Дикая магия

Платформа девять и три четверти гудела, как растревоженный улей. Белый пар густыми клубами окутывал алый паровоз — огромный, пыхтящий, совсем не похожий на те поезда, что она видела в России. Там составы были тяжелее, темнее, с облупившейся краской на боках и запахом угля, въевшимся в дерево. Здесь паровоз сиял свежей алой краской, золотые буквы «Hogwarts Express» блестели на боку, и даже пар казался каким-то праздничным, почти театральным. Всё вокруг было чужим. Гренория стояла в стороне от основного потока, сжимая клетку с Пузей крепче, чем требовалось. Сова, недовольная тряской и шумом, сердито щёлкала клювом, но девушка почти не замечала этого. Новая палочка лежала в кармане мантии — тяжёлая, непривычная, почти требовательная. После кольца, к которому она привыкла за месяцы в Колдотворце, палочка ощущалась как чужой инструмент. Чужая магия. Чужой способ быть ведьмой. Вокруг говорили на английском. Она понимала каждое слово — мать учила её с детства, — но сам звук был другим. В России речь текла низко, грудью, с раскатистыми «р» и мягкими окончаниями. Здесь голоса звучали выше, отрывистее, слова обрубались на концах, и в этом было что-то неуловимо чужое. — Купе ближе к хвосту состава, — раздался рядом спокойный, чуть усталый голос. — Я бы советовал занять его. Ремус Люпин стоял рядом с потёртым кожаным чемоданом, на котором уже виднелись следы многочисленных путешествий — царапины, потёртости, выцветшие чернильные пятна. Он не суетился, как другие родители на платформе. Не поправлял ей шарф, не давал последних наставлений, не кричал вслед «напиши, как доберёшься». Просто стоял и ждал, когда она будет готова идти. Она двинулась за ним, лавируя между семьями. Кто-то обнимался на прощание, кто-то затаскивал в вагон огромные чемоданы, кто-то кричал что-то про забытую жабу. Мелькнула рыжая голова — целое семейство, все с одинаково яркими волосами, от малышей до взрослых. Мать поправляла воротник самому младшему, отец что-то весело говорил близнецам. Гренория скользнула по ним взглядом и отвела глаза. Семья. Большая, шумная, настоящая. Она пошла быстрее. Вагон встретил их узким коридором, гулом голосов и хлопаньем дверей. Кто-то смеялся, кто-то спорил о квиддиче — она поняла это по обрывкам фраз: «...нет, „Молния“ быстрее, ты просто не видел...». Где-то в конце состава первокурсница навзрыд прощалась с родителями, и её голос дрожал так, что было слышно даже сквозь шум. Люпин остановился у одного из последних купе и открыл дверь. Внутри было пусто. И тихо. Он легко, несмотря на видимую усталость, забросил её чемодан на верхнюю багажную полку. Свой — уже лежал в сетке. На потёртом кожаном переплёте чётко читалось: R. J. Lupin. Он сел у окна и почти сразу прикрыл глаза, будто сама дорога до вокзала уже забрала последние силы. Лицо его в этот момент казалось старше — резче проступили морщинки у глаз, глубже стали тени под скулами. — Можете располагаться, — произнёс он мягко, не открывая глаз. Гренория села напротив. Купе было узким, но светлым. Солнечный луч падал через чистое стекло, освещая медленно кружащиеся пылинки. Обивка сидений — тёмно-красная, местами протёртая до основы. На стене — старая фотография какого-то замка, который она не узнала. Она достала книгу по древним рунам — тяжёлый том в плотной обложке, с медными застёжками — и попыталась сосредоточиться на сложной схеме переплетения символов. Поезд тронулся. Стекло мелко задрожало. За окном поплыли платформа, провожающие — чьи-то машущие руки, чей-то плачущий ребёнок, — дома на окраине Лондона. Кирпичные, одинаковые, с крошечными садиками. Не то что в Москве — высокие, разноэтажные, с облупившейся штукатуркой и старыми дворами-колодцами. Здесь всё было аккуратнее. Причёсаннее. Чужее. Минут через десять дверь резко открылась. — Здесь свободно? — запыхавшийся голос. Рыжий мальчик стоял на пороге. Веснушки — россыпью по всему лицу, длинный нос, старая мантия, из которой он явно вырос за лето. За ним, чуть сзади, маячил худой темноволосый в круглых очках. Очки были старые, с трещинкой на левом стекле и следами клейкой ленты на дужке. Люпин не открыл глаз. — Свободно, — ответила Гренория, чуть отодвигаясь к окну. Они вошли. Чемоданы полетели на полки — рыжий закинул свой с таким грохотом, что Пузя возмущённо ухнула. Рыжий выдохнул с облегчением, плюхнулся на сиденье и тут же вытянул ноги. — Спасибо. Везде уже занято, представляете? Как сельди в бочке. Темноволосый мальчик бросил быстрый, изучающий взгляд на Люпина, потом на её книгу. Задержался на медных застёжках, на незнакомом названии. — Он спит? — тихо спросил он, кивая на Люпина. — Похоже на то, — так же тихо ответила она. Поезд мчался, набирая скорость. За окном замелькали поля — зелёные, ровные, расчерченные аккуратными изгородями, — перелески, маленькие станции с незнакомыми названиями. Она читала их мельком и тут же забывала. Разговор завязался постепенно. Сначала о пустяках — о погоде, о том, как долго ехать. Потом тише — о том, что сейчас волновало всех. Имя Сириуса Блэка прозвучало шёпотом, почти благоговейным ужасом. Рыжий — его, кажется, звали Рон — произнёс его так, будто боялся, что Блэк услышит даже здесь, в поезде. Темноволосый — Гарри — слушал молча, но в его глазах мелькнуло что-то личное. Что-то, чего он не сказал вслух Гренория слушала вполуха, не поднимая глаз от книги. В России об этом говорили меньше — свои проблемы, свои беглые преступники, свои страхи. Но достаточно, чтобы знать: сбежавший убийца, предавший друзей, — не шутка. Дверь снова открылась. Девочка с пышными, непослушными волосами, запыхавшаяся, с круглыми от волнения глазами, влетела в купе. Мантия на ней была новее, чем у мальчишек, но уже успела помяться. — Я искала жабу… — начала она на одном дыхании, но остановилась, заметив спящего Люпина. Её взгляд скользнул по чемодану на полке. По буквам. — «R. J. Lupin»… — прочитала она тихо, будто пробуя имя на вкус. Губы её беззвучно зашевелились — она явно пыталась вспомнить, где слышала эту фамилию. Но договорить не успела. Свет за окном начал тускнеть. Не постепенно, как при приближении грозы, когда тучи медленно затягивают небо. А резко, будто кто-то выкрутил фитиль огромной лампы — раз, и мир за стеклом стал серым. Холод пришёл постепенно. Подкрался к ногам — она почувствовала его даже через подошву кед. Пополз выше, к ладоням, к груди, к самому сердцу. Дыхание стало видимым — лёгкий пар срывался с губ и тут же таял. Гренория подняла голову первой. Что-то внутри неё, та самая дикая, необузданная сила, всегда остро чувствовала приближение чужой магии. Особенно тёмной. Особенно той, что питалась страхом и высасывала тепло. Воздух стал плотным. Густым. Дышать — трудно, будто лёгкие наполнились ватой. Дверь купе открылась сама собой. Без скрипа, без щелчка — просто отъехала в сторону, как будто её толкнули невидимой рукой. Высокая чёрная фигура в рваном плаще скользнула внутрь. Дементор. Холод стал невыносимым. Пузя в клетке заметалась, забилась о прутья, закричала — пронзительно, отчаянно. Гренория чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — горячая, защитная. Стихия откликалась на угрозу быстрее, чем разум успевал осознать опасность. Огонь уже рвался наружу, воздух уже начинал вибрировать. Дементор прошёл мимо неё. Медленно, почти лениво, как хищник, который знает, что жертве некуда бежать. Прошёл мимо Люпина. И остановился перед Гарри. Мальчик побелел как мел. Его глаза расширились, он схватился за голову обеими руками, и по купе разнёсся звук — не крик даже, а стон, полный такого ужаса, что у Гренории волосы встали дыбом на затылке. Он слышал что-то, чего не слышал никто другой. Что-то, что было только для него. Гренория вскочила. Книга с глухим стуком упала на пол, страницы смялись Палочка — в руке. Холодное дерево, ещё не ставшее родным. — Экспекто Патронум! Серебристый туман вырвался из кончика палочки — но не принял формы. Просто повис в воздухе бесформенным облаком, слабым, почти беспомощным. Она вложила в заклинание всё, что могла — всю свою злость, весь страх, всю ярость на эту тварь, — но туман лишь дрожал и редел на глазах. Дементор наклонился ближе к Гарри. Капюшон склонился над его лицом, и мальчик закричал снова — тонко, страшно И только тогда Люпин поднялся. Его глаза уже не были сонными. В них горела холодная, сосредоточенная решимость. Он встал одним плавным движением, и палочка оказалась в его руке раньше, чем Гренория успела моргнуть. Взмах. Чёткий, выверенный, без единого лишнего движения. — Экспекто Патронум! Ослепительный серебряный свет заполнил купе. Тёплый — настоящим, живым теплом. Плотный — как стена, о которую разбивается волна. Живой — она готова была поклясться, что видела в этом свете очертания какого-то зверя, но не успела разобрать. Дементор отшатнулся, зашипел — звук, похожий на лёд, брошенный на раскалённую сковороду. Чёрная фигура попятилась, втянулась в коридор. Дверь захлопнулась за ним сама. Резко, с грохотом. Холод начал медленно отступать. Сначала от пальцев, потом от груди, потом — выдох, и лёгкие снова наполнились воздухом. Люпин уже разламывал плитку шоколада. Пальцы его чуть дрожали — единственное, что выдавало напряжение. Он раздал дольки каждому, не спрашивая, не объясняя. — Съешьте, — сказал он спокойно. — Это поможет. Поезд снова набрал ход. Колёса грохотали равномерно, будто ничего не случилось. За окном снова были поля, перелески, маленькие станции. Гарри всё ещё был бледен, но шоколад держал в руке. Гермиона — так звали девочку с пышными волосами — смотрела на Люпина с плохо скрываемым восхищением и десятком невысказанных вопросов. Рон просто жевал шоколад, переводя взгляд с одного на другого. Люпин сел, откинулся на спинку сиденья и посмотрел на каждого по очереди. Внимательно. Изучающе. — Мисс Спелман, — мягко произнёс он, глядя на Гренорию, — уже пытались вызывать Патронуса раньше? Вопрос не звучал как выговор или упрёк. Скорее — профессиональное любопытство. Как врач спрашивает о симптомах. Она подняла подбородок, встречая его взгляд. В висках ещё стучало после дементора, но голос не дрогнул. Она выывала патронуса еще на первом курсе. Все учили это заклинание сразу, после разрушения Советского союза дементорыбыли постояными визитерами леса. Это первая вещь, которой обучали всех. Директор Кщей решил, что вне зависимости от сложности, даже первый курс должен знать. Она вызывала его, но никогда не видела зверя, на первом курсе это было бы почти чудо. После получения дара - это было почти невозможно, ее дар и патронус были несовместимы. Но она об этом не думала в этой ситуации, жизнь парня, ей казалась важнее. — Да. — И что получалось? — Лучше. Она не стала говорить про дар. Сейчас, полностью осознавая происходящее, она бы никогда не пыталась сделать это снова. Её дар мог подвергнуть все опасности. Гермиона, уже пришедшая в себя, мгновенно повернулась к ней. Глаза загорелись тем самым огнём, который бывает только у людей, обожающих новые знания. — Ты правда уже изучала это заклинание? — В её голосе звучало искреннее удивление, без зависти или подозрения. — Оно же очень сложное. Даже многие взрослые волшебники не могут вызвать телесного Патронуса, а ты… — Я читала, — коротко ответила Гренория. Ей не хотелось бы рассказывать, почему тех, кого обучали с первого дня, не смог вызвать даже простой патронус без физической формы. Рон посмотрел на неё с новым, живым любопытством. Перестал жевать. — Ты кто вообще такая? — спросил он прямолинейно, по-детски, без задней мысли. Она замешкалась на секунду. Как объяснить? «Внучка Дамблдора» — слишком громко, слишком много вопросов. «Перевелась из России» — уже лучше. Она выбрала второе. — Перевелась. Из Колдотворца. — Это в России? — тихо уточнил Гарри, всё ещё бледный, но уже приходящий в себя. Его голос звучал хрипло, будто после долгого крика. Она кивнула. Гермиона оживилась мгновенно, подалась вперёд: — Там ведь используют магические перстни вместо палочек? Это правда? Я читала, что это древняя традиция, связанная с тем, что палочки появились в Европе позже, а в России магия развивалась своим путём, и кольца считаются более… э-э… естественным проводником для стихийной магии. Это правда, что они усиливают врождённый дар, а не просто направляют его? Гренория моргнула. Эта девочка знала о её мире больше, чем она ожидала. Больше, чем знали многие в самом Колдотворце. — В основном да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Значит, ты сейчас переучиваешься? — быстро продолжила Гермиона, как гончая, взявшая след. — С кольца на палочку? Это, наверное, очень трудно — менять проводник после того, как магия уже привыкла… — Да. Люпин наблюдал за разговором спокойно, с лёгкой тенью улыбки в уголках губ. Он не вмешивался, не направлял — просто был рядом, и этого оказалось достаточно. — И на какой факультет ты рассчитываешь? — спросил Рон, доев шоколад и вытирая пальцы о мантию. Она замялась. Факультет. Только не Слизерин. Только не Снейп. Всё это навалилось снова, как холод дементора. — Пока не знаю. — Ты уже прошла распределение? — удивилась Гермиона. — Нет. Меня распределят вместе с остальными первокурсниками. Так положено для переведённых. Рон хмыкнул, откидываясь на спинку. — Тогда это будет весело. Гренория бросила на него короткий взгляд. — Почему? — Потому что Шляпа может долго думать, если ты странная, — честно, без злого умысла, объяснил он. — У нас один парень на первом курсе пять минут сидел. Потом всё-таки в Пуффендуй отправили. Гермиона толкнула его локтем в бок. — Рон! Но Гренория неожиданно улыбнулась. Коротко, уголками губ, но искренне. Странная. Да, наверное, так и есть. — Пусть думает. Люпин тихо добавил, не открывая глаз: — Шляпа видит больше, чем мы сами готовы в себе признать. Она не ответила, но пальцы, лежащие на книге, чуть сжались. Её магия всё ещё была неспокойна после дементора. — А ты давно читаешь руны? — спросила Гермиона, с интересом глядя на тяжёлый том. — Давно. - она и правда изучала руны с рождества, слишком они казались интересными. — Я тоже собираюсь их взять, — с жаром сказала Гермиона. — Они логичные. В них есть система, в отличие от всей этой прорицательной ерунды. Профессор Трелони, говорят, каждый год предсказывает чью-нибудь смерть, и пока ни разу не ошиблась — но это просто потому, что люди смертны в принципе, понимаешь? А руны — они работают по чётким законам. Гренория впервые посмотрела на неё по-настоящему внимательно. — Да, — просто ответила она. О происшедшем в поезде больше не говорили. Оно осталось за спиной, как и мелькающие за окном поля, как и станции с незнакомыми названиями, как и страх, который медленно отпускал. Поезд прибыл на станцию Хогсмид, когда уже начало смеркаться. Небо стало густо-синим, и первые звёзды прокололись сквозь него робкими точками. Высаживались долго и шумно. Дверцы хлопали, чемоданы гремели о ступеньки, совы тревожно ухали, коты мяукали, а чья-то жаба — судя по отчаянному кваканью где-то в толпе — отчаянно пыталась сбежать от хозяина. Крошечная платформа после недавнего дождя покрылась тонкой ледяной коркой. Под ногами скользило, и Гренория ступила на камень осторожно, придерживая клетку с Пузей, которая сердито ухала на каждую тряску. Воздух здесь был совсем другим — холодным, влажным, пахнущим лесом, камнем, водой и чем-то древним, чему она не знала названия. Она уже и отвыкла от этого. В её школе никто вообще не приезжал на станцию близко к школе. Первым испытанием для поступающих становился поход. Все школьники шли до школы несколько километров. — Первокурсники, сюда! — громыхнул знакомый голос, перекрывая шум толпы. Высоченная фигура Хагрида возвышалась над всеми, как маяк. Он размахивал ручищей, собирая маленьких, растерянных учеников в кучу. Его голос, казалось, был слышен даже на другом берегу озера. Гарри, Рон и Гермиона обернулись на голос. Гренория тоже. Хагрид заметил её почти сразу. Его лицо — огромное, заросшее бородой — расплылось в широкой, по-настоящему тёплой улыбке. — О-о! — протянул он, проталкиваясь сквозь толпу первокурсников, которые едва доставали ему до пояса. — А вот и ты! Гренория, да? Она кивнула. Он и правда напоминал Лешего, разве что Русский был зеленый и с рогами. Он улыбнулся ещё шире, и в его глазах-жуках заплясали искры. — Рад видеть! Профессор Дамблдор говорил, что ты приедешь. Ждал тебя. Несколько учеников обернулись, зашептались. Новенькая. Перевод. Из России. — С первокурсниками пойдёшь, — добавил Хагрид, уже громче, чтобы слышали остальные. — Один раз, для традиции. Потом будешь со своими. В толпе прошёл лёгкий шёпот. Она спиной чувствовала взгляды — любопытные, оценивающие, кто-то, может, и враждебные. Это раздражало. Она сжала клетку с Пузей чуть крепче. Сова недовольно ухнула. — Хорошо, — сказала она ровно. Толпа разделилась: первокурсники потянулись к озеру, остальные — к дороге, где уже ждали старомодные кареты, запряжённые чем-то невидимым. Когда Гренория двинулась вместе с малышами к тёмной воде, сзади раздался тихий, но отчётливый голос: — Новенькая строит из себя что-то особенное. Голос был знакомо протяжным. Ленивым. Ядовитым. Так говорят люди, которые с детства привыкли, что им принадлежит всё вокруг, включая чужие секреты. Малфой. Он стоял чуть в стороне с двумя амбалами. Свет от факелов, уже зажжённых на платформе, подчёркивал его бледность и светлые, почти белые волосы. Мантия на нём была новее, чем у большинства, и сидела безупречно. Он разглядывал её без улыбки — оценивающе, как диковинную зверушку на ярмарке. — Кто она? — тихо спросил он у кого-то из своих, не повышая голоса, но так, чтобы она услышала. Ответа она не разобрала — шум толпы, крики первокурсников, плеск воды у берега. Но заметила, как Малфой вдруг замер. Его глаза сузились. Интерес в них стал другим. Более пристальным. Более… опасным Теперь он смотрел иначе. Не как на случайную новенькую, над которой можно посмеяться и забыть. Как на объект. Как на что-то, что стоит изучить поближе Она шла рядом с первокурсниками к лодкам, стараясь не выделяться. Маленькие фигурки в новых мантиях жались друг к другу, кто-то тихонько всхлипывал, кто-то сжимал чемодан так, что побелели костяшки. Первокурсники шептались, сжимали чемоданы, кто-то крестился украдкой. Гренория стояла ровно, глядя на замок. Когда лодки отчалили и заскользили по тёмной воде, Хогвартс поднялся перед ними внезапно — хотя она знала, что он здесь, его появление каждый раз было как удар. Огромный, освещённый сотнями окон, с башнями, уходящими прямо в низкие тучи. Даже после летнего пребывания здесь это выглядело иначе. Сейчас замок был живым. Шумным. Полным учеников. Полным жизни, которая била из каждого окна, из каждой бойницы. Лодка мягко ударилась о каменный берег. Подъём по мокрым, скользким ступеням был крутым. Первокурсники цеплялись друг за друга, охали, кто-то поскользнулся и чуть не упал, но его поймали. Гренория шла последней в колонне, чувствуя, как камень под ногами отзывается на каждый шаг. Холодный. Древний. Помнящий тысячи ног до неё. Когда тяжёлые дубовые двери распахнулись, их встретил огромный холл с мраморной лестницей, уходящей вверх, в полумрак, подсвеченный факелами. Воздух здесь был суше, чем снаружи, и пах воском, старым деревом и чем-то ещё — тем самым запахом Хогвартса, который она уже начала узнавать. Старшие курсы прибывали каретами и уже вливались в главный поток. Гул голосов, смех, хлопанье дверей. И именно там, у подножия лестницы, раздался знакомый протяжный голос: — Ты хлопнулся в обморок, Поттер? Долгопупс не врёт? Ты и впрямь хлопнулся? Малфой, уже успевший оказаться в холле, оттолкнул Гермиону локтем и загородил Гарри дорогу. Его двое амбалов встали по бокам, как молчаливые телохранители. Его распирало от ликования. Это читалось в каждом жесте, в каждой интонации, в том, как он чуть приподнимался на носках. Гренория остановилась чуть в стороне, наблюдая. — Уйди, Малфой, — процедил Рон, краснея. Его уши стали такого же цвета, как волосы. — А ты, Уизли? — усмехнулся Малфой, не удостаивая его даже взглядом. — Небось тоже испугался старины дементора? Всей семьёй тряслись в своём курятнике? — Или некоторые просто притворяются смелыми. Это было сказано почти ласково. Почти. Так, что мороз пробегал по коже. Гренория не ответила. Не отвела взгляд. Просто смотрела — ровно, спокойно, не мигая. — Говорить проще, чем проверять, — сказала она наконец. Малфой прищурился. Он явно хотел продолжить — она видела, как слова уже вертятся у него на языке, как он предвкушает новую колкость. — Что тут за шум? — раздался мягкий, но отчётливый голос. Профессор Люпин, незаметно подошедший сзади, стоял с потёртым чемоданом в руке. Малфой окинул его взглядом сверху вниз — быстрым, оценивающим, слегка презрительным. Задержался на латаной мантии, на потёртом чемодане. Губы дрогнули в усмешке. — Никакого шума… э-э… профессор, — протянул он с едва заметной издёвкой. — Просто делимся впечатлениями от поездки. И, подмигнув Крэббу с Гойлом, направился вверх по ступеням, не оборачиваясь. Гермиона выдохнула. Рон сжал кулаки, глядя ему вслед. — Вот же… — Не стоит, — тихо сказал Люпин, и Рон осёкся. Гарри шёл чуть медленнее остальных. Гренория заметила — он всё ещё был бледен. Не так, как в поезде, но достаточно, чтобы понять: дементор забрал у него больше, чем у других. Что-то личное. Что-то, о чём он не расскажет. Они вошли через высокие дубовые двери в огромный холл, освещённый тысячами факелов. От камня тянуло вековой прохладой. Мраморная лестница уходила вверх, теряясь где-то в тенях под потолком, и казалось, что ей нет конца. Двери в Большой зал были распахнуты настежь. Поток учеников понёс их вперёд. И впервые за весь этот долгий день сердце забилось быстрее. От предвкушения. Сейчас. Распределение. Поток учеников втекал в Большой зал густой, шумной рекой. Факелы на каменных стенах трепетали, освещая длинные столы факультетов — красный, зелёный, синий, жёлтый. Золотые тарелки и кубки поблёскивали в их свете. Потолок — затянутый тяжёлыми тучами — казался ниже обычного, будто само небо прислушивалось к происходящему внизу. Гренория шла вместе с первокурсниками, но чувствовала разницу в каждом шаге. Маленькие фигурки в новых мантиях сжимались от страха, кто-то шептал молитвы, кто-то едва сдерживал слёзы. Одна девочка вцепилась в руку соседки так, что побелели пальцы. На возвышении, за длинным столом, сидели преподаватели. Макгонагалл — строгая, прямая, как палка, с поджатыми губами и острым взглядом. Флитвик — крошечный, но с живыми, блестящими глазами. Хагрид — огромный, заметно волнующийся, он то и дело поправлял воротник. И Снейп. Чёрная мантия. Чёрные волосы. Чёрные глаза. Неподвижный, как статуя, с тем самым взглядом, который умеет вынимать из человека уверенность одним лишь касанием. Он не смотрел на неё — и именно это было страшнее всего. Он смотрел сквозь. Как будто её здесь не было. Как будто она ещё не заслужила даже его внимания. Гренория невольно отвела глаза. Перед ней поставили табурет. Старую, потёртую, видавшую виды Распределяющую шляпу. Кожа на ней потрескалась, поля обтрепались, но в складках таилось что-то древнее, живое. Шёпот в зале усилился. — Она не первокурсница… — Кто это? — Перевелась откуда-то… — Из России, кажется… Макгонагалл сделала шаг вперёд, и зал мгновенно стих. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. — Перед распределением, — произнесла она чётко, каждое слово — как удар молотка по наковальне, — в этом году к нам присоединяется ученица третьего курса. Гренория Спеллман. Перевод из Колдотворца. В зале прошёл лёгкий гул. «Колдотворец» звучало экзотично. Чуждо. Интригующе. Кто-то за слизеринским столом фыркнул, кто-то за гриффиндорским вытянул шею, чтобы лучше видеть. Гренория шагнула вперёд. Каменный пол под ногами был ледяным. Она физически ощущала сотни взглядов — на лице, на мантии без герба, на руках, сжимающих край рукава. Слизеринский стол смотрел особенно внимательно. Малфой что-то шепнул соседу, не сводя с неё глаз. Снейп не двигался. Но смотрел. Она села. Шляпа опустилась на голову. Тяжёлая. Пахнущая пылью, старым сукном и чем-то ещё — древним, как сам замок. Темнота. И шёпот. — Интересно… очень интересно… — Голос в голове звучал древне, мудро, чуть насмешливо. Не мужской, не женский — просто голос, которому много веков. — Не первокурсница… но переход… магия необычная… о-очень необычная… Она сжала пальцы на коленях. Ногти впились в ладони. Только не Слизерин. Мысль вспыхнула резко, почти отчаянно. Так, что Шляпа наверняка услышала её раньше, чем Гренория успела осознать. Пожалуйста, только не Слизерин. — О? — прошептала Шляпа, явно удивлённая. — Страх. Любопытно. Почему? Потому что… Она не могла сформулировать вслух. Даже мысленно слова путались, рассыпались. Потому что Снейп. Потому что холод. Потому что не хочу, чтобы меня усилили в том, что уже слишком остро. Потому что там я стану ещё более закрытой. Ещё более жёсткой. Ещё более опасной. — У тебя есть амбиции, — продолжала Шляпа тихо, словно размышляя вслух. — Ты аналитична. Упряма. Способна идти до конца, не сворачивая, даже если весь мир против. Это мог бы быть Слизерин… Сердце стучало в ушах, заглушая всё. Кровь пульсировала в висках. Ладони стали влажными. Нет. — Но есть и другое, — задумчиво протянула Шляпа. — Ты вспыхиваешь. Ты бросаешься в спор, не думая о последствиях. Ты идёшь в лоб, даже когда есть обходные пути. Ты защищаешь тех, кто не может защитить себя, даже если это глупо. Храбрость без оглядки — не всегда мудрая, но настоящая… Зал молчал. Тишина давила на плечи, как физический груз. — Интересный выбор… очень интересный… Она чувствовала, как пот выступает на ладонях, как дрожат колени. Только не Слизерин. — Что ж… если ты настаиваешь… Голос Шляпы стал громче, заполняя собой всё пространство, всю темноту, всю её: — ГРИФФИНДОР! Зал взорвался аплодисментами. Гренория сняла Шляпу, чувствуя, как воздух снова наполняет лёгкие. Как будто всё это время она не дышала. Как будто только сейчас, в эту секунду, что-то внутри разжалось. Гриффиндорский стол приветствовал её шумно. Рон хлопал по столу так, что подпрыгивали золотые тарелки. Гермиона улыбалась — одобрительно, но внимательно, изучающе. Гарри просто выглядел заинтересованным, без враждебности, и даже чуть подвинулся, освобождая место. Она села на свободное место. Кто-то хлопнул по плечу — не больно, дружески. Кто-то крикнул «добро пожаловать». Рыжая девочка напротив — кажется, Джинни — улыбнулась ей. Снейп не хлопал. Его лицо оставалось неподвижным, как маска. Ни разочарования, ни злости, ни удивления — ничего. Но в глазах мелькнуло что-то. Скорее — расчёт. Оценка. Как будто он только что получил важные данные и теперь переваривал их, складывал в свою внутреннюю картину мира. И от этого взгляда ей стало холоднее, чем от дементора. После распределения пир начался. Еда появилась на столах — жареные цыплята, картофель, пудинги, пироги, тыквенный сок в высоких кувшинах. Разговоры стали громче, свободнее, смех — чаще. — Значит, ты перевелась? — спросил Рон, наклоняясь ближе, чтобы перекричать шум. На его тарелке уже громоздилась гора из всего понемногу. — Да. — А почему именно Хогвартс? — В его голосе не было подозрения, только любопытство. Он жевал и говорил одновременно, и крошки летели во все стороны. Она на секунду замялась. Дед. Дамблдор. Но говорить это вслух, за столом, полным незнакомых людей, не хотелось. — Так получилось. Гермиона прищурилась — она явно почувствовала недосказанность, — но промолчала. Вместо этого спросила другое: — Ты брала руны раньше? — Да. — Это здорово, — сказала Гермиона искренне, с жаром. — Я собираюсь взять их тоже. Говорят, профессор Бабблинг очень требовательный, но если разобраться в системе, то всё становится на свои места. Я читала, что в России рунические традиции отличаются от британских — у вас больше работают со стихийными соответствиями, да? Гренория почувствовала, как напряжение, копившееся весь день — с самого утра, с платформы, с дементора, с распределения, — понемногу отпускает. Не уходит совсем. Просто ослабляет хватку. Она украдкой посмотрела на преподавательский стол. Снейп разговаривал с Макгонагалл, но на секунду его взгляд скользнул в её сторону. Она напряглась. Пир закончился под гул голосов и звон убираемой посуды. Тарелки исчезали одна за другой, кубки пустели, и на столах оставались только крошки и лужицы тыквенного сока. Когда десерт растворился в воздухе, профессор Макгонагалл подошла к гриффиндорскому столу. Её поступь была твёрдой, спина — прямой, как клинок. — Поттер. Грейнджер. Прошу вас. Гарри поднялся, быстро переглянувшись с Роном. Гермиона — с заметной тревогой в глазах, но без страха. Они покинули зал следом за строгой фигурой в изумрудной мантии. Гренория проводила их взглядом. Гул постепенно вернулся. Старосты начали собирать факультеты. — Гриффиндорцы, за мной! — звонкий голос Перси Уизли перекрыл шум. Подъём по мраморной лестнице. Портреты на стенах шептались между собой, обсуждая новеньких, распределение, дементоров. Коридоры меняли направление — один раз они свернули не туда, и Перси пришлось возвращаться, бормоча что-то про «вечно эти лестницы». Перед портретом Полной Дамы назвали пароль. Толстая женщина в розовом платье, с жемчужным ожерельем на полной шее, одобрительно кивнула, и портрет отъехал в сторону, открывая проход. Гостиная встретила их теплом огромного камина и запахом старого дерева, книг и лёгкого дыма. Красные кресла, пушистый ковёр, столы, за которыми уже сидели старшекурсники. На каминной полке — часы с маятником, тикающие мерно и успокаивающе. Третьекурсницы уже переговаривались, обсуждая распределение, дементоров и новенькую. Лаванда Браун что-то эмоционально рассказывала Парвати Патил, размахивая руками. Гренория стояла немного в стороне, у окна. За стеклом было темно — только редкие огни замка отражались в чёрной воде озера. Она чувствовала себя лишней деталью в уже сложившемся, отлаженном механизме. Винтиком, который пытаются вставить в уже работающие часы. Гарри и Гермиона вернулись в гостиную позже остальных. Они выглядели серьёзными, сосредоточенными, но не испуганными. Рон сразу бросился к ним с вопросами, и они вполголоса что-то обсуждали, склонившись друг к другу. Гренория слушала вполуха, глядя на огонь. В камине трещали дрова, рыжий кот — Живоглот, она уже выучила его имя, — растянулся на ковре и лениво щурился. Кто-то смеялся у лестницы. Третьекурсницы уже поднимались в спальни, зевая и перешёптываясь. Именно тогда портрет Полной Дамы снова отъехал в сторону. Гостиная почти мгновенно стихла. Разговоры оборвались на полуслове, смех замер. В проёме стоял директор. Альбус Дамблдор выглядел спокойно, официально. Ни тени той фамильярности, с которой он разговаривал с ней летом, в кафе, в Косой аллее, в своём кабинете. Сейчас он был директором школы, а не дедом. — Прошу прощения за поздний визит, — произнёс он ровным, спокойным голосом, который разнёсся по всей гостиной. Он прошёл в центр комнаты, и ученики расступились сами собой, создавая коридор. Даже старшекурсники, которые обычно чувствовали себя хозяевами гостиной, отступили на шаг. — В связи с размещением третьекурсников в этом году возникла небольшая сложность, — продолжил он, обводя взглядом собравшихся. — Спальня девочек третьего курса временно не вмещает дополнительную кровать. Шёпот прокатился волной от кресла к креслу. — Поэтому мисс Спеллман будет размещена отдельно. В пределах башни Гриффиндора. Он повернулся к ней. Синие глаза за очками смотрели спокойно, без намёка на их родство. — Мисс Спеллман, прошу вас. Она шагнула вперёд, чувствуя на себе десятки взглядов. Кожа горела, но она заставила себя идти ровно, не ускоряясь. Рон уставился на неё, открыв рот. — Отдельная комната? — выдохнул он так громко, что на него шикнули. — В башне? — прошептала какая-то второкурсница, и её глаза стали круглыми. — Нечестно… — буркнул кто-то из старших, но тут же осёкся под взглядом Перси. Дамблдор уже направлялся к лестнице, и, конечно, половина гостиной двинулась следом. Любопытство пересилило страх перед директором. — Мы просто посмотрим! — заявил Рон, пытаясь оправдать всеобщее любопытство и протискиваясь вперёд. — Это не экскурсия, мистер Уизли, — спокойно заметил директор, но не остановился и не прогнал никого. Коридор между крылом мальчиков и девочек был тише, чем гостиная. Факелы здесь горели реже, отбрасывая длинные, пляшущие тени на древний камень. Воздух был холоднее, и пахло пылью и старыми гобеленами. На середине пролёта висел старый портрет — потемневшая от времени картина с изображением пустой лодки на горном озере. Лодка тихо покачивалась на тёмной воде, хотя ветра в коридоре не было. Вокруг озера — голые скалы, серое небо, ни души. Ученики почти прижались друг к другу, затаив дыхание. — Здесь? — прошептала Гермиона, и её голос прозвучал неожиданно громко в тишине. Дамблдор остановился перед картиной. Поднял палочку. Движение было медленным, выверенным — он не спешил, давая всем рассмотреть. — Hic discipulus tutela indiget. Латинские слова прозвучали чётко, весомо. Каждое падало в тишину, как камень в воду. Картина дрогнула. Лодка на озере медленно качнулась — сильнее, чем от ветра. Вода пошла кругами, расходясь от носа лодки. Стена за портретом с тихим, почти неслышным каменным шорохом разошлась в стороны. Камень тёрся о камень, и звук этот был древним, как сам замок. Гул прошёл по толпе. — Ого… — Там правда комната… — Я никогда не видел этой двери… А ты?.. Нет… За проёмом виднелось мягкое, тёплое освещение. Кровать с балдахином, застеленная алым покрывалом. Письменный стол у окна. Полки с книгами — старыми, в кожаных переплётах, явно не учебники. В углу — странная конструкция из металлических колец, закреплённых на массивной стойке, и несколько кристаллов в медных держателях, тускло мерцающих внутренним светом. Дамблдор повернулся к ученикам. — Вход доступен только мисс Спеллман, — произнёс он спокойно, но с той интонацией, которая не допускала возражений. — Прошу вас соблюдать порядок и не пытаться экспериментировать с древними механизмами башни. Это может быть… небезопасно. Он сделал шаг в сторону, пропуская её вперёд. Комната оказалась больше, чем выглядела из коридора. Каменный сводчатый потолок — высокий, теряющийся в тенях. Мягкий ковёр на полу — тёмно-красный, с вытканными золотыми грифонами. Большой письменный стол у окна, выходящего, как она поняла, заглянув, на озеро. Аккуратно сложенные книги на полках — она пробежалась взглядом по корешкам: древние руны, история магии, какая-то тонкая книжица без названия. Одна кровать. Один человек. И только теперь, когда стена за закрывшейся дверью отсекла шум и любопытные взгляды, голос Дамблдора изменился. — Тебе потребуется пространство, — сказал он просто. Она повернулась к нему. Он стоял у двери, не проходя вглубь, словно давая ей первой освоиться. — Это не из-за кроватей. — Разумеется, нет. Он прошёл к металлическим кольцам в углу. Провёл рукой по холодному металлу — ладонь легла на бронзу, и кристаллы на мгновение вспыхнули ярче, отзываясь на прикосновение. — Если произойдёт всплеск, стены этой комнаты удержат его. — Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни жалости, ни тревоги. — Общая спальня — нет. Она молчала, переваривая. Всплеск. Её дар. То, что она изо всех сил пыталась контролировать и что всё равно иногда вырывалось — во сне, в страхе, в гневе. — С этого года тренировки станут систематическими, — добавил он, глядя ей прямо в глаза. — Регулярными, хоть и раз в неделю. И более интенсивными. Он направился к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь. — Доброй ночи, Гренория. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал слишком громк в тишине. Она осталась одна. Сняла мантию, повесила на спинку стула. Достала палочку из кармана, положила на тумбочку у кровати. Своя. В Хогвартсе. На Гриффиндоре. Пузя в клетке у окна тихо ухнула, устраиваясь на ночь. За стеклом чернело озеро, и редкие звёзды пробивались сквозь тучи. Гренория села на кровать. Пружины скрипнули — тихо, по-домашнему. Она провела ладонью по алому покрывалу, по золотой вышивке. Она закрыла глаза. Завтра начнётся всё — уроки, тренировки, взгляды Снейпа, шёпот за спиной. Но сегодня она была здесь. В своей комнате. В Хогвартсе. И этого было достаточно.