Дикая магия

Камень в башне Гриффиндора по утрам всегда холодный. Даже в начале сентября, когда солнце уже поднимается высоко, а воздух в коридорах кажется тёплым и сонным, каменные плиты под ногами хранят ночную прохладу. Будто сам замок не хочет отпускать темноту сразу — держит её у ступней, пока глаза ещё не до конца открылись, пока сознание не включилось в новый день. Она выскользнула из спальни тихо, почти бесшумно. Картина с горным озером — лодка на воде, тёмные скалы, узкая полоска неба — закрыла проход за её спиной с едва слышным шорохом камня о камень. Со стороны невозможно было догадаться, что здесь вообще есть дверь. На лестнице стояли трое. Не как засада. Скорее как неловкая договорённость, которую никто не хотел произносить вслух, но все почему-то выполняли. Гарри переминался с ноги на ногу и смотрел куда-то в сторону витража, где пыль танцевала в утреннем свете. Рон сунул руки в карманы и всем видом показывал, что он здесь случайно. Гермиона держала учебник по нумерологии, уже раскрытый на нужной странице, но взгляд её был направлен не в текст, а на Гренорию — быстрый, оценивающий. Гренория остановилась. Окинула их взглядом — медленно, по очереди. — Вы что, потерялись? Рон недовольно дёрнул плечом. Ему, видимо, вся эта ситуация не нравилась больше всех. Рыжие волосы торчали в разные стороны, мантия сидела криво, а на щеке остался след от подушки. — Нет. — Тогда почему вы… — она обвела их взглядом, задерживаясь на каждом, — …идёте строем? Как на параде. Гарри кашлянул в кулак. Он явно подбирал слова — те, что не обидят, но и не соврут. — Нас… попросили присмотреть. Не в смысле… — Он быстро добавил, заметив её приподнятую бровь: — …не как за первокурсницей. — Кто попросил? Гермиона ответила раньше Гарри — потому что не выносила пауз, когда можно было дать точный ответ. Учебник захлопнулся с мягким стуком. — Директор. Рон закатил глаза так выразительно, будто это слово стоило ему целого утра, испорченного настроения и, возможно, завтрака. — Я вообще-то не собака-поводырь, — пробурчал он, глядя в сторону, на лестничный пролёт, где как раз проплывало привидение — кажется, Почти Безголовый Ник. Гренория перевела на него взгляд. — Никто не просит тебя лаять. Гермиона дёрнула уголком губ — почти улыбка, но она быстро спрятала её обратно за маску серьёзности, уткнувшись в учебник. Рон нахмурился сильнее. Уши его начали краснеть — верный признак того, что он вот-вот скажет что-то, о чём потом пожалеет. — Я не… — Ладно, — перебила Гренория. Тихо, но твёрдо. Так, чтобы не дать разговору превратиться в бесполезный спор, который затянет их всех и заставит опоздать на завтрак. — Я поняла. Она посмотрела на Гарри. Он, в отличие от Рона, выглядел не раздражённым, а скорее… осторожным. Внимательным. И всё ещё немного бледным после позавчерашнего. — Спасибо, — сказала она коротко. — Мы всё равно идём на завтрак, — сказал Гарри, пожимая плечами. Жест вышел чуть дёрганым, неуверенным. — Я тоже. И они пошли. Гренория оказалась где-то между Гарри и Гермионой, Рон шагал чуть впереди, делая вид, что он сам по себе. Большой зал по утрам пах всегда одинаково: тёплый хлеб, жареное мясо, сладковатый тыквенный сок и металлическая чистота отполированных приборов. Звуки здесь тоже были особенные — звон ложек о тарелки, шуршание страниц (кто-то всегда дочитывал домашнее задание за завтраком), смех, обрывки разговоров. Всё это поднималось к зачарованному потолку и там затихало, поглощённое утренним небом — сегодня бледно-голубым, с редкими облаками. Малфой, как всегда, был в центре своей маленькой сцены. Он рассказывал слизеринцам что-то, судя по жестам, «уморительное», размахивал руками, изображал кого-то, и когда заметил входящего Гарри, тут же театрально рухнул на скамью, закатив глаза и прижав руку ко лбу. Его приятели — Крэбб и Гойл — согнулись от смеха, как по команде. — Не обращай внимания, — шепнула Гермиона Гарри, почти прижавшись к нему плечом, чтобы её слова не утонули в гуле зала. Но Пэнси Паркинсон, с лицом острой, как у хорька, уже унюхала добычу. Она привстала со скамьи, сверкая глазами. — Поттер! — крикнула она через зал, и её голос перекрыл шум, как нож масло. — Оглянись! Дементоры! Они снова здесь! Несколько слизеринцев захихикали. Кто-то из гриффиндорцев обернулся с возмущением. Гренория шла мимо слизеринского стола спокойно, ровно, глядя прямо перед собой. Но Малфой заметил её. Переключился мгновенно — как человек, который обожает новые мишени. Он выпрямился на скамье, расправил мантию и улыбнулся той самой улыбкой, от которой хотелось помыть руки. — О. Спеллман, — протянул он, растягивая гласные, как ириску. — Поттер уже покорил тебя своим эффектным падением? Или ты просто любишь быть рядом с теми, кто привлекает внимание? Она остановилась. Повернула голову — медленно, лениво, словно делала одолжение. Посмотрела на него так, будто он был насекомым под стеклом. Интересно, но не более. — Нет, Малфой. Я просто пыталась понять: ты уже слизеринец или тебя взяли сюда как придворного шута? Говорят, при дворцах всегда держат кого-то для развлечения. Чтобы гости не скучали. На секунду в зале стало тихо. Даже ложки перестали звенеть. А потом гриффиндорский стол взорвался смехом. Рон хрюкнул так громко, что подавился тыквенным соком и закашлялся, разбрызгивая капли на стол. Фред Уизли хлопнул ладонью по столу, едва не опрокинув тарелку с яичницей. — Вот это удар! — прошептал он восхищённо, и его глаза загорелись тем особым огнём, который обычно предвещал большие неприятности. — Вот это я понимаю — работа по призванию! Джордж, сидевший рядом, уже что-то быстро записывал на салфетке — видимо, для будущих розыгрышей. Даже Гарри не смог удержаться от улыбки. Она вышла кривоватой, неуверенной, но настоящей. Улыбка Малфоя на мгновение застыла. Совсем чуть-чуть — на какую-то долю секунды. Но этого хватило, чтобы все, кто смотрел, поняли: попадание было точным. Прямо в центр. Он медленно выпрямился, расправил мантию, одёрнул рукава — будто собирался стереть этот момент из памяти всех вокруг одним своим видом. — Как остроумно, — произнёс он холодно. Лёд в голосе сменил прежнюю ленивую протяжность. — Не знал, что в Колдотворце учат таким… тонким шуткам. Он чуть наклонил голову, разглядывая её внимательнее. В его глазах мелькнуло что-то новое — не просто раздражение, а любопытство хищника, который примеривается к жертве. — Хотя, полагаю, когда твоя семья когда-то была известна в Британии, а потом внезапно исчезла… приходится учиться привлекать внимание другими способами. Слизеринский стол притих. Крэбб и Гойл перестали жевать, уставившись на Малфоя с тупым ожиданием. — Спеллманы, — продолжил он, растягивая слово, как лакомство, которым не хочется делиться. — Когда-то приличное имя. А потом — Россия. Очень… далеко от приличного общества. И очень надолго. Пэнси хихикнула, подхватывая, как верная собачонка. — Вернулась только потому, что дедушка освободил местечко в своём замке? — добавила она, сверкая глазками-бусинками. Рон резко выпрямился за столом. Его уши стали пунцовыми. — Следи за языком, Паркинсон! Малфой поднял руку, словно останавливая его, но даже не посмотрел в сторону гриффиндорцев. Его взгляд был прикован к Гренории. Он ждал. Ждал реакции — страха, гнева, слёз, чего угодно, чем можно было бы поживиться. — Любопытно, — сказал он тише, почти доверительно, словно они были старыми знакомыми, а не врагами. — Ты здесь как Спеллман… или как Дамблдор? Вокруг стало заметно тише. Даже те, кто не слушал, вдруг замерли. Имя Дамблдора упало в тишину, как камень в воду, и круги пошли во все стороны. Гренория даже не моргнула. Её лицо оставалось абсолютно спокойным. — А ты здесь как Малфой… — ответила она ровно, — …или как человек, который может прожить день, не напоминая всем свою фамилию? Несколько гриффиндорцев прыснули. Фред и Джордж переглянулись с таким выражением, будто только что нашли нового кумира и уже придумывали, как вручить ему почётную грамоту. Рон захохотал в голос, уже не сдерживаясь. Малфой прищурился. Его ноздри чуть раздулись — единственный признак того, что он задет по-настоящему. — Осторожнее, Спеллман. В этой школе фамилии кое-что значат. — Правда? — она чуть склонила голову, и в этом жесте было что-то почти издевательское, но такое тонкое, что не придраться. — Тогда тебе должно быть особенно тяжело. — Почему? — Потому что кроме фамилии у тебя пока ничего нет. Рон захохотал так, что на него обернулись даже когтевранцы. Фред Уизли хлопнул по столу с такой силой, что тарелки подпрыгнули и жалобно звякнули. — Мерлин, она его разделала! Прямо на ленточки! Джордж, ты слышал? На ленточки! Малфой резко повернул голову к смеющимся гриффиндорцам, затем снова посмотрел на неё. Его улыбка стала тоньше. Опаснее. Так улыбаются люди, которые не привыкли проигрывать и уже придумывают, как отыграться. — Посмотрим, как долго ты будешь такой уверенной, — произнёс он тихо, почти ласково. — Хогвартс умеет ставить людей на место. Особенно тех, кто слишком много о себе думает. Гренория пожала плечами — легко, небрежно. — Тогда тебе должно быть здесь очень комфортно. Ты, наверное, уже все места знаешь. На этот раз смех прокатился уже по половине зала. Даже некоторые слизеринцы, кажется, с трудом сдерживали улыбки — какая-то старшекурсница за дальним концом стола поспешно отвернулась, пряча лицо. Малфой сжал губы в тонкую линию и резко отвернулся, делая вид, что разговор закончен и вообще он сам его закончил. Но побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край стола, говорили об обратном. Гриффиндорский стол встретил их привычной суматохой. Джордж Уизли протянул Гарри пергаменты с расписанием — они были немного помяты, словно их долго носили в кармане. — Держи. И как ты вообще ориентируешься в этом бардаке? — спросил он так, будто правда интересовался, а не просто говорил. Гренория взяла своё расписание. Предметов было больше, чем в Колдотворце. И сама структура — другая. Более «европейская», более «палочковая», с дисциплинами, которые в русской школе считались бы факультативом или просто частью большого курса. Нумерология, древние руны, уход за магическими существами — всё это было ей знакомо, но названия звучали иначе, и подход, она уже поняла, будет другим. Рон устроился рядом и кивнул в сторону слизеринцев, которые всё ещё перешёптывались, поглядывая в их сторону. — Это всё Малфой. Вечно ему надо быть в центре. Как будто мир вертится вокруг его причёски. Фред и Джордж обменялись взглядами — быстрыми, понятными только им. — В поезде он был не такой герой, — сказал Фред с презрением, отпивая тыквенный сок. — Когда дементоры зашли, он чуть под стол не залез. Буквально. Я сам видел. — Вбежал к нам, трясся как осиновый лист, — подтвердил Джордж, кивая. — Даже Крэбба с Гойлом бросил. А теперь посмотри на него — павлин павлином. Хвост распустил, клюв начистил. Рон ухмыльнулся, представив эту картину. Гренория слушала краем уха, разворачивая расписание на столе и разглаживая сгибы ладонью. У неё было странное чувство — будто она стоит на пороге чего-то большого и ещё не до конца понимает, куда шагнуть. Гермиона, сидевшая напротив, раскрыла своё расписание и вдруг просияла так, будто ей выдали личную награду за отличную учёбу. Глаза её загорелись, щёки порозовели. — Прекрасно! Сегодня новые предметы! Нумерология, древние руны, уход за существами… Это же великолепно! Рон заглянул через её плечо и мгновенно начал бурчать. Сначала про десять уроков в день, потом про три пары в девять утра, потом про явную ошибку вселенной, которая допустила такое расписание, и наконец — про то, что у Гермионы явно не все предметы помещаются в обычное время. Гренория заметила одну деталь: Гермиона говорила слишком уверенно и слишком быстро. Как человек, который точно знает, что его сейчас начнут проверять. Пальцы её нервно теребили край пергамента. — Мы всё обсудили с профессором Макгонагалл, — отрезала Гермиона, заметив скептическое выражение лица Рона, и тут же перевела разговор на джем, словно закрывая тему. — Передай, пожалуйста, апельсиновый. В этот момент в зал вошёл Хагрид. Он был огромным, мокрым от утреннего тумана, в своей неизменной кротовой шубе, с которой капала вода прямо на каменный пол. В руке он держал дохлого хорька — зверёк болтался, как тряпка, — и размахивал им так, будто это был букет цветов. Или ценная реликвия. Он сиял. Буквально. Его лицо, заросшее бородой, светилось изнутри. — Привет! — прогудел он, остановившись у гриффиндорского стола так, что загородил половину зала. — Вы мои первые ученики! Сегодня после обеда! Я с пяти утра на ногах… готовлюсь… волнуюсь… Даже не завтракал! Гренория невольно оживилась. В Колдотворце к животным относились иначе — уважительно, почти как к равным участникам магического мира. Не как к «объектам ухода», а как к существам, с которыми можно договориться. И Хагрид, несмотря на всю свою неуклюжесть, явно относился к ним так же. Это читалось в том, как бережно, несмотря на кажущуюся небрежность, он держал хорька. Она поймала его взгляд — и Хагрид подмигнул ей так, будто помнил их вчерашнее «привет, новенькая» и уже считал её частью своей маленькой вселенной. Зал уже редел, ученики расходились на первые уроки, когда раздался голос, который умел делать любое помещение холоднее. — Мисс Спеллман. Снейп стоял у преподавательского стола. Выбрал место так, чтобы его видели и слышали все. В этом было намерение: он делал всё официально. — В этом году для студентов, чья работа с зельями требует дополнительной дисциплины, назначены обязательные отработки, — произнёс он ровно. — Вы явитесь сегодня после последнего урока. Кабинет зельеварения. Без опозданий. Шёпот мгновенно вспух по залу: «отработка», «новенькая», «уже наказали», «интересно, что она натворила». Слова метались от стола к столу, как испуганные птицы. Малфой, уже собиравшийся уходить, успел протянуть через весь зал, не оборачиваясь: — Как неожиданно. Спеллман, ты решила стать любимицей профессора? Гренория поднялась со скамьи спокойно. — Да, профессор, — сказала она чётко, глядя прямо на Снейпа. Снейп посмотрел на неё так, будто хотел сказать: «не переигрывай». Но вслух не сказал ничего. Просто кивнул и отвернулся, и его мантия взметнулась чёрным крылом. Рон наклонился к ней, когда Снейп отошёл на достаточное расстояние: — Ты что, уже умудрилась что-то взорвать? За один день? Даже Фреду с Джорджем нужно хотя бы два. — Нет. — Тогда почему… — Видимо, у него аллергия на моё существование. Рон хмыкнул. Гермиона быстро отвела взгляд, будто не хотела смеяться — но плечи её предательски дёрнулись. Подниматься в Северную башню было неприятно даже тем, кто делал это не в первый раз. Лестницы сужались с каждым пролётом, ступени становились круче, воздух — плотнее и теплее. В какой-то момент Гренории показалось, что она поднимается не вверх, а внутрь чьего-то чужого сна — тягучего, душного, с приторным запахом духов и старой пыли. Свечи здесь горели реже, и тени на стенах казались длиннее, подвижнее. Комната профессора Трелони была как театральная декорация: тяжёлые бархатные занавески, плотно задёрнутые, полумрак, расцвеченный красными и фиолетовыми отсветами от витражных ламп, аромат, от которого кружилась голова — что-то цветочное, приторное, с горьким подтоном, — и десятки предметов. Хрустальные шары на подставках, колоды карт с потёртыми краями, пучки сушёных трав, подвешенные к потолку, фарфоровые чашки с трещинами. Гренория села рядом с Гермионой: свободных мест оставалось мало, а Гермиона уже тянула её за рукав, как тянула бы любой удобный для рассадки объект. Профессор Трелони появилась почти так же, как её запах: внезапно, ниоткуда. Слишком тонкая, в блёстках и бесчисленных шалях, которые наслаивались одна на другую, создавая ощущение мотыльковых крыльев. Глаза, увеличенные очками до почти неестественного размера, смотрели не на учеников — сквозь них, куда-то в вечность. Она говорила о внутреннем оке, о суете школы, о том, что прорицание — самый трудный из всех магических предметов, потому что требует не знаний, а дара. Голос её был низким, вибрирующим, как натянутая струна. Гермиона сидела как натянутая струна в ответ. Её спина была прямее обычного, пальцы сжимали край стола. Когда прозвучало «книги помогают только до определённых пределов», Гренория коротко подумала: сейчас будет взрыв. Она наклонилась к Гермионе и тихо, почти беззвучно, сказала: — Если предмет не проверяем — это не предмет. Гермиона посмотрела на неё с такой благодарностью, будто она вслух произнесла то, что сама Гермиона не могла сказать из вежливости. Её плечи чуть опустились, пальцы разжались. Чаинки начались. Гренория перевернула чашку, подождала, как велели, потом заглянула внутрь. На дне, среди мокрых чёрных листьев, расползлось тёмное пятно — бесформенное, случайное, подчиняющееся только законам физики. Узор был хаотичным, как и любой другой узор из чаинок. — Ну? — прошептала Парвати, заглядывая через плечо. — Чай, — ответила Гренория так спокойно, что Парвати даже не обиделась — просто растерялась, моргнула и отодвинулась. Но в соседнем ряду уже нарастало напряжение. Лаванда Браун наклонилась над чашкой Гарри, всматриваясь так, будто там было не чайное пятно, а карта сокровищ с указанием, где зарыт клад. Её дыхание участилось. — Гарри… — прошептала она. — Здесь… здесь что-то есть. Рон перегнулся через стол, едва не опрокинув свою чашку. — Дай посмотреть. — Это… — сказал он медленно, и голос его звучал ниже обычного. — Это похоже на собаку. — Какую собаку? — спросил Гарри. — Большую, — ответил Рон. — Огромную, — добавила Лаванда шёпотом, и её глаза стали круглыми. Парвати ахнула, прижав ладонь ко рту. Трелони появилась рядом с ними почти мгновенно, словно именно этого момента и ждала всё занятие. Шали её взметнулись, блёстки засверкали в свете ламп. Она наклонилась над чашкой Гарри, её огромные глаза за толстыми стёклами очков стали ещё больше. Дыхание её было поверхностным, частым. — Покажите… покажите мне, дитя… Она всматривалась долго. Слишком долго. Слишком театрально. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. И вдруг резко выпрямилась. Воздух в комнате, и без того душный, словно стал холоднее. Гренория почувствовала это кожей — лёгкий холодок, пробежавший по предплечьям. — Гримм, — прошептала Трелони. Слово прозвучало так тихо, что всё равно услышали все. Класс замер. Парвати побледнела, её смуглая кожа стала сероватой. Лаванда вцепилась в край стола. — Гримм — предвестник смерти, — произнесла Трелони трагическим шёпотом, и её голос дрожал, как натянутая до предела струна. — Чёрный пёс… тот, кто приходит за теми, кому осталось недолго… В классе стало так тихо, что слышно было только слабое потрескивание свечей, чьё-то прерывистое дыхание и далёкий крик совы за окном. Гренория посмотрела на чашку Гарри. Она видела только тёмное пятно, чуть более тёмное, чем остальные. Гарри вспыхнул. Щёки его залились краской — неровной, пятнами. — Это просто чайные листья, — сказал он резко, и голос его сорвался на последнем слове. — Обычные чайные листья. В них нет ничего! — Если вы не желаете принимать предупреждение судьбы… я не могу вас заставить. Но судьба… судьба не спрашивает, готовы ли вы её принять. Она развернулась плавно, как актриса, уходящая со сцены под аплодисменты. Шали её взметнулись, блёстки осыпались на пол. — На сегодня достаточно, — произнесла она потусторонним голосом. — Вам нужно время… чтобы осмыслить увиденное. Ученики начали подниматься из-за столов, переговариваясь вполголоса. Лаванда выглядела почти испуганной — она прижимала к груди учебник, как щит. Рон — раздражённым, он пинал ножку стола носком ботинка. Гермиона — так, будто собиралась написать многотомный трактат о псевдонаучных методах прорицания и их вреде для неокрепших умов. Губы её были поджаты, глаза метали молнии. Гренория поставила чашку обратно на блюдце. Фарфор тихо звякнул. — Самое страшное здесь, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь, — что им нравится, когда ты боишься. Гарри услышал и обернулся. Посмотрел на неё так, будто впервые заметил. Его глаза за стёклами очков на секунду встретились с её. Трансфигурация была полной противоположностью прорицанию. Светлая комната, высокие окна, никаких шалей и благовоний. Только чёткие линии, холодный камень подоконников и доска, исписанная формулами. Макгонагалл была: холодная к форме, точная к сути. Она превратилась в кошку и обратно — идеально, мгновенно, без малейшего усилия. Мгновение — и вот она стоит перед классом, поправляя очки, а ученики только моргают, пытаясь осознать, что только что видели. Класс почему-то молчал, заворожённый этой безупречностью. Когда Макгонагалл спросила, что со всеми сегодня, и услышала в ответ «прорицание», её недовольство стало почти видимым. Губы сжались в тонкую линию, брови сошлись к переносице, и Гренории показалось, что температура в комнате упала на пару градусов. История про то, что Трелони каждый год «хоронит» кого-то из учеников, прозвучала деловым, сухим тоном, но в конце Макгонагалл позволила себе сухую, почти незаметную шутку про домашнее задание «в случае смерти». Уголки её губ дрогнули на какую-то долю секунды. Класс выдохнул. Напряжение отпустило. Кто-то нервно рассмеялся, кто-то зашуршал пергаментом. Гренория увидела, как Гарри чуть расслабил плечи — они опустились на полдюйма, и дыхание стало глубже. На обеде Рон снова поднял тему чёрного пса. Он говорил с набитым ртом, размахивая вилкой, и крошки летели во все стороны. Гермиона спорила. Она загибала пальцы, перечисляя аргументы, и её голос становился всё выше. Гренория слушала, не вмешиваясь. Она ела суп — овощной, густой. Разговор крутился вокруг неё, не задевая. — Если человек умирает от страха, — сказала она ровно, когда Рон в очередной раз упомянул «дурной знак», — значит, причина — страх. Не собака. Рон посмотрел на неё так, будто хотел возмутиться, но не нашёл за что. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Гермиона достала учебник по нумерологии, как щит. Обложка была новой, ещё пахнущей типографской краской. — Прорицание — путаный предмет, — сказала она, раскрывая книгу на заложенной странице. — Там нет ясности. Нет системы. Это… — Интуиция, — закончил за неё Рон с вызовом, скрестив руки на груди. — И она работает. Гренория кивнула. — Ненавижу, когда меня заставляют «видеть» то, чего нет. — Вот! — Гермиона мгновенно оживилась, будто нашла давно потерянного союзника. Глаза её загорелись. — Именно! Спасибо! И тут же спор Гермионы и Рона сорвался в резкость, в слова про «глупость», про «слабую ауру», про то, что «книги не помогут, когда судьба стучится в дверь». Их голоса повышались, перебивали друг друга, и Гренория чувствовала, как внутри растёт глухое раздражение — не на них, на саму ситуацию. Гренория внутренне поморщилась. Ей не нравилась сама идея «надо притворяться, чтобы получить оценку». Это было неправильно. Фальшиво. Как носить чужую личину. Когда Гермиона резко поднялась из-за стола и ушла, гордо вскинув голову, с сумкой наперевес, Гренория проводила её взглядом. Сумка била Гермиону по бедру при каждом шаге, но она не замедлялась. После обеда было приятно выйти на свежий воздух. Небо, вымытое вчерашним дождём, стало бледно-серым и чистым, без тяжёлых свинцовых туч. Влажная трава мягко пружинила под ногами, оставляя на обуви тёмные следы. Ветер пах озером, мокрой корой и далёким дымом — наверное, Хагрид топил печь в своей хижине. Гренория шла немного позади остальных. Луг, спускающийся к Запретному лесу, был живым. Трава здесь была выше, чем у замка, и в ней стрекотали какие-то насекомые. Деревья на опушке стояли плотной стеной, тёмные, молчаливые, хранящие свои секреты. Впереди уже маячили три слишком знакомые спины — светловолосая и две массивные, как шкафы. — Со слизеринцами, — тихо, но с отвращением пробормотал Рон. Слово «слизеринцы» он произнёс так, как говорят «тухлые яйца». Малфой, как всегда, разглагольствовал, размахивая руками, Крэбб и Гойл хохотали, как по сигналу, даже не всегда понимая, над чем именно. Их смех был механическим, запрограммированным. У хижины их ждал Хагрид. В кротовой шубе, с огромным псом Клыком у ноги, он выглядел одновременно огромным и… нервным. Он переминался с ноги на ногу, огромные ботинки утопали в мокрой траве, цепь в его руках тихо позвякивала. — Скорее! — крикнул он, заметив их. — Увидите, какой сегодня урок! Гренория заметила — он волнуется. Пальцы его крепко сжимали цепь, голос чуть срывался на высоких нотах, а глаза бегали от учеников к опушке леса и обратно. Он ждал кого-то. Или что-то. Когда они дошли до пустого загона и Хагрид велел открыть учебники, которые «кусаются», Гренория наблюдала за этим с интересом. Она уже узнала из магазина, как открыть книгу, однако, остальные косились на книгу, будто она дементор. — Просто милашки! — издевался Малфой за её спиной, показывая на учебник. — Смотрите, они ручные! Как комнатные собачки! Гренория не ответила. Она смотрела на лес. И услышала их раньше других — тяжёлый, ритмичный топот. Множество копыт, приближающихся к загону. Земля чуть дрожала под ногами, и эта дрожь отдавалась в груди. Когда гиппогрифы показались из-за деревьев, у неё на мгновение перехватило дыхание. Орлиные головы на мощных конских шеях. Огромные глаза, янтарные, умные, с вертикальными зрачками. Когти, способные вспороть камень, — острые, загнутые, блестящие на скупом сентябрьском солнце. Крылья, сложенные за спиной, переливались от серого до серебристого. Перья на груди были светлее, почти белые. Хагрид сиял. — Гордые! — говорил он, и голос его дрожал от восторга. — Самые гордые существа, что я знаю! Церемонию любят! Поклонись — и жди. Если поклонятся в ответ — можешь подойти. Если нет — отойди. Быстро отойди. Гарри вышел первым. Он двигался медленно, чуть неуверенно, но старательно. Гренория внимательно смотрела. Она чувствовала, как гиппогриф оценивает — не только движение, но дыхание, намерение, самую суть человека. Его ноздри раздувались, вбирая запах, глаза не мигали. Гарри поклонился. Медленно. Уважительно. Спина прямая, взгляд опущен, но не подобострастно. Гиппогриф — Клювокрыл, как назвал его Хагрид, — поклонился в ответ. Его длинная шея изогнулась, клюв почти коснулся земли. Класс ахнул. После того как Гарри успешно погладил и даже прокатился верхом, Хагрид, сияя так, будто это его личная заслуга, крикнул: — Кто ещё? Гренория шагнула вперёд. — Я. Слизеринцы зашептались. Малфой скривился, как от кислого лимона. Она подошла медленно. Ровно настолько, чтобы дать зверю пространство для выбора. Трава под ногами была примятой, влажной. Поклонилась. Гиппогриф смотрел на неё долго. Очень долго. Его янтарные глаза, казалось, видели не только её лицо, но и то, что скрывалось внутри — её дар, её страх, её желание не навредить. Она не отвела глаз. В Колдотворце их учили: зверь чувствует не страх. Зверь чувствует ложь. Фальшь. Неуважение. Страх он тоже чувствует, но если за страхом нет угрозы — он может простить. Ложь — никогда. Гиппогриф наклонил голову. Ответный поклон. Медленный, величавый. Гренория осторожно приблизилась и коснулась перьев на шее — гладко, уверенно. Перья были тёплыми, живыми, чуть вибрировали от дыхания огромного тела. Под пальцами чувствовалось биение сердца — сильное, ровное, успокаивающее. Птица-конь не отпрянула. Малфой фыркнул за её спиной. — Даже новенькая справилась. Это же просто, — сказал он, выходя вперёд. Его шаг был небрежным, развязным. — Смотрите, как надо. Хагрид попытался остановить его, выставив вперёд огромную ладонь: — Сначала поклон, Малфой! Сначала поклон, потом… Малфой сделал небрежный, почти оскорбительный кивок — дёрнул головой, как от назойливой мухи. Гиппогриф не ответил. Его глаза сузились. Крылья чуть приподнялись за спиной — едва заметно, но Гренория увидела. — Давай же, ты, глупая птица… — начал Малфой, и в его голосе появилось то самое презрение, которое Гренория уже слышала сегодня утром. Она тихо, но отчётливо сказала: — Не трогай, если не уважаешь. Он бросил на неё раздражённый взгляд через плечо. — Что, боишься, что он тебя поцарапает? — Боюсь только глупости, — ответила она. — А ты, кажется, решил сегодня установить рекорд. Малфой фыркнул. И сделал шаг ближе. Его рука потянулась к перьям — не осторожно, как у Гарри и Гренории, а требовательно, словно гиппогриф был его собственностью. Гиппогриф расправил крылья. Огромные, серебристо-серые, они закрыли полнеба. — Отойди, — резко сказала Гренория. Но Малфой уже протянул руку. Его пальцы почти коснулись перьев. Следующее произошло быстро. Очень быстро. Взмах когтей — размытое серебристое движение. Крик Малфоя — высокий, полный боли и ужаса. Кровь на мантии, яркая, алая, расползающаяся пятном. Слизеринцы завизжали. Пэнси закричала, прижав ладони к щекам. Кто-то из девочек всхлипнул. Хагрид побледнел так, что стал почти белым. Его огромные руки задрожали. — Я умираю! — орал Малфой, прижимая к себе раненую руку. Кровь текла между пальцев, капала на траву. — Оно убило меня! Вы все видели! Оно бешеное! Гренория смотрела на рану спокойно. Она видела такие раны раньше, в Колдотворце, на тренировках с хищными существами. Глубокая, но не смертельная. Коготь прошёл по касательной, разорвал мантию и кожу, но не задел ни вены, ни сухожилия. — Если бы он хотел убить, — тихо сказала она, так, чтобы слышали только стоящие рядом, — он бы убил. Это предупреждение Гарри бросил на неё быстрый взгляд. В нём было что-то новое — уважение? Понимание? Он ничего не сказал, но отступил на шаг, давая ей пространство.

***

Коридоры были почти пусты. Шаги глухо отдавались от древнего камня, и эхо провожало её до самой двери — оно возвращалось через секунду, как будто замок проверял, здесь ли она ещё. Факелы горели ровно, отбрасывая на стены длинные тени. Она постучала. Костяшки пальцев ударили по дереву — звук вышел глухой, словно дверь поглощала его — Войдите. Снейп стоял у дальней стены, почти сливаясь с тенью. Его чёрная мантия, чёрные волосы, чёрные глаза — он был частью этого полумрака, его продолжением. — Для всех желающих, — произнёс он ровно, и его голос разнёсся по пустому кабинету, отражаясь от холодных котлов, — вы отрабатываете недостаточную точность в зельеварении. — Понимаю, профессор. — Надеюсь. Он кивнул в центр комнаты. На каменном полу едва различался круг — тонкая гравировка, почти стёртая временем и тысячами ног. Руны по краю были старыми, выцветшими, но ещё хранили слабый отблеск магии. — Встаньте. Она встала внутрь. Камень под ногами был холоднее, чем в коридоре — ледяной, несмотря на сентябрь. — Закройте глаза Тепло пришло сразу. Потому что день был тяжёлым. Гиппогриф. Крик Малфоя. Кровь на траве. Несправедливость, с которой никто не собирался бороться. Всё это копилось где-то под рёбрами, сворачивалось в тугой узел, ждало выхода. Пульсация в ладонях. Знакомая, почти родная. — Сдерживайте до того, как оно станет заметным, — сказал он тихо. Она дышала. Медленно. Глубоко. Считала про себя. Один. Два. Три. Вдох — и тепло отступает, прячется глубже, в самый центр. Выдох — и оно снова рвётся наружу, как пламя, которое не хочет умирать. Секунда. Две. Три. Тепло рвануло вверх — быстрее, чем она ожидала. Камень под ногами чуть нагрелся, по рунам пробежала едва заметная искра. Щелчок пальцев — воздух вокруг круга уплотнился, стал тяжёлым, как вода. Он давил на плечи, на грудь, заставляя магию замедлиться. — Вы опаздываете на три секунды, — спокойно констатировал он. Она стиснула зубы. Челюсть заныла. — Я подавила. — После всплеска. Подавление после всплеска — это не контроль. Это тушение пожара, который уже успел разгореться. Дом уже горит, а вы только ищете ведро. Она сосредоточилась сильнее. Представила, как тепло уходит вглубь, в самый центр, в ядро, где оно родилось. Как становится глуше. Глубже. Как сворачивается в маленький плотный шар, который можно держать в ладонях, не обжигаясь. — Лучше, — сказал он. Через несколько минут она открыла глаза. В круге стало прохладно. Руны на полу едва светились — остывали вместе с ней. И задала вопрос, который вертелся на языке весь день, с той самой минуты, как Малфой закричал на лугу: — Что будет с Хагридом? Снейп не ответил сразу. Он смотрел на неё так, будто оценивал причину вопроса. Его тёмные глаза были неподвижны, как два омута. — Вы намерены спасать каждого, кто окажется достаточно глуп, чтобы пострадать от собственных действий? — спросил он наконец. Она вспыхнула. Щёки загорелись, пальцы сжались в кулаки. — Он всё объяснил. Он предупреждал. Это Малфой… — Этого недостаточно. — Это несправедливо! — Разумеется. — Голос сухой, как камень, как песок, как пепел. — Жизнь вообще редко бывает справедлива. Вы могли заметить. В ней звенело что-то невысказанное — может быть, его собственный опыт, его собственная боль, которую он никогда не показывал. — Если вы собираетесь вступать в бой с каждым последствием чужой глупости, мисс Спеллман, — продолжил он тише, и в его голосе появилось что-то новое немного усталое, — вам придётся научиться сначала контролировать собственную силу. Иначе вы станете ещё одной проблемой. А не решением. Она отвернулась. К горлу подступил комок — не от обиды, от бессилия. — Свободны. Она вышла, и каменная дверь за ней закрылась с тяжёлым, глухим звуком. Звук этот эхом прокатился по пустому коридору и затих где-то в темноте. Внутри всё ещё жгло. Тем, что заставляет сжимать зубы, идти быстрее, чем нужно, и не оборачиваться. Тем, что не даёт заплакать, даже когда очень хочется. Тем, что она носила в себе с того самого дня в столовой, когда её обычная жизнь закончилась. А он остался в подземельях. Один. Среди холодных котлов, которые помнили сотни чужих ошибок. Среди теней, которые не отвечают на вопросы. Среди своих мыслей, о которых она никогда не узнает. Она поднималась по лестнице в гриффиндорскую башню, и шаги её звучали громче, чем нужно. Завтра будет новый день. Новые уроки. Новые взгляды. И, возможно, новые ответы на вопросы, которые она ещё не научилась задавать.