, ведь каждый новый виток событий вынуждал приспосабливаться к чужой манере поведения, жестикуляции, поднялся с кровати. Точнее, слово “приспосабливаться” здесь подходит лишь для упрощения донесения мысли. Все существо Шмидта становилось чем-то иным, трансформировалось в нечто другое, наполнялось разнообразными воспоминаниями и чувствами, столь незнакомыми для юноши в “собственной” жизни. Руки и ноги требовали нескольких минут излишней неловкости, чтобы начать функционировать приемлемо для любой активности. Йорген привык к подобным эпизодам, как ему казалось, сна партнера. Он даже научился приблизительно выяснять, когда возлюбленный здесь или окончательно погрузился в собственные фантазии. Так, например, сегодня, в первые часы дремоты, Шмидт не был активен в движениях, скорее максимально статичен, лишь время от времени трясся, а во вторую же половину пинал Йоргена ногами и что-то бормотал. Соответственно, сначала он просто спал, а уже после начал “жить другую жизнь”, как тот любил шутить. Этим вечером для Вейна ситуация ухудшалась последовательностью эпизодов, их краткостью, обрывистостью. Обычно он становился Лейком или Лорой один раз за ночь и проводил в этом состоянии до утра, успевая прожить чужим телом треть суток. Такое расписание позволяло погрузиться в распорядок дня, привыкнуть и, подготавливая разум к окончательному сну, а не дневной дремоте, постепенно начинать осознавать себя как Шмидта в последние минуты активности мозга. Сегодня же все происходило чересчур быстро, резко, да и наполнение сюжетов оставляло желать лучшего. В любом случае, ничего не могло встать у Вейна на пути, когда он шел к Йоргену, цепляясь за дверные проемы и предметы мебели, лишь бы не упасть. — Ох, ты наконец-то проснулся, — раздался нежный, средний по своей высоте голос Йоргена, когда в проходе на кухню появилась темная фигура во влажной пижаме. Поток воды был выключен, его необходимость подтверждала выставленная на столешнице гора чистой посуды. Вейн почувствовал, как его спину обхватывают худые руки, а лицом он утыкается в мужскую грудь. Зеленая футболка. Та, которую он просил надевать партнера почаще, поскольку ему нравился материал. — Тебе стоило разбудить меня. Такие кошмарные сны снились, да и вообще… Сплошной пиздец! — Шмидт тихо посмеялся, после чего откашлялся. Несмотря на все аналитические процессы, происходящие в голове, чаще всего он старался быть, наоборот, как можно более легким и веселым собеседником, в каких-то моментах чересчур прямолинейным, использовавшим аморальный и даже обидный юмор, лидером и наставником, выставляя на всеобщее обозрение манию контроля в комичной, легко управляемой форме. Этот образ, заставлявший людей вокруг воспринимать его намного жестче действительного, более грубым и самостоятельным, был лишь одним из шнурков викторианского корсета. В какой-то период своей жизни, находясь в худшем состоянии, бесконечной скорби по умершей родственнице, Шмидт заметил, что даже подобное не способно разрушить его восприятие другими. Окружающие, как ему казалось, не дали и двух месяцев для того, чтобы прожить родившееся печальные чувства. Нужно было следить за матерью, поскольку та потеряла родителя, продолжать учиться, помогать друзьям в любых их состояниях, а при невозможности подвергаться обвинениям в халатности. К тому же, на Вейна довольно сильно давил факт естественности его поведения. Если бы эти паттерны можно было назвать “маской”, полностью не соответствующей реальности, то ее стало бы намного проще снять, объяснить. Здесь же огромная часть настоящей личности просто гиперболизировалась, улучшалась, доводилась до необходимой степени, и, по всей видимости, люди, видя естественность, считывали это как одну единственную часть внутреннего мира Шмидта. Катаклизм, случившийся с ним несколько лет назад, дал повод для постепенного отказа от чрезмерной жесткости, как и отношения с Йоргеном. Сложно скрывать свою мягкость, чувствительность, уязвимость в периоды жизни, когда ты не можешь прожить день без слез от воспоминаний об ушедшем. Вейн даже не понимал, какие конкретно эпизоды его жизни проигрывались в моменты истеричного рыдания. Те были лишь короткими отрывками чего-то большего. Найдя шарф в шкафу квартиры, юноша не мог придать ему глубинной истории, настолько личной и эмоциональной, чтобы в полной мере донести до близких, почему этот предмет гардероба был настолько важным. Летний спокойный день. На улице около двадцати пяти градусов, слабый ветер, обезличенное облаками солнце, обширные тени — все располагало к приятному времяпрепровождению на природе. Дом бабушки Шмидта, Корделия, стоящий на берегу реки, вполне этому способствовал. Помимо водного пространства с одной стороны, во владениях находилось и чистое поле, и небольшой сад с фруктовыми деревьями, огород, которым в последнее время никто особо не занимался, но тот продолжал отчаянно приносить плоды картофеля, и множество других приятных мелочей. Вейн, выглядевший тогда гораздо здоровее, более выспанным, чуть толще нынешнего, сидел на мягкой лавочке-качеле вместе со своей ближайшей подругой, полноценным товарищем, общение с которой так же, как и нынешняя связь с Йоргеном, позволяла Шмидту окончательно расслабиться и насладиться окружением. Юноша рассматривал растительность в саду, удивлялся пышным цветам, большим яблокам и грушам, сочетанию этой бесконечной зелени, искрящейся красотой даже без лучей солнца, с тёмными древесными стенами дома. Фамильное поместье, ныне покинутое семьей Вейна, оставленное другой части его семьи, дяде, на уход, в то последнее счастливое лето казалось наиболее красивым, даже некоторого рода величественным. Здесь юноша провел большую часть детства, он видел, как этот дом ломался и строился обратно, как приезжали и уезжали люди, многих из которых он увидел в последний раз, более вспоминая о их существовании лишь через разговоры матери. Место стало таким родным, спокойным, идиллическим в его судьбе, что, возвращаясь воспоминаниями сюда, Шмидт мгновенно успокаивался или начинал чувствовать себя гораздо лучше прежнего. В тот день, теплый, убаюкивающий своей прелестью, юноша даже не подозревал о предстоящих сложностях судьбы, свалившихся на его плечи. Корделия, выходящая из дома и медленными, старческими шагами направляющаяся к внуку и “будущей невестке”, как она любила шутить, всего через полгода более никогда не сможет подняться, почувствовать солнечный свет на своей морщинистой коже, ощутить дуновения теплого ветра, в исторической перспективе ставшим злостным, ужасным Нотом. Учитывая обеспокоенность матери венами Корделии, а также постепенное ухудшение ее координации движений, забывчивость и прочие симптомы, Вейн предполагал, что именно тогда предрешился сосуд, закупоренный по прошествию 6 месяцев и ставший причиной двухстороннего инсульта. Через год Шмидта покинет и товарищ-невестка, сейчас же полностью погруженная в существующий расклад жизни, согласная на любые приключения, идеи и активности. Нет, она не умерла, иначе юноша вовсе не смог выдержать подобного изменения. Просто ее взгляды начали столь разниться с мировоззрением друга, что вскоре их близкая связь перестала быть возможной в естественном порядке вещей. — Вей, котенок, я тут кое-что нашла у себя, — Корделия улыбнулась, встречаясь взглядами с обоими гостями. Вейн уже долгое время жил с родителями в квартире, а потому поместье превратилось скорее в гостевой дом. — Здесь теплая одежда всякая, ты постоянно ходишь налегке зимой, так нельзя! — ругалась, сама не понимая, шутливо или всерьез, настойчиво предлагая внуку тяжеловатый пакет. — Тебе понадобится, дорогой. — Да не, ба, спасибо, но правда не нужно, — младшее поколение отличается своим нежеланием принимать помощь от старшего, особенно когда рядом ровесники. — А я говорю, что надо! Ты скажи ему, Ань, скажи! Надо, надо. Там шарф, хорошенький, чистый, носки, штаны, ещё что-то. Бери, пожалуйста, ради меня, — Анна одобрительно кивала, полностью соглашаясь с Корделией. — Ладно, так уж и быть. Возьму. Шмидт не запомнил почти ничего в наполнении того пакета. Большая часть вещей была вовсе ему не по размеру, либо слишком старой и испорченной — Корделия на старости лет многого не понимала, а уж течения моды и отношение к вещам не с наивысшей практичностью тем более — однако больше всего уже тогда ему понравился белоснежный шарф. При первом просмотре он весь оказался в непонятных пятнах, но они исчезли после первой стирки. Его милейшую особенность составляли узоры снежинок на краях из блестящих ниток, да и сам предметы гардероба подобного рода Вейн любил. — Хороший, хороший, — соглашалась Аня, когда уже ближе к вечеру они выходили из территории поместья и направлялись заниматься другими делами, мало запомнившимся Шмидту. Скорее всего они гостили на квартире девушки, пустовавшей, поскольку ее обладательница, тоже бабушка, но уже для Анны, умерла несколько лет назад. Тогда их компании было тяжело принять и понять произошедшее, они даже позволяли себе шутки на этот счет, не воспринимая потерю как личную трагедию. Только по прошествию огромного количества времени, лично столкнувшись с таким же опытом, Вейн часто размышлял над тем, насколько его подруге было неприятно. Да, их близость тогда составляла гораздо меньшую степень, они были подростками, и такого обилия комичных фраз лично Шмидт себе не позволял, но все же. — Надо будет его постирать и можно будет носить, когда похолодает, — Вейн убрал вещь обратно в пакет и оглянулся назад, смотря на поместье в один из последних разов за следующее множество лет. Они недавно попрощались с Корделией, что всегда превращалось в чересчур сентиментальную сцену: старушка, высохшая, похудевшая, сделавшаяся крайне низкой от возраста, обнимала внука и его подругу, но первого, конечно, гораздо крепче, начинала целовать щеки, могла даже заплакать, будто бесконечно предчувствуя свою ближайшую смерть. В моменты обиды на сына, дядю Вейна, та и вовсе расстраивалась пуще прежнего, жалуясь Шмидту. Подобные сцены юноша переносил тяжело, старался их забыть или игнорировать, поскольку даже при всем своем желании никак бы не смог решить проблемы воспитавшей его родственницы. Она не хотела жить в квартире, ей нравился частный дом, близкий душе, природа, важная каждому человеку преклонного возраста. Видимо, она легко смирилась с чертами характера невесты сына и побочных внуков. Корделия отличалась своей любовью к детям, желанием как можно больше о них заботиться, жалеть, опекать. Когда родители Вейна после его шестилетия стали все чаще проводить время на работе, возвращаясь в поместье лишь иногда и предпочитая оставаться в квартире из-за ее близости, именно Корделия вкладывала в младшего Шмидта все основы воспитания, моральных идеалов, привычек, поведения. Любовь к литературе привила именно она, как и бесконечный оптимизм, тягу к человеку вне зависимости от внутренних деструктивных идей закрыться ото всех. После ее смерти Вейн долго не мог оправиться. Она умерла в декабре от двухстороннего инсульта, не оставившего ее мозгу ни шанса на восстановление. «Даже если она сможет выкарабкаться… Она вряд ли начнет даже говорить снова. О самостоятельном движении речи не идет», — цитировала мать врачей, возвращаясь домой из госпиталя. Корделия почувствовала себя плохо первого числа, с первым снегом, упала в обморок и пролежала в подобном состоянии два часа без медицинского вмешательства. При инсульте оказать первую помощь необходимо в первый час, а желательно в течение получаса после начала. Очевидная трагедия, надвигающаяся эти десять дней ее комы, давала время подготовиться психологически, но в то же время из-за длительности приближения разрушала все больше. Чувство вины преследует Вейна до сих пор. Он ни разу не навестил самого родного его сердцу человека, с которым провел все детство. Мать, ездившая в палату через день или даже подряд, постоянно упоминала о приоткрытых глазах Корделии, небольших движениях ее рук, вкладывая в это скорее не надежду на выздоровление, а ценность последних мгновений. Шмидт не стал тем, что могла бы увидеть бабушка вживую в последние дни своего пребывания на земле. Он не взял ее старческую руку в свою, бледную и тогда еще невероятно теплую, поговорить с ней, даже если она не смогла ответить. Вейн даже не помнил их последнюю встречу: все часы разговоров и встреч, даже самые хронологически далекие, смешались в единый ком воспоминаний о ней. Или ему не хотелось признавать свою трусость для более частого посещения Корделии? Он был первым, кто заметил ухудшение ее состояния. Именно из-за его звонка мать повела свою маму по врачам. Это напомнило ему смерть другой бабушки, о которой будет рассказано позже, но обстоятельства обратного "первоапостольничества" Марии Магдалины были идентичны: Шмидт с тогда детской наивностью рассказал отцу, как сильно похудела Тесса, а через полтора года у нее обнаружили онкологическое заболевание последней стадии. С момента звонка матери, в котором Шмидт подробно описывал симптомы Корделии, он не мог снова замечать их каждый раз, а потому все реже приезжал в поместье, боясь смерти. Потому последним эпизодом их встречи останется какой-то из дней лета. За три месяца до смерти. Чувство вины душило Вейна не только поэтому. Одним из ярких воспоминаний его детства был момент, когда родители сообщили об окончании ремонтных работ в его комнате и сказали, что он может переехать в квартиру. То был нежный возраст, двенадцать лет, где потребность в своем пространстве, начале сепарации, становилась особенно острой. Утром ему сообщили эту новость, а потому вдохновленный скорой жизнью отдельно от Корделии, чересчур гиперопекающей, по его мнению, он провел весь день в тихом счастье, романтизации дальнейшего будущего, процесса обустройства… Вечером его никто не забрал. Нужно было что-то доделать, да и приводить ребенка в комнату, где даже пыль не осела, было лишним, потому Шмидту пообещали, что привезут его чуть позже, и вскоре сдержали слово, однако уровень расстройства в ребяческой душе достиг своего пика. Он плакал, уткнувшись лицом в подушку, слишком близко к сердцу воспринимая перенос долгожданного события, хотя не было ничего плохого в продолжении жизни на территории поместья еще неделю. Корделия, любившая внука больше собственных детей, стояла рядом и опечаленная шептала: — Ничего, дорогой, ты скоро уедешь. Прости меня, скоро уедешь. Все будет хорошо. Больше не будем тебе мешать… Это воспоминание шло параллельно с любым упоминанием бабушки. Вейн каждый раз вспоминал этот эпизод, думал, что тогда ощущала Корделия, как это инфантильно было с его стороны, насколько обидным может быть, когда твой любимый внук хочет как можно быстрее уехать от тебя. И идиллия воспроизведения счастливого прошлого омрачалась этим проступком. — Да я пытался, мой хороший. Несколько раз даже, но ты все не вставал, — С сожалением шептал Йорген, прижимая партнера к себе и не обращая внимания на потную кожу юноши. — Ничего, главное, что все закончилось и я рядом. Правда, котенок? — Вейн любил, когда его так называли. Это делали все подряд, кому он позволял к себе более нежное отношение: родители, партнеры, Корделия. — Да, правда. Хочу отвлечься как-нибудь, а сегодня как-то… Перебор даже для меня. Может быть, сходим куда-то? В клуб какой-нибудь, оденемся красиво. М? — ластился Вейн, тершись макушкой о подбородок Йоргена. Это единственные моменты, когда юноша позволял себе быть таким. Не невыбранным и оскорбленным, как Лейк, и не как далекая в своем одиночестве Лора, а слабым, любимым, даже если эти чувства между ними крайне редко подходили под определение “романтические”. Шмидт скоро столкнется с этим напрямую, но пока они оба имеют возможность вести себя как мартовские коты на темной кухне. — Только если ты хочешь. У меня есть одно место на примете, мне кажется, будет неплохо. А потом ты наверное домой поедешь, да? Устал уже, любовь моя, от рутины? Да и мне работать нужно, — справедливое замечание. Шмидт вообще не любил проводить с кем-то сутки напролет, делая ради Йоргена исключения. — Хороший план, значит, пора собираться. Надо приехать туда до полуночи, а то потом вход делают платным. Суки, — Вейн посмеялся, начиная мягко целовать партнера, а после и вовсе прижимая его к влажной столешнице. Их позиции скоро поменялись, касания губ углубились и уже никто не помнил, как они оказались вновь в спальне. Они начали собираться ближе к одиннадцати часам, из-за чего каждая лишняя минута могла стоить им денег. Нужно было быстро собраться, успеть доехать, отстоять очередь. Сам клуб находился не так далеко, около двадцати минут на метро, но тревожный Шмидт предпочитал все делать максимально заранее или с математической точностью вовремя, лишь рядом с Йоргеном позволяя себе вольности в планировании. Все их скрытые проблемы в отношениях не могли сравниться с тем сладостным чувством контролируемой ситуации, которое Вейн ощущал, проводя время с партнером. Да, некоторый хаос все еще присутствовал, но ощущался скорее как необходимое зло, нужное в первую очередь для ценности спокойствия и спланированного графика. «Без ночного неба никогда нельзя понять красоту солнечного света», — говорила Корделия, закрепляя в детском сознании внука понимание чередования черного и белого, плохого и злого, любви и ненависти, радости и грусти. Есть ли смысл страдать так много из-за плохих периодов в жизни, если они скоро кончатся, взамен отдав тебе нечто более прекрасное? По мере взросления эта идея выросла и в понятии необходимого зла, ложки дегтя в бочке меда, наличии чего-то неидеального для создания прекрасного. Волосы не должны быть в твердой лакированной укладке, полностью выглаженная одежда смотрится не так эстетично, а прекрасно выверенный макияж в любом случае потеряет все свое изящество через час практичной носки. И в клуб необязательно приезжать за полчаса до полуночи, а можно приехать без пяти — вход остается бесплатным в любом случае. — Ты замечательно выглядишь, дорогой, — прокомментировал Йорген внешний вид Вейна перед тем, как они вышли. Во взгляде Шмидта виднелась некоторая нервозность, озабоченность своим лицом, фигурой, одеждой, выражающаяся в мир крайне странными формами. Одеваясь в одном и том же стиле, цвете и фасонах, юноша чувствовал себя более уверенно. Приятно знать, что ты полностью управляешь своим образом, следовательно, первым впечатлением тоже. Сам клуб представлял из себя интересное здание с более любопытным наполнением как людьми, так и музыкой. Берлинское техно, американский гиперпоп, испанские, слишком горячие композиции — все смешивалось в едином плейлисте шумных колонок с достаточно хорошим звуком. При этом наблюдалось и наличие более тихих залов, отдаленных от основного танцпола. Безусловно, они не были похожими на комнаты ожидания в аэропортах или элитные номера отеля, но вполне подходили для того контингента, который здесь собирался. В подобных помещениях различного рода люди, от только что ставших совершеннолетними подростков, пока что не привыкших к загруженности основных залов, до возрастных мужчин, хищным взглядом выискивающих жертву на ночь, которые могли более эгоцентрично сидеть и выпивать. Людей было гораздо меньше, соответственно, больше внимания доставалось каждой персоне по отдельности. И именно здесь Вейн нашел себя, когда Йорген отделился от него. Оставлять партнера в клубе одному не самая хорошая идея, особенно являясь его официальным партнером, но юношу с темными волосами более интересовали новые знакомства и старые друзья, которых тот пригласил, не сообщив об этом Шмидту. В свою очередь Вейн пытался искренне убедить себя в нормальности поведения такого склада личности, экстравертного характера сознания, не желая признаваться в первую очередь себе в копившейся обиде, негодовании, других желчных чувств, впоследствии все равно пробивающихся наружу. Точнее, лишь на него самого. В картине мира Шмидта не существовало такой возможности, гипотетической ситуации, при которой рядом с ним мог бы хоть кто-то, способный поддержать в резких порывах эмоций, а потому любая тревога, гадкая, навязчивая мысль, нарциссическая в своей сути, обволакивала все бледное тело гранатовым соком, оставляя за собой неприятный липкий след. Каждую замеченную деталь в поведении возлюбленного, услышанное изменение в интонации, чувствование переменившегося взгляда Шмидт воспринимал на свой счет, но при этом не старался каким-либо образом упрекнуть человека, а наоборот, глубоко молчал о подобном и находил проблему в себе. С Йоргеном ситуация была абсолютно такой же. Вейн оставался уверенным, что просто недостаточно интересный собеседник, не такой легкий партнер, грузный в своем поведении и внешности, из-за чего партнер предпочитает находиться с другими. Возможно, это было бы приятной правдой, относительно дальнейшего развития их отношений, но пока юноша не подозревал о будущем, хоть и чувствовал приближающийся конец. Впрочем, в компании Йоргена имя Вейна ни разу не было даже произнесено, зато чужие руки незнакомцев приятно ласкали талию Йоргена своими навязчивыми прикосновениями. — До сих пор не знаю, что такой старик, как я, делает в подобных заведениях, — к Шмидту, сидящему в одном из тех более тихих залов, за самым дальним столом, подсел необычный мужчина. Кожаная куртка, говорящая о своей винтажности через потертости на рукавах, темно-серая футболка с забавным возрастным изображением волка, черные волосы с проблесками седины на голове, небрежная щетина, доходящая до кадыка. Вейн сразу же уловил приятный, но классический мужской аромат. Те же самые пенистые, морские, бритвенные ноты, от которым пах его отец и каждый второй встреченный в общественном транспорте. — Знаю, о чем ты подумал, я не из этих, — небрежная, удивительно добродушная улыбка скользнула по его лицу, когда взгляд оглядывал несколько ближайших столов с похотливыми созданиями, выслеживающими помоложе. — Меня вообще сюда друзья позвали, но чет подсказывает, что они уже давно съебались. Поэтому мне не остается ничего, кроме как либо уехать домой, либо доставать своим присутствием красивых парней в углу зала, — якобы незаметные, брошенные вскользь комплименты Шмидтом всегда ощущались как нечто более искреннее, чем целенаправленные похвалы. От последних веяло приторной лестью, желанием обмануть. — Как видишь, я выбрал второй вариант. Скажи мне хоть просто «нет», мигом уйду. Знаю, как ебать некомфортно сидеть с кем-то и пытаться продолжать неинтересный диалог. Но может ты расскажешь, зачем вообще здесь? Ты очень не похож на фаната таких мест. — Я пришел сюда с парнем, — Вейн заметил, как во взгляде мужчины что-то поменялось. Темно-фиолетовое освещение и карий цвет радужек не давали полностью рассмотреть выражение, хотя и малейшей детали было абсолютно достаточно. — Но он оставил меня, наверное. Не знаю, где он сейчас. С друзьями, наверное, на танцполе, — и вновь собеседник переменился в настроении, запутывая Шмидта еще больше. — Ого, получается мы с тобой почти близнецы в этом дерьме. Оставаться одному в клубе — просто лютый… Кринж? Или как ваше поколение говорит. Мне 39, я мало разбираюсь в сленге. Зато знаю сорта хорошего пива и то, как отвечать на сообщения дальних родственников с открытками, — экзотическая способность к отвлеченным диалогам создавала у Вейна приятное ощущение теплоты в районе живота. Даже если это делалось сознательно, юноша на такое клевал, как самая жадная рыба. — Да и не говори. Иногда мне кажется, что моему партнеру интересны скорее друзья, чем я! — возмущенно воскликнул Вейн, физически чувствуя разливающийся в теле спирт из «текилы санрайз». — Прости, не стоило этого говорить. Да и вообще, жаловаться. Да и сейчас я тоже получается жалуюсь… Блять! — Ничего, все норм, — с доброй усмешкой постарался успокоить Шмидта мужчина, осматривая того довольно этикетно. Без горящих глаз, чрезмерной концентрации на интересующих местах и других признаках типичного охотника. — Я Джон, кстати. А то так не представился. Тебя я готов выслушать даже не зная имени, если ты заботишься об анонимности. Молодые геи часто стараются сохранить себя в секрете, да и постарше тоже. Кому как не мне, собственно, знать, — для Джона это был далеко не первый акт взаимодействия с кем-то настолько значительно младше, хоть до этого его партнеры на протяжении жизни, да и большая часть круга общения в целом, состояла преимущественно из ровесников. — Я Вейн. Приятно познакомиться, мужчина, подсевший ко мне в разгар вечеринки, когда вокруг столько симпатичных мальчишек — «И к чему было это самоуничижение?» — спросил Шмидт сам себя, утыкаясь взглядом в оранжевую жидкость с кубиком льда внутри. — Да не интересует меня поиск тела на эту ночь. Они все такие разодетые и горячие, я не спорю, но это же пиздец какая скука! Без чувств, без эмоций, без знания хотя бы базовой информации… — Согласен. То есть, не сказать, что я как-то целенаправленно здесь сижу, я все еще занятой человек, но если бы искал, то да, согласился, — Вейн заметно покраснел. — Не переживай, я все понимаю. Ты же не против составить мне дружескую компанию? И Шмидт был не против. Очень не против. Это именно то нездоровое выражение того, что он привык в себе подавлять, о чем привык молчать. Можно сколько угодно пытаться найти рациональное оправдание, выявить все возможные причинно-следственные связи, объяснить себе каждое мелочное изменение в партнере, но, если чувство неудовлетворенности засело глубокой занозой где-то между ребер, ты не сможешь от нее избавиться и постараешься забыться в новых ощущениях. Бесконечное чувство недостаточности, ощущение собственной ущербности перед лицом партнера, необходимость полного контроля над собой и своими движениями в совокупности с желанием как можно дольше не искать проблемы в другом, а рыться лишь в себе, давали совершенно очевидный исход — склонность к изменам как попытке сбежать, в первую очередь от самого себя. Ни у кого из них не было оправдания, железобетонного алиби, но оба не посчитают это грехом. Шмидт не даст ни единого намека на произошедшее, а Йорген до самого конца отношений будет больше сконцентрирован на новых знакомствах, ведь они так ему важны. Джон был подходящим кандидатом. Он оказался самодостаточным владельцем небольшого бизнеса, разбирался в литературе и философии, от него приятно пахло, что навевало размытые, счастливые воспоминания о редких встречах с замёрзшим от зимней метели отцом. Если бы Вейн мог остановить себя, если бы его взгляд поймал в те несколько часов хотя бы локон волос Йоргена — он в ту же секунду подскочил с дивана и более никогда не увиделся с Джоном. Стоило лишь возлюбленному написать ему сообщение, подать сигнал о жизни, даже не пригласить в свою компанию, и Шмидт со своей теплотой большего сердца выдвинулся к нему, игнорируя социальную неловкость от новых лиц. Ничего из этого не произошло, Вейн остался вольным существом, способным самостоятельно решать, как ему проводить время. Сначала было тревожно и неприятно, после остались лишь беспокойства, а ближе к трем часам ночи в душе юноши не наблюдалось ни единой ноты сомнения. Джон чувствовал нарастающую свободу, замечал расслабленность плеч, шеи, но не собирался давить. Только не на краснокнижный бледный цветок, проросший сквозь бетонные стены, техно, замиксованное с индастриалом и дорожки кокаина в туалете. Возможно, мужчина недооценил Вейна, поскольку юноша сам предложил перебраться в место более уединенное. Есть ли в мире пространство настолько же частное, как и квартира холостяка? Конечно нет. — В холодильнике есть пиво, всякие закуски, много чего в общем, но я не особо готовился к гостям, — Джон экстренно заправлял кровать, чтобы придать своему жилищу хоть сколько-нибудь приличный вид. Стены глубокого синего цвета привлекали внимание Шмидта. Настолько королевский и крайне благородный оттенок не сочетался с запахом сигарет без фильтра, постерах неизвестных юноше рок-групп, бутылками различного алкоголя на внутренней стороне дверцы холодильника. — А почему ты в почти 40 лет живешь именно здесь? Мне кажется в целом быть одиноким в твоем возрасте немного странноватым, а еще без какого-то жилья… — сказал пьяный и прямолинейный мальчишка. — Я не из этого города, это старая квартира, которая мне досталась в наследство еще лет 14 назад. Когда я приезжаю сюда, убрать могилы, все такое, то остаюсь здесь, — Джон знал, что его ответ вызовет еще большую волну стыда у гостя, а потому поспешил предупредить этот исход событий. — Успокойся, понимаю, как это все может выглядеть со стороны и насколько я могу быть подозрительным, странным, — он медленно приблизился к Вейну, продолжая улыбаться своей простой, но становящейся все более хищной улыбкой. Волк и жертва. — Поэтому совершенно не против ответить на любые твои вопросы, угостить тем, чем захочешь, в общем, выполнить любые приказы и удовлетворить любые пожелания, — тот мягко убрал выбившуюся прядь светлых волос за ухо, из-за близкого расстояния Шмидт слышал запах изо рта: зубная паста, ополаскиватель, сигареты и вишневый сок, один из ингредиентов выпитого Джоном коктейля в клубе. Карие глаза блестели посреди темной комнаты, смуглая кожа становилась все горячее, серебряные кольца издавали приятный звон при каждом движении пальцев. — Знаешь, у мужчин постарше есть свои привилегии относительно твоих ровесников. Как минимум, мы очень хорошо знаем, как обращаться с теми, кто желает… Чего-то необычного. Может быть, поделишься со мной чем-нибудь более личным? — Я не хочу чувствовать себя использованным, Джон. Во всяком случае, не фактически. Мне такое нравится только в тематической порнухе. — А я разве собирался тебя использовать? Или ты думаешь, будто я один из тех, кто любит потрахать, а на утро выпроводить из квартиры и заблокировать все контакты? В таком случае, я с удовольствием мог выбрать кого-нибудь из тех танцующих полуголых парней, — Вейн вспомнил Йоргена, в полностью расстегнутой рубашке. Интересно, чем он занимается сейчас?... Йорген уже был не в клубе. К четырем часам люди постепенно начали расходиться, да и становилось все менее интересно. Потому он, возглавляя группу из еще людей шести, вышел на улицу и повел их в неизвестном направлении. Алкоголь действовал на общее настроение, вынуждая собрание чересчур громко петь посреди безлюдной ночной улицы. Вопрос о местонахождении Шмидта все также не поднимался. Йорген не чувствовал в этом острой необходимости, зная ответственность и чрезмерную самостоятельность юноши. Вейн всегда все сможет продумать, предугадать, распланировать с еще большим успехом, чем кто бы то ни было в мире. Если он ушел из клуба — значит, так должно. И пока рядом его нет, столь давящего собственными чувствами, со своими глубокими размышлениями о вине, ответственности и контроле, можно позволить себе по-настоящему жить, не чувствуя призрачной клетки без замка. Эти ужасные, отвратительные мысли оставались у Йоргена в подсознании, он никогда не позволял им выразиться во внешнее и не сделает этого, однако побег от ощущений никогда не равняется избавлению от их влияния. Юноша понимал, наверняка знал, догадывался со всей мудростью пророка Исайи, что в душе его не осталось тех глубинных чувств, которые он оборачивал в прелестную обертку словесности в начале отношений с Вейном. Не видя в этом ничьей вины, а точнее не желая ее признавать, иначе придется поплатиться, Йорген предпочитал оставлять эти мысли где-то позади, не встречаться с истинной сущностью самого себя, предпочитая прятаться от нее за спасительными понятиями «запутанности» и «плохого настроения». — Мне интересен конкретно ты, и я могу со всей честностью сказать, что даже если ты решишь сегодня просто полежать в обнимку, я не расстроюсь ни на грамм, — в будущем все его слова благополучно подтвердятся. Их встречи суждено произойти много месяцев спустя, ведь расстояние сильно ограничивало Джона, но они будут поддерживать дружескую переписку с элементами наставничества и легкого флирта. Словно вновь предвосхищая дальнейшее, Шмидт внимательно рассмотрел глаза Джона. Выражаемые ими эмоции стали более ясными. — Ладно. Я согласен попробовать что-нибудь с тобой. Уже через полчаса Вейн, сидя на коленях, подставлял шею под кожаный ошейник мужчины. Почему-то сейчас факт использованности этой вещицы не вызывал того же отторжения, кое мог бы. Скорее даже, наоборот, возбуждал, в большей степени из-за привлекательности Джона и его располагающей искренности. Мужчина не скрывал своих мотивов, но не превращался в невозможное животное, не шептал слова об «одном-единственном» и вместе с тем не подчеркивал уровень своего сексуального опыта. Все создавало страстное ощущение эксклюзивности, принадлежности лишь друг другу, смазывая факт существования других людей за пределами этой квартиры. С Йоргеном такого ощутить не получалось, несмотря на официально закрепленный статус моногамных отношений. Партнер Шмидта всегда словно находился в другом мире, с разными людьми, не имеющими ничего общего с их отношениями, относил себя к кому угодно, лишь бы не Вейну. Друзья, приятели — все становились более значимыми: именно им он писал письма, проводил большую часть своих выходных, выкладывал совместные фотографии с ними в социальные сети, пока “возлюбленный” оставался в беспросветной тени. Сейчас же, зная о холостяцком образе жизни Джона, догадываясь о многократном использовании ошейника, юноша ощущал себя скорее выбранным среди многих, удостоенных чести, служащим Прекрасной Даме во дворце, а не малознакомому мужчине в двухкомнатной квартире. — Теперь ты выглядишь еще более прекрасно, чем в клубе. Знаешь, я обожаю эту дифференциальность. Разницу в том, как люди выглядят в обычной жизни и когда раскрывают свои потаённые желания. Самый прекрасный диптих, который мне только удавалось видеть, порой вовсе иметь возможность запечатлеть, — Джон потянул поводок, заставляя обнаженного Вейна приблизиться к нему и нагнуться. Воздуха в помещении постепенно становилось все меньше, заставляя обоих испытывать жар уже внешний, а не только внутренний. — Ты говорил о своей любви к разговорчикам, да, котенок? — и о любимом прозвище тоже. — Как удачно мы совпали в наших кинках! Мне так нравится смотреть на тебя, разглядывать всю твою новизну, но знаешь, было бы неплохо не слышать от тебя человеческой речи. Как ты на это смотришь, мой хороший мальчик? М? Кто будет только мяукать? — Джон потрепал светлые волосы, после же садясь на кровать и широко раздвигая ноги. — Мяу! — сомневаясь, сопротивляясь целому рою различных мыслей издал Вейн, окончательно лишая себя каких-либо рамок. Уже поздно убегать, снимать ошейник, отказываться в первую очередь от себя. Ему хотелось и он начал это, он наслаждается этим, следовательно, нет смысла продолжать строить из себя верную монахиню. — Замечательно, котенок. А теперь подползи сюда и прижмись к моей ноге, хочу видеть всю твою покорность, — Шмидт выполнил, даже превысил план, начав тереться щекой о коленку. — Замечательно, прекрасно. Интересно, как ты сам чувствуешь себя, отдаваясь мужчине, которого знаешь от силы несколько часов? Может быть в тебе есть чувство стыда или вины? По глазам не скажешь, если честно. Лишь ненасытность, глубокая дыра. Твой парень не может ее заполнить в тебе, да, грязный мальчишка? — в голосе не звучало какое-либо реальное осуждение. Джон сам не был святым, осуждение за измену с его стороны стало бы неминуемым лицемерием. Ошейник был самым главным атрибутом для Вейна. Сжимающая шею грубая кожа, холодный металл упряжки, сам процесс — все создавало фетишизированную, даже религиозную картину. Особенно трепетным был момент, когда партнер застегивал аркан на нем, полностью закрепляя свою власть и следующую из этого ответственность, обязанность заботиться. Конечно, далеко не всегда получалось осуществить консекрацию по всем канонам, этот обряд часто не соблюдался правильно или, что еще хуже, нарушался вместе со всей сокровенностью. Шмидт часто позволял доминировать над собой личностям сомнительными, недостойным, но никогда не мерзким, порой с точностью наоборот, приятным. Их единственным минусом была невозможность постичь всю прелесть психологического эротизма. Непонимание простого, как ему казалось, удовольствия от динамики, эмоциональной части происходящего, являлся одним из многих признаков необразованности и безвкусицы. Наличие прямого телесного контакта было необязательным, юноша спокойно принимал сессии полностью в одежде, но сохранение чувственности оставалось камнем преткновения в любом роде полового взаимодействия. С Джоном Вейн впервые за долгое время смог ощутить экстаз подчинения. Освобождение от прежнего образа, социального и академического груза на плечах было лишь в этом простом движении рук на упряжке. В такие моменты юноша чувствовал себя завершенным произведением гениального художника. Мужчина же активно использовал это в целях взаимного удовлетворения, то и дело потягивая за поводок, из-за чего ошейник сдавливал молодую шею. Он сам получал от этого не меньшее удовольствие, видя в Шмидте явный потенциал чего-то большего. Нет, никаких моральных, глубоких наставлений он не собирался давать, как и советов по поводу партнера. Знакомое теплое чувство разливалось в нем каждый раз, видя таких парней. Нежных, сидящих у него между ног и смотрящие, как самые верные собаки. Джон не надеялся на эксклюзивность их отношений, да и не хотел не соблюдать, но со всем христианским усердием молился за них. Он может подарить им одну приятную ночь, дать ощущение нужности и важности хотя бы на несколько часов, проснуться рядом, съесть вместе завтрак, при этом оставаясь лишь пассажиром в их судьбоносном поезде, заходящем в вагон лишь тогда, когда снова станет одиноко. Это же цепляло Вейна тоже. В их короткой связи не было ни единого пустого слова, брошенного ради создания маски. Предельная честность о приятном, глубоко человеческом. Даже во время сессии мужчина не позволял себе уйти в лживые обещания любви. — Я знаю, как тяжело бывает таким, как ты, котенок, — трепетно шептал Джон, смотря в глаза Шмидту, все еще потирающимся щекой о коленку. — Юные сердца терпят в себе столько мучений, скитаний, чувств. Даже сейчас ты, наверняка, разрываешься между любовью к своему парню и желаниями более глубокими. Не думай, будто я не понимаю твоих истинных целей. Безопасность, спокойствие, момент, где за тебя все решают. Я тоже частенько люблю побывать нижним ради всего этого. И если ты позволишь, я с удовольствием удовлетворю твои желания. Любой уровень жестокости, заботы, нежности или мягкости, которое пожелает Ваше Высочество, — он потрепал Вейна по голове, а уже спустя несколько минут этой же рукой расстегнул ширинку. Двенадцать часов дня, зимнее солнце за окном. В этот раз не было никаких кошмаров, лишь приятное чувство опустошения после. Чужая черная рубашка висела на бледных плечах, создавая приятный контраст, столь заметный сонному взгляду Шмидта, изучающий своего обладателя в отражении зеркала. На шее и других частях не осталось никаких следов, ведь нужно сохранить факт верности. Пропало чувство вины, как и любые другие тягостные эмоции внутри. Лишь смутные воспоминания о прошедшем, с каждым воспроизведением которых на сердце становилось все приятнее. Крепкие сильные руки на шее и голове, дурманящий аромат обычных мужских духов, ценностное чувство защищенности перед сном, когда партнер обвивал его полностью со спины. Все это так отличалось от секса с Йоргеном, не менее возбуждающим, что Вейн находил себя в состоянии легкой дереализации, представлять секс как нечто гипнотическое, туманное. Состояние прервала появившееся в зеркале фигура Джона, обнаженная, с черными волосами на груди и внизу живота. — Ты уже проснулся? Тебе идет моя рубашка, можешь оставить себе, если пожелаешь. Сейчас в моде большие размеры, — теперь пришла очередь мужчины тереться о другого, как кот, утыкаясь носом в изгиб шеи. Мускулистые руки обвивали талию Шмидта, видящего в себе сейчас скорее мальчишку, коим был, по ощущениям, много лет. — Думаю, нам обоим нужно хорошенько позавтракать, а сначала тебе ответить на сообщения. Телефон разрывается, я от звука и проснулся. Тревожная дрожь пробила по всему телу Вейна. Вдруг это Йорген? Обзванивается, печатает бесконечное количество сообщений, догадывается о произошедшем? За те секунды, пока Шмидт добирался до телефона быстрыми шагами, в голове появилось уже несколько планов действий и одна версия, четко продуманная. По ней ему стало совсем плохо в клубе от выпитого алкоголя, он долго искал Йоргена, но не нашел его (таким образом можно было создать в возлюбленном отвлекающее чувство вины, привлечь к ответственности), а после решил вызвать такси сразу до дома, где быстро заснул. Впрочем, любые детали, которые могли бы озвучиваться в том диалоге, не имели никакого смысла. Уведомления происходили от беседы с друзьями и никаким образом не касались ни Вейна, ни Йоргена, ни их отношений. Несколько сообщений в личных диалогах, в закрепленных чатах царило же полное молчание. Сверху находились самые значимые, например, партнер. Полное чувство разочарованности не успело захлестнуть Шмидта, вновь оказавшегося в теплых объятиях Джона, почувствовавшего что-то неладное. — Он даже не спросил где ты? — Нет. — Отвратительный джентльмен. Даже я такого в свои молодые годы себе не мог позволить. Если ты с кем-то проводишь ночь, а особенно большое множество, шепчешь слова любви, то ты должен проявить хоть какие-то манеры, — рассуждал мужчина, затягивая «Lucky Strike» на балконе, Вейн предпочел свои «Marlboro Gold». — Даже к собакам относятся лучше! «Мы ответственны за тех, кого приручили», – подумай об этом, парень. И он подумает. Уже вечером у себя дома. Будет прогонять бесконечное количество сюжетов, вспоминать все до единой детали, даты, числа. Каждое подтверждение раздражающей безответственности, отсутствия глубоких чувств, обмана Йоргеном себя и окружающих. Это не будет классическим долгим рассуждением в форме монолога. Элементы пазла будут собираться мучительно долго: во время прослушивания музыки, чтения книг, выполнения домашних заданий. Неожиданные осознания, мгновенно прикрепляющиеся ко всем остальным, появившемся также случайно.