Дикая магия

Подземелье пахло влажным камнем и чем-то металлическим — словно воздух заранее предупреждал: здесь не место рассеянности. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в память. Он был плотным, оседал на языке привкусом старых монет и давно забытых зелий. Гренория вошла, не поднимая глаз. Дверь глухо закрылась за спиной. Звук отозвался глубже, чем обычно — не эхом, а ударом, который, казалось, прошёл сквозь каменные стены и застрял где-то в груди. Профессор Снейп стоял у дальнего стола. Чёрная мантия спадала почти без движения, как тень, не имеющая веса, но обладающая формой. Сегодня он выглядел более измождённым, чем обычно: скулы резче, под глазами тёмные тени, словно сон снова был для него чем-то факультативным, роскошью, которую он не мог себе позволить. Волосы лежали прямыми прядями, чуть тяжелее, чем обычно, и в свете факелов лицо казалось ещё бледнее — почти восковым. Тени плясали на его щеках, делая черты ещё более резкими, ещё более скульптурными. Он не смотрел на неё. — Вы пришли. Не вопрос. Констатация факта. Как будто он допускал возможность, что она могла не прийти, но этот вариант даже не рассматривал всерьёз. Она кивнула. Зачем — сама не поняла. Он всё равно не смотрел. В центре комнаты стояла каменная чаша с водой. Тёмная, неподвижная поверхность отражала пламя факелов, и в этом отражении было что-то гипнотическое. Рядом — блок уплотнённой земли, плотной, готовой принять форму. — Вода, — произнёс он. Она подошла. Подняла руку. Вода отозвалась чересчур резко — поднялась рывком, словно сама была раздражена её присутствием, словно они ссорились ещё до начала. «Соберись.» Шар сформировался неровно. Край дрогнул, поплыл, потерял чёткость. Она видела перед глазами не воду. Она видела стол в «Трёх мётлах». Слышала голоса взрослых, решающих чужие жизни с той лёгкостью, с какой режут хлеб. Видела лица — чужие, равнодушные, занятые только собой. И лицо Поттера — не то, что мелькает в коридорах, вечно окружённое друзьями. А другое. Застывшее. С тем особенным взглядом, который бывает у людей, узнавших что-то слишком тяжёлое для своего возраста. «Он не знал.» Мысль врезалась острой занозой. Вода перекосилась. — Концентрация, — холодно произнёс Снейп. Она стиснула пальцы. «Я хотя бы знаю, кто я. Знаю, что со мной не так.» Но знает ли он? Этот человек, стоящий в тени с непроницаемым лицом, — знает ли он, что такое быть «не таким»? Что если у него никогда не было «нормального» выбора? Что если он с детства нёс то, о чём не говорят вслух? Что вообще значит «нормальный»? Гермиона? Вечно с книгами. Вечно должна быть первой. Рон? «Ещё один Уизли». Вечно в тени. Поттер? Чужая война. Чужое пророчество. Чужая слава. Она? Четыре стихии. Дар, который может убить. Внучка человека, которого половина мира боготворит, а половина — ненавидит. Кто из них обычный? Никто. Обычных не бывает. Вода дрогнула сильнее. Поверхность пошла рябью, мелкой, нервной. Снейп сделал шаг ближе. Она почувствовала это по изменению воздуха — по тому, как тень стала плотнее, как давление вокруг изменилось. — Вы не здесь, — сказал он. — Я здесь. — Нет. И в этот момент рядом с ней, в полуметре, с хлопком взорвался небольшой стеклянный сосуд. Не громко. Не опасно. Но достаточно. Осколки не разлетелись — их перехватила его магия ещё в воздухе: застыли, повисли, как странные ледяные цветы. Капля густой синеватой жидкости испарилась с шипением, оставив после себя запах озона и горечи. Она вздрогнула. Резко вернулась в тело. Сердце ударило в грудную клетку, раз, другой, третий. — Простое отвлечение, — ровно произнёс он. — Вы не реагируете на голос. Её дыхание стало глубже. Рванее. — Я реагирую. — На мысли — больше. Он не повышал голос. Не делал резких движений. Но взрыв был точным. Как удар по стеклу. Как щелчок перед носом. Она вдруг поняла, что он проверяет не воду. Он проверяет её состояние. — Дневник, — произнёс он. Вот тут внутри всё остановилось. Она не двигалась. Воздух перестал поступать в лёгкие. — Предъявите записи. «Записи.» Она перестала писать. Сначала на один день. Потом на второй. Потому что каждый раз, открывая пергамент, она должна была признать: «Сегодня я завидовала Поттеру — что его хотя бы ненависть ясна. Что он знает, кто враг, а кто друг.» «Сегодня я злилась, что у него есть прошлое, а у меня — только тайны, которые нельзя рассказать.» «Сегодня я думала, что, может, простая жизнь вообще миф. Что все мы просто делаем вид, что где-то есть «нормально».» Записать — значит сделать мысль твёрдой. Окончательной. Неоспоримой. Она подняла глаза. — Я не вела. Пауза. Факел на стене треснул. Совсем чуть-чуть. Пламя дёрнулось, вытянулось, но удержалось. Снейп не изменился в лице. — С какого момента. — Несколько дней. — С момента нестабильности? Она сжала челюсть. До хруста. «Он заметил.» Конечно заметил. Он замечал всё. — Я просто… забыла. — Вы забыли фиксировать эмоциональный фон при тренировке контроля над стихиями. Его интонация была безупречно ровной. Но в ней было что-то плотное. Как будто под льдом — течение. Как будто за этими словами стояло что-то, чего она не видела, но чувствовала кожей. Она понимала: если сейчас скажет «это не важно», он разрежет это на части. Спокойно. Холодно. Окончательно. — Это не влияет, — произнесла она. — Влияет. Одно слово. Твёрдо. Как приговор. — Вы считаете, что способны управлять элементом, игнорируя причину его колебаний? Она хотела ответить. «Я не ребёнок.» Но внезапно мысль повернулась иначе. А что если она — ребёнок? Что если вся её «особенность», вся её «взрослость» — это просто способ спрятаться от правды? Что если обычность вообще не существует? Она всегда думала, что только она — странная. Только у неё — ненормальная жизнь. Только она носит в себе эту бомбу. А теперь? Поттер живёт с тенью предательства, с грузом имени, которого не выбирал. Люпин — с болезнью, о которой никто не говорит вслух, но которая читается в его отсутствующих взглядах. Снейп — с чем-то, что прячется в усталости под глазами, в резкости черт, в молчании. Гермиона — с постоянным страхом быть недостаточной, недотянуть, не справиться. Рон — с ощущением быть «ещё одним», вечно в тени братьев и лучшего друга. Кто тогда обычный? Есть ли вообще «обычный подросток»? Или это просто выдумка для тех, кто хочет верить, что где-то проще, легче, безоблачнее? Она почувствовала, как внутри что-то ломается. Не громко. Но окончательно. — Я не хотела писать, — сказала она тише. Он не перебил. Ждал. — Потому что тогда это становится настоящим. Тишина стала тяжелее. Гуще. Она почувствовала, как воздух уплотнился — будто перед грозой, когда всё замирает за секунду до разряда. Он смотрел на неё пристально. Внимательно. Но без мягкости. Без той ложной доброты, которой иногда прикрываются. — Оно становится настоящим независимо от записи, — произнёс он. Холодно. Но без издёвки. — Вопрос лишь в том, управляете ли этим вы. Она отвела взгляд. «Он не говорит „я беспокоюсь“. Он говорит „управляйте“.» И всё равно — это про безопасность. Её безопасность. Он сделал шаг назад, возвращая прежнюю дистанцию. Ту самую, с которой начинался урок. — Вы возобновляете записи с сегодняшнего дня. Подробно. Без пропусков. Она не помнила, как вышла из подземелий. Помнила только последнее: — Вы возобновляете записи с сегодняшнего дня. И свой собственный вдох — быстрый. Громкий. Она не дождалась формального «свободны». Не выдержала ещё одной фразы. Развернулась и вышла раньше, чем позволяли правила. Шаги по каменным ступеням звучали глухо, словно она спускалась глубже, хотя шла вверх. Словно подземелья не хотели отпускать. Запуталась. Испугалась. Не его — себя. Того, что он увидел больше, чем она хотела показывать. Того, что он прав. Утром в общей комнате было пусто и беззвучно — половина учеников разъехалась на каникулы, и гостиная казалась больше, просторнее, почти чужой. Огонь в камине горел лениво, нехотя, словно тоже понимал: тех, ради кого стоит стараться, сейчас нет. Языки пламени едва лизали поленья, и в комнате висел тот особенный полумрак, который бывает только в пустых помещениях, где каждый звук слышен слишком отчётливо. Живоглот растянулся на ковре перед камином, как рыжая лиса, поджав лапы и прикрыв глаза. Его бок мерно вздымался, и только кончик хвоста иногда подёргивался во сне. Гренория пришла раньше остальных — привычка, въевшаяся в кожу за эти месяцы. Спустилась по лестнице бесшумно, ожидая застать пустую гостиную, но у камина уже сидели двое. Рон и Гермиона. Они переглянулись так, как переглядываются люди, которые всю ночь решали один и тот же вопрос и не нашли правильного ответа. В этом взгляде было что-то тяжёлое — общая тайна, общая тревога, общее бессилие. Гренория молча опустилась в кресло поодаль. Не напрашивалась в разговор. Просто была рядом. Когда появился Гарри, она сразу заметила: он словно стал меньше. Не физически — внутренне. Плечи сжались, втянулись, словно он пытался занять как можно меньше места в этом мире. Взгляд рассеянный, блуждающий — ни на чём не может остановиться. Лицо серое, землистое — не от недосыпа, а от чего-то другого, гораздо более глубокого. Того, что выедает изнутри. — Ты… нормально? — спросила Гермиона. Голос дрогнул, хотя она пыталась говорить ровно. — Нормально, — ответил он. И ответил так, что сразу стало ясно: не нормально ни капли. Ни на грамм. Ни на секунду. Гренория молчала. Она не считала себя «своей» настолько, чтобы лезть первой, чтобы нарушать ту хрупкую границу, за которой начинается настоящее доверие. Но она смотрела — и запоминала. Каждую деталь. Каждую тень на лице. Каждое движение. Рон начал осторожно. Как будто подходил к зверю, который может укусить, если сделать резкое движение. — Только не вздумай делать глупости. Ладно? Гарри поднял взгляд. И в этом взгляде было столько ярости, что Гренория невольно напрягла пальцы. Такой взгляд бывает у людей, которые уже зашли слишком далеко в своих мыслях и не собираются возвращаться. — Вы знаете, что я слышу, когда рядом дементоры? Рон, Гермиона и Гренория замолчали. Она уже слышала об этом — урывками, на уроках, в обрывках разговоров. Но одно дело «слышать» — и совсем другое, когда это произносит человек с таким лицом. Когда ты видишь, как эти слова выходят из него, оставляя за собой пустоту. Голос матери. Постоянно. Всю жизнь. Гренория почувствовала, как её собственное горло сжимается, словно она проглотила пригоршню снега. Вот она, ненормальность. Не «слава». Не «мальчик, который выжил». Не пророчества и тайны. А вот это. Крик. Голос. Боль, которая не уходит. Гермиона пыталась говорить разумно — про Министерство, про дементоров, про то, что взрослые разберутся. Рон — про то, что Блэк взрослый, опасный, что лезть к нему — самоубийство. Но Гарри не слушал. Его мысли уже ушли вперёд — к мести, к охоте, к тому, чтобы перестать быть беспомощным. Это читалось в каждой линии его лица, в каждом напряжённом мускуле. Гренория впервые вмешалась. Негромко — но так, чтобы услышали. Чтобы слова пробились сквозь эту стену ярости. — Ты сейчас не думаешь. Ты горишь. Гарри посмотрел на неё. Как на чужую. Как на преграду. — И что? — И то, что в таком состоянии тебя легче всего… направить куда угодно. Она проговорила это ровно, без нажима. Но внутри всё вздрогнуло — от собственной смелости, от того, что вообще решилась. — Даже туда, где тебя ждут. Это не было «мудрым взрослым советом». Это было то, что она сама говорила себе каждую ночь, когда теряла контроль. Когда магия рвалась наружу, а она не могла её удержать. Когда хотелось просто сжечь всё вокруг и перестать чувствовать. Гермиона благодарно глянула на неё — в этом взгляде читалось облегчение, словно Гренория сказала вслух то, что Гермиона не могла подобрать. Рон вздохнул — выдох облегчения и злости одновременно, словно он сам не знал, что чувствовать. И всё равно… решение Гарри было видно по лицу. Он не собирался «оставлять это взрослым». Он уже выбрал свой путь. К Хагриду они пошли вчетвером. Гренория просто шла следом, молча, укутанная в тёплую мантию, и думала, что холод похож на то, что рассказывают об Азкабане: вонзается под кожу, не отпускает, делает тебя меньше. Медленно, но неотвратимо. Снег скрипел под ногами. Небо было низким, серым. Деревья у опушки стояли голые, чёрные, как обугленные спички. Хижина Хагрида показалась из-за поворота неожиданно — маленькая, приземистая, с одинокой струйкой дыма над трубой. Сначала они подумали, что Хагрида нет. Стучали долго, никто не открывал. Потом услышали. Рыдание. Глухое, тяжёлое, как звук бревна, ударившегося о замёрзшую землю. Оно шло изнутри, пробивалось сквозь стены, и от него хотелось зажмуриться. Когда дверь наконец открылась, Хагрид выглядел так, будто его выжали, как мокрую тряпку. Глаза красные, опухшие, борода мокрая и свалявшаяся, дыхание сбивчивое, рваное. Он кинулся к Гарри. Стиснул его в медвежьих объятиях так, что Гарри чуть не потерял равновесие и не задохнулся. Рон с Гермионой ухватили Хагрида с двух сторон, пытаясь то ли поддержать, то ли остановить. Гренория быстро отступила в сторону, к двери, чтобы не мешать. И всё равно ей стало неловко. На столе лежало письмо. Гермиона прочла вслух, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду — расходясь кругами. Рон хлопнул Хагрида по плечу, пытаясь поддержать. Но дальше в письме было то, от чего улыбка исчезла даже у него. Комиссия. Слушание. Привязь. Изоляция. Гренория слушала и чувствовала, как внутри что-то холодеет. Она знала эти слова. Знала, что они значат, когда приходят в официальном письме. На полу, в углу, лежал Клювокрыл. Гиппогриф. Девушка видела его близко всего раз — на уроке Хагрида. Тогда он был гордый, живой, опасный. Глаза горели, крылья подрагивали, перья блестели на солнце. Сейчас он жевал сено медленно, почти без интереса. Словно тоже понимал: речь не про «виновен» или «невиновен». Речь про страх людей. Про то, что кто-то решил: так будет удобнее. Хагрид говорил. Про Малфоя-старшего, который «всё купит», про то, что комиссия уже всё решила, про то, что Клювокрыла могут убить. Гренория слушала и вдруг подумала: это знакомо до боли. Когда твоя судьба решается в чужих кабинетах. Когда ты просто объект. Когда слова «справедливость» и «правда» ничего не значат перед бумагами с печатями. Она не выдержала. — Мы можем помочь. Не словами. Делом. Хагрид поднял на неё глаза — мокрые, огромные, полные такой надежды, что на миг стало страшно: а вдруг не получится? — А… что вы можете? — Найдём прецеденты. Истории. Любые случаи, когда подобных существ оправдывали. — Она говорила быстро, почти задыхаясь, как будто боялась, что если остановится, её снова накроет та пустота, которая пришла вчера у окна. — Если Комиссия любит бумагу — дадим бумагу. Если любит формальности — дадим формальности. Главное — не молчать. Гермиона оживилась сразу. В её глазах вспыхнул знакомый азарт — ей дали задачу, которую можно решить, если достаточно сильно захотеть. Рон с облегчением выдохнул — конкретика всегда спасала от отчаяния. А Гарри впервые за всё утро выглядел не злым и не потерянным. Собранным. История с отсутствием ведения дневника не давала покоя, и Гренория начала писать в тот же вечер. Сначала — через силу. Пергамент лежал на коленях, перо царапало непривычно громко в тишине спальни. Чернила растекались чуть неровно — она ловила себя на том, что сжимает перо сильнее, чем нужно, до боли в пальцах. Но записи становились длиннее. Не отчёты. Не сухие формулировки из учебников. Мысли. Обрывки фраз. Сомнения. Она писала о Хогсмиде, которого не видела. О разговоре в «Трёх мётлах» — не имена, не факты, а ощущение. О том, как легко взрослые решают, что дети «не должны знать». О том, что, возможно, простой жизни не существует вовсе. Ни для кого. Иногда — о Поттере. Не по имени. «Мальчик, который выглядит как символ, а на деле — просто устал. Просто хочет, чтобы его оставили в покое. Просто не понимает, почему всё должно быть так сложно». Однажды вечером Гермиона заметила. Сидела рядом с книгой по праву магических существ, подняла голову и посмотрела на пергамент. — Ты опять пишешь? Гренория не подняла головы. Перо продолжало двигаться. — Да. — Это… для учёбы? Пауза. Короткая, но весомая. — Можно сказать и так. Рон, развалившийся в соседнем кресле, прищурился: — Ты каждый вечер «можно сказать» пишешь. Она отложила перо. Посмотрела на них спокойно, без вызова. — Это привычка из прошлой школы. Вести записи по самоконтролю. Полуправда. Самая безопасная форма лжи. Гермиона кивнула. Почти с уважением. — Это полезно. — Иногда, — сказала Гренория. Больше вопросов не было. Она снова взяла перо. И продолжила писать. На следующий вечер они шли в Большой зал. Рон что-то рассказывал про рождественские хлопушки — кажется, Фред с Джорджем снова что-то изобрели, и теперь вся школа рискует встретить праздник с зелёными ушами. Гермиона поправляла его, как обычно, с той неутомимой методичностью, которая уже стала привычным фоном. Гренория слушала вполуха. Краем сознания. Где-то там, в глубине, ещё жило вчерашнее — вода, записи, пустота. — Мисс Спеллман. Она вздрогнула. Снейп стоял у стены, руки сцеплены за спиной. Мантия тёмная, без единой складки, идеально выглаженная — но лицо сегодня было другим. Усталым. Не той театральной усталостью, которую он иногда демонстрировал классу, а настоящей. Тени под глазами резче обычного, глубже. Словно ночь снова оказалась короче, чем нужно. — На минуту. Рон замер на полуслове. Хлопушки забылись. — Мы… — В этом нет необходимости, — холодно произнёс Снейп, даже не взглянув в его сторону. Она сделала шаг вперёд. Отделилась от друзей. Коридор был почти пуст. Только далёкие шаги где-то в конце галереи и шорох ветра за окнами. Он не повёл её в кабинет. Остановился прямо там, у высокого окна, за которым снег медленно засыпал внутренний двор. — Вы продолжаете вести записи? — Да. — Покажите. Она вытащила из-под мантии сложенные листы. Пергамент был тёплым — нагрелся от тела, от рук, от того, как долго она носила его с собой. Он взял. Читал молча. Это были свежие записи — те, что она возобновила после его требования. Она писала их, стиснув зубы, но честно. Каждую строчку. Каждое сомнение. Она смотрела в сторону. На снег за окном — белый, слепящий, бесконечный. На трещину в камне подоконника. На собственные пальцы, которые вдруг перестали знать, куда деться. Долго. Слишком долго. Он перевернул страницу. Потом ещё. Пауза. — Любопытно, — произнёс он наконец. Интонация — та же холодная. Никакой мягкости. — Однако я не вижу практического результата. Она подняла голову. — Что? — Вы продолжаете фиксировать сомнения. Но контроль не усилился. Он говорил спокойно. Почти без эмоций. И это было хуже всего. — Я трачу время, мисс Спеллман. Разрабатываю систему. Корректирую подход. А вы всё ещё реагируете так же, как в первый день. Это не было криком. И от этого было хуже. Словно всё действительно бессмысленно. Словно все эти недели — коту под хвост. Она почувствовала, как внутри что-то опускается. Тяжело, как камень на дно. — Я стараюсь, — сказала она тише, чем хотела. — Стараться недостаточно. Пауза. — Нужен результат. Слово ударило. Результат. Как будто она — проект. Как будто она — не человек, не ученица, не та, кто пытается, а просто строчка в отчёте. Он сложил записи. Аккуратно, уголок к уголку. — Продолжайте. Она не взяла. — Возьмите, — ровно сказал он. Она посмотрела на пергамент. На собственные слова. На строки, где было написано: «Я ничего не понимаю». Где была её усталость, её сомнения, её попытки разобраться в себе. И вдруг стало глупо. Смешно даже. — Знаете что, профессор? Он поднял взгляд. Тёмный, непроницаемый. — Я правда ни черта не понимаю. Слово сорвалось. Быстро. Резко. Не по правилам. Не «вежливо». Он даже не моргнул. — Это не аргумент. — Нет, — она выдохнула, чувствуя, как внутри закипает то самое, знакомое, горячее. — Это факт. Пауза. Секунда, в которую она могла бы смягчиться. Извиниться. Сказать что-то умнее. Но внутри было только обидно. Она правда писала. Правда старалась. Правда пыталась разобраться в том хаосе, который назывался её магией. А в ответ — «где результат». Она выхватила пергаменты из его рук. — Хотите результат? Отлично. Как только пойму, что вообще происходит — принесу. Он не остановил. — Мисс Спеллман. Она уже отступила на шаг. — Если вы прекратите процесс из-за эмоций, — произнёс он холодно, — вы лишь подтвердите мои сомнения. Вот это задело сильнее всего. — Какие? — Что вы предпочитаете путаницу ясности. Она замерла. Секунду. Потом просто развернулась и ушла. Не бегом. Быстро. Резко. Шум ударил по ушам сразу, как только она вошла в Большой зал. Тёплый воздух, густой и пряный. Запах жареного мяса, свежей выпечки, корицы и яблок. Гул голосов, смех, звон приборов — слишком обычный фон для того, что всё ещё колотилось внутри неё. Рон уже махал рукой. Рот набит, волосы растрёпаны, веснушки ярче обычного от тепла и возбуждения. — Ну наконец-то! Гермиона сидела прямо, как всегда. Плечи чуть напряжены — она явно следила за выражением лица Гренории, пыталась считать эмоции. Девушка опустилась на скамью. И только тогда позволила себе выдохнуть. Через стол, чуть дальше, за преподавательский стол уже подходил он. Снейп сел — и застыл тенью, частью этого каменного зала. Лицо бледное, вытянутое. Губы сжаты в тонкую линию. Он что-то говорил профессору Стебль — двигались только губы, лицо оставалось каменным. Но взгляд. Всего на долю секунды — скользнул в сторону гриффиндорского стола. И остановился. Не долго. Не демонстративно. Но она это почувствовала. Пальцы под столом сжались в кулак. — Опять? — пробормотал Рон, наклоняясь к ней. — Он тебя что, официально записал в любимые жертвы? Она качнула головой. — Нет. — Тогда что? — Просто разговор. — У него всегда «просто разговор», — буркнул Рон. — А потом минус тридцать баллов. И ощущение, что ты провинился, хотя просто дышал. Гермиона не улыбалась. Её взгляд был слишком внимательным. — Он к тебе придирается? Гренория пожала плечами. Слишком спокойно, слишком безразлично. — Он ко всем придирается. Но голос вышел сухим. Выдохшимся. Гермиона наклонилась ближе. Её карие глаза — внимательные, изучающие, почти как у взрослого, как у человека, привыкшего видеть больше, чем говорят. — Ты выглядишь… — она замялась, подбирая слово, — как будто тебя только что разобрали на части. Гренория на секунду замерла. Отчитали. Нет. Хуже. Сказали, что старания — на месте. Что все эти недели — зря. Что она — ноль. Она взяла вилку. Рука дрожала, и она тут же перехватила её крепче, до белых костяшек. Через стол снова движение. Снейп встал. Плавно. Почти бесшумно. Его мантия скользнула по полу, оставляя за ним чёрный след. Лицо — всё то же, холодное, непроницаемое. Но когда он проходил мимо гриффиндорского стола — он посмотрел на неё. Не с осуждением. Не с раздражением. С оценивающей сосредоточенностью. Как будто всё ещё решал — стоит ли продолжать. Стоит ли тратить время. Это было хуже крика. Она отвела взгляд первой. — Сколько он тебя ещё будет дёргать? — шёпотом спросил Рон. — Не знаю. — Ты можешь сказать Дамблдору, — осторожно добавила Гермиона. — Он же твой… — Нет. Быстро. Резко. Гермиона заметила. Рон тоже. — Почему нет? — Рон нахмурился. — Если он перегибает… — Он не перегибает. Пауза. — Тогда что? Гренория смотрела в тарелку, но не видела её. Не видела ни еды, ни приборов, ничего. Внутри всё ещё звучало: «Я трачу время». «Мы на том же месте». Обидно. Глупо, по-детски обидно. Она ведь старается. Пишет. Думает. Разбирает себя по кусочкам, как механизм, пытаясь понять, где сбой. А всё равно — «на месте». Вода в стакане перед ней начала нагреваться. Совсем чуть-чуть — но пальцы, сжимающие стекло, почувствовали. Гренория напряглась. Всю себя. Каждую клетку. Заставила тепло уйти обратно. — Ты злишься? — спросила Гермиона. Она моргнула. — Нет. Ложь. Но не та, которую легко разоблачить. Та, которую хочется спрятать поглубже, чтобы никто не увидел. Через пару столов кто-то засмеялся слишком громко. Фред с Джорджем что-то обсуждали, хлопушки уже лежали наготове — разноцветные, туго скрученные, обещающие хаос. — Ты точно в порядке? — снова спросила Гермиона. Настойчивее. Гренория кивнула. — Да. Она подняла взгляд. И снова — через зал, через этот гул, через сотни голосов — поймала его. Снейп уже почти дошёл до выхода. Он не замедлил шаг. Не изменил выражения лица. Но на долю секунды — всего на мгновение — его плечи напряглись. И она вдруг поняла: он тоже не знает, что делать. Не с ней — с ситуацией. С тем, что прогресса нет, что процесс буксует, что все эти часы в подземелье не дают того результата, на который он рассчитывал. Он раздражён не ею — а тем, что не может пробить эту стену. И от этого было ещё хуже. Потому что если даже он не знает — тогда кто? Она опустила глаза. А вдруг правда — она стоит на месте?