Дикая магия

Через неделю после начала семестра состоялся первый матч. Слизерин играл с Когтевраном и выиграл — не разгромно, но достаточно, чтобы слизеринцы ходили по коридорам с видом людей, которым мир должен аплодировать. Вуд, выслушав новости, только кивнул, словно увидел в этом матче не игру, а математическую формулу. — Это даже хорошо, — сказал он Гарри так, будто говорил о погоде. — Теперь если мы обыграем Пуффендуй — второе место почти наше. А дальше… дальше будем считать очки. И тренировки он довёл до пяти в неделю. Для Гарри это означало простую вещь: домашние задания теперь жили в одном-единственном вечере, потому что по четвергам Люпин учил его вызывать Патронуса — и это оказалось труднее всего, что Гарри делал на метле. Он приходил после занятий с Люпином так, будто в нём выжали всю воду, оставив только дрожь в руках и усталость в глазах. Но он всё равно не выглядел так, как Гермиона. Гермиона… казалось, держалась на одной злости и чистом упрямстве. Каждый вечер она занимала угол общей гостиной и устраивала там лагерь: учебники, таблицы, рунические справочники, карты со столбцами цифр, пергаменты, исписанные так мелко, что Гарри хотелось щуриться, как старик. Она почти ни с кем не разговаривала, а если кто-то пытался отвлечь — отрезала так резко, что даже Фред с Джорджем сочли бы это перебором. И рядом с этим всем — словно отдельной линией, не на виду, но постоянно — была Гренория. Она тоже сидела в гостиной чаще обычного, но не с горой учебников. Перед ней лежал тонкий блокнот и несколько листов, аккуратно собранных в папку, и она то и дело делала пометки — короткие, строгие, будто записывала не мысли, а показания свидетеля. Рон однажды попытался заглянуть. — Это что, дневник? — спросил он с той смесью любопытства и беспечности, которая у него всегда получается слишком громкой. Гренория даже не подняла головы, только провела ногтем по краю листа, словно проверяла, ровно ли он лежит. — Это… конспект, — сказала она спокойно. Гермиона на секунду подняла взгляд — быстрый, цепкий, как вспышка. Но ничего не сказала. Только снова ушла в свои руны. А у Гарри не было времени думать ни о расписании Гермионы, ни о записях Гренории: он мучился над сочинением для Снейпа о ядах, не оставляющих следа. Чернила тянулись по пергаменту тяжело, мысли липли, как патока. — Как она всё это совмещает? — вдруг спросил Рон однажды вечером, кивая в сторону Гермионы. Гарри поднял голову. Гермиону почти не было видно — она утопала за башней книг, и только верхушка её волос и кончик пера двигались. — Что совмещает? — устало спросил Гарри. — Уроки! — Рон понизил голос, но возмущение в нём всё равно гудело. — Я слышал, как она утром обсуждала с профессором Вектор вчерашний урок… Но она ведь была с нами у Хагрида! А Эрни МакМиллан клянётся, что она не пропускает и изучение маглов… хотя половина уроков совпадает с прорицанием. И прорицание она тоже посещает! — Может, у неё две головы, — пробормотал Гарри, но даже сам не поверил. Гренория сидела неподалёку. Она подняла глаза на Гермиону — очень коротко, без выражения, будто отметила факт: не одна она здесь живёт на изломе правил. Потом снова опустила взгляд в свои листы. Гарри собирался вернуться к сочинению, когда его снова прервали — на этот раз Вуд. Вуд влетел в гостиную так, как будто у него за спиной горел хвост, и сразу схватил Гарри за рукав, даже не заметив, что тот весь в чернилах. — Плохие новости, — выпалил он. — Я только что говорил с МакГонагалл о «Молнии». — Ну? — у Гарри неприятно сжалось внутри. Вуд провёл ладонью по волосам и поднял брови с видом человека, которому только что объяснили, что гравитации больше не существует. — Она на меня рассердилась. Сказала, что у меня «перевёрнута система ценностей». Представляешь? Она думает, меня больше волнует Кубок, чем твоё здоровье. Он говорил быстро, сбиваясь, и в этой скорости было видно: он правда не понимает, как можно не считать победу делом жизни и смерти. — А я всего-то сказал: «Подумаешь, сбросит! Главное — схватить снитч!» — Вуд покачал головой, явно считая свою фразу абсолютно разумной. — И она накинулась на меня так, будто я предложил тебе прыгнуть с башни. Я спросил, сколько ещё они будут изучать метлу… а она: «Столько, сколько потребуется». Всё. Он наклонился ближе и шепнул, как заговорщик: — По-моему, пора заказывать метлу. На последней странице «Выбери себе метлу» есть купон. Возьми «Нимбус-2001». Как у Малфоя. Гарри даже выпрямился. — Я никогда ничего не буду покупать как у Малфоя, — отрезал он. Вуд вздохнул с видом мученика и убежал — наверное, придумывать шестую тренировку в неделю. Матч приближался, и Гарри всё ещё надеялся вернуть «Молнию». После каждого урока трансфигурации он подкарауливал МакГонагалл у двери, Рон стоял рядом — тревожный, как сторожевой пес, — а Гермиона проходила мимо так быстро, словно боялась, что её втянут в разговор одним словом. — Нет, Поттер, не готова, — сказала МакГонагалл после очередного раза, ещё до того, как Гарри открыл рот. — Мы проверили на обычные заклятия. Всё чисто. Но профессор Флитвик хочет испытать её ещё на… — она чуть поморщилась, будто сама не любила эти термины, — на особые методы воздействия. Как только закончим — сообщу. И перестаньте меня терзать. А через три дня МакГонагалл сама пришла в гостиную с «Молнией» в руках. Вошла всё с тем же строгим лицом, но в глазах — на долю секунды — мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Мы закончили проверку, Поттер. Всё чисто. — И протянула ему метлу. В гостиной случилось то, что случается всегда, когда в руках у Гарри появляется что-то связанное с полётом: все головы повернулись одновременно. Шёпот пошёл по комнате волной, и через мгновение Гарри уже окружили со всех сторон — трогали, просили подержать, задавали вопросы, заглядывали в блеск древка, как в зеркало будущих побед. Только Гермиона не подошла. Она сидела за своим столом и делала вид, что не видит ни метлы, ни восторженных лиц, ни самого Гарри. Плечи у неё были напряжены, подбородок упрямо опущен. Гренория тоже не полезла в толпу. Она стояла чуть в стороне, наблюдала молча — и в её лице мелькнула странная тень: будто она видела не радость, а то, как легко чужая жизнь может стать объектом контроля, проверок, решений взрослых. Когда все наконец разошлись, Гарри и Рон подошли к Гермионе. — Мне вернули её, — сказал Гарри мягко и протянул ей «Молнию», словно жест: вот, смотри, всё в порядке. — Видишь? — Рон добавил слишком бодро. — Ничего страшного. Гермиона подняла на них взгляд. Глаза у неё были усталые, но твёрдые. — А могло быть страшно, — сказала она. — Зато теперь вы уверены, что опасности нет. Это было не извинение. Но и не война. Скорее… мостик. — Я отнесу в спальню, — сказал Гарри. — Я! — тут же подскочил Рон, схватил метлу так бережно, будто она из стекла, и умчался наверх — «заодно дать лекарство Коросте». Гарри остался с Гермионой. — Можно… я сяду? — спросил он, и это прозвучало почти осторожно. — Конечно, — сказала Гермиона и убрала со стула целую гору пергаментов. Гарри посмотрел на её стол и не понял, как он ещё не провалился сквозь пол. Там было всё: эссе по нумерологии, работа по изучению маглов, перевод рун, карты со столбцами цифр, заметки, словно выпавшие из головы взрослого человека. — Как ты это успеваешь? — спросил он искренне. — Я просто знаю цену времени, — ответила Гермиона. И вблизи было видно: она правда выглядит почти так же измождённо, как Люпин. Только у Люпина усталость была болезнью, а у Гермионы — выбором. — Ты не могла бы… ну… уменьшить нагрузку? — осторожно сказал Гарри. — Нет, — твёрдо ответила Гермиона. — Конечно нет. Он взял одну из карт с цифрами и поморщился: — По-моему, нет ничего страшнее цифр. — А по-моему, нет ничего интереснее, — с чувством сказала Гермиона. Гарри хотел спросить, что именно интересного, но не успел. Сверху — из спальни мальчиков — раздался такой вопль, что гостиная мгновенно замолчала. Топот шагов — быстро, тяжело, по лестнице — и в комнату ворвался Рон. В руках он держал скомканную простыню. Лицо у него было белое, глаза огромные. — ГЛЯДИ! — заорал он, подлетая к столу Гермионы. — Нет, ты гляди! — Рон, что… — начала Гермиона, но он уже тряс простынёй перед её глазами. — КОРОСТА! Короста исчезла! Гарри успел увидеть красные пятна и почувствовал, как внутри всё холодеет. — Это кровь! — кричал Рон, и голос у него сорвался. — И знаете, что было на полу?! — Н-нет… — Гермиона побледнела. Рон бросил что-то прямо на её перевод рун. Гарри и Гермиона наклонились. Поверх аккуратных строчек лежало несколько длинных рыжих кошачьих волосков. И в комнате вдруг стало так тихо, что даже огонь в камине потрескивал оглушительно громко. На этом, казалось, дружба Рона и Гермионы кончилась навсегда. Гренория это почувствовала почти физически — будто в общей гостиной внезапно стало меньше воздуха. Не магически. Просто… по-человечески: когда два человека рядом молчат так громко, что слышно всем. Рон ходил по башне Гриффиндора, словно его обокрали, и это было не только про крысу. Это было про то, что он чувствовал себя преданным — и оттого становился особенно упрямым и злым. Гермиона держалась так, будто её поставили к стене, а она всё равно не собиралась уступать. — Ты опять не понимаешь, — повторяла она, сжимая ремешок сумки так, что пальцы белели. — У тебя нет доказательств. Это могли быть старые волоски, Рон. Они могли остаться с Рождества… — Да потому что ты никогда не воспринимала это всерьёз! — взорвался Рон. — Никогда! Гарри пытался вклиниться, объяснить, сгладить — но слова в воздухе ломались, как тонкие ветки: слишком поздно. Честно говоря, даже Гарри не сомневался, что Живоглот-таки сожрал Коросту. Всё выглядело именно так. Он попытался втолковать это Гермионе — осторожно, не повышая голос. Но Гермиона вспыхнула мгновенно, как сухая бумага. Её глаза блеснули обидой — не театральной, а настоящей, горькой. — Я так и знала, Гарри, что ты возьмёшь его сторону. Сначала «Молния», теперь Короста. Во всём виновата одна я! Она взмахнула рукой — и перья в чернильнице дрогнули, словно от удара ветра. Гермиона сама этого не заметила, но Гренория заметила. Отметила — молча. Как отмечают странное в чужом поведении, не имея права спрашивать. — Не мешай мне, пожалуйста, — отрезала Гермиона. — У меня очень много работы. Она ушла — быстро, почти бегом, будто если остановится, то разрыдается прямо здесь, на глазах у половины Гриффиндора. Гренория осталась на секунду, как человек, который выбирает: с кем идти. Рон стоял, тяжело дыша. Лицо у него было красное, губы сжаты. Он смотрел вслед Гермионе так, будто хотел крикнуть ещё что-то — и не мог решить, что хуже: сказать или промолчать. — Ну вот… — выдохнул он. — Вот и всё. Гренория не сказала «она права» и не сказала «ты прав». Она только коротко посмотрела на Гарри — и пошла за Гермионой. Не впритык, не навязчиво. Но достаточно близко, чтобы Гермиона, даже не оборачиваясь, знала: она не одна. Гермиона устроилась в дальнем углу гостиной, будто спряталась среди книг. Лицо у неё было опущено, волосы выбились из хвоста, а на пергамент падали тени от огня в камине. Гренория села напротив — не рядом, чтобы не вторгаться, а так, чтобы можно было видеть глаза, если Гермиона поднимет голову. Минуты тянулись. Перо Гермионы скрипело, но слова на пергаменте получались неровными. Она злилась — и от злости всё делала ещё быстрее, будто хотела доказать миру: мне не больно. Гренория достала свою тетрадь — ту самую, где делала записи. Открыла не на «правильной» странице, а на пустой, чтобы не вызывать вопросов. Сделала вид, что переписывает заклинания. На самом деле она слушала тишину. И думала — слишком взрослой мыслью для тринадцати лет: как легко люди остаются одни, даже когда вокруг сотня голосов. Гермиона наконец не выдержала, подняла глаза. — Ты чего тут сидишь? — спросила она резко, как будто хотела оттолкнуть первой. Гренория пожала плечами — с той спокойной, чуть колючей прямотой, которая у неё получалась особенно хорошо. — Потому что ты здесь. Гермиона моргнула. На мгновение в её лице мелькнула тень — почти благодарность, почти слёзы, но она быстро это спрятала, как прячут слабость. — Он… — Гермиона судорожно вздохнула. — Он меня даже слушать не хочет. — Он сейчас не умеет слушать, — негромко сказала Гренория. — Он умеет только злиться. Гермиона снова опустила взгляд в пергаменты, но плечи у неё чуть-чуть расслабились. Это было маленькое, почти незаметное «осталась». Рон тяжело переживал пропажу Коросты. Фред и Джордж, конечно, пытались «помочь» по-своему — то есть сделать вид, что всё смешно. — Хватит тебе, Рон, — уговаривал его Фред. — Ты же сам говорил, что Короста древняя, как Хогвартс. Ей же лучше! Ам! — и нет. Не мучалась. — Фред! — возмутилась Джинни. — Он же прав, — пожал плечами Джордж. — Ты сам говорил: ест и спит. Рон смотрел на них так, будто они не люди, а тролли. — А помните, как она укусила Гойла? — сказал он вдруг, и голос у него сорвался. — Хотела сделать нам приятное… — Да, было такое, — подтвердил Гарри, и ему стало неловко, потому что он понимал Рона слишком хорошо. Рон проглотил ком в горле и отвернулся, будто стыдился, что у него блестят глаза. Гарри прибегнул к последнему средству: позвал Рона на тренировку — матч с Пуффендуем был уже завтра — и пообещал после дать полетать на «Молнии». Это подействовало. — Конечно, идём, — буркнул Рон, и в его голосе впервые за день появилось что-то живое. — Потренируюсь забрасывать мячи в кольца. На «Молнии». Они ушли на стадион. А Гермиона осталась в гостиной, и Гренория — тоже. Она сидела напротив, делая вид, что читает, но на самом деле следила за тем, как Гермиона держится на упрямстве. И в какой-то момент — очень тихо — спросила: — Ты правда думаешь, что он не мог? Гермиона подняла глаза, и в них было то самое знакомое «я должна быть права», но под ним — усталость. — Я думаю, что нельзя обвинять без доказательств, — сказала она твёрдо. — Даже если очень больно. Гренория кивнула. Она не знала, почему именно эти слова зацепили её так сильно — но знала: она тоже живёт там, где больно, и доказательства никто не показывает. Дальше, на стадионе, всё шло почти как по маслу: мадам Трюк восхищалась «Молнией», Вуд нервничал, команда летала так, будто их подгоняли не тренировки, а сама судьба. Рон потом полетал — сиял от счастья. И уже на обратном пути, когда вокруг было темно, а снег скрипел под ногами, Гарри увидел горящие глаза в кустах и замер. Но это оказался Живоглот. — Брысь! — рявкнул Рон, сжимая камень. Живоглот исчез в темноте — легко, бесшумно. — Ты видел?! — Рон снова вспыхнул. — Она продолжает его выпускать. Гарри ничего не ответил. И пока они шли к ярко освещённому входу, в замок, где их ждали тепло, коридоры и новые ссоры, в другой части замка Гренория сидела напротив Гермионы и думала, что иногда быть рядом — это всё, что можно сделать. Праздновали так, будто уже держали в руках Кубок школы. Гренория не сидела в самом центре шумного круга. Она устроилась чуть в стороне, на подлокотнике кресла у стены, где было видно и камин, и стол с бутылками, и лестницу в спальни. Колени подтянула к груди, подбородок положила на сложенные руки — наблюдала. Фред и Джордж рассыпали «мятных лягушек» как конфетти. Алисия смеялась. Рон сиял. Гарри стоял в центре вихря. Гермиона — нет. Она сидела в углу с книгой, сжав её слишком крепко, будто она была щитом. Гренория заметила, как дрожат её пальцы. На секунду она потянулась к сумке, лежавшей у кресла. Там, между пергаментами, лежали два тонких тома по зельеварению — старые издания, с пометками на полях. Она хотела взять один, чтобы спрятаться за страницами, как за привычным укрытием. Но в гостиной читать было можно. А вот в Большом зале — нельзя. Там она книги не раскрывала никогда. Там приходилось смотреть людям в глаза. Она убрала руку от сумки. Когда Гермиона расплакалась и убежала вверх по лестнице девочек, Гренория не сразу пошла за ней. Она встала, будто проверяя, нужно ли вмешиваться. Рон ещё бросал фразы о Коросте. Гренория посмотрела на него — долго. Не зло. Не укоризненно. Просто с каким-то взрослым, усталым пониманием. Праздник разошёлся далеко за полночь. Когда МакГонагалл, в клетчатом халате и с сеточкой на волосах, разогнала всех по спальням, гостиная ещё долго пахла сливочным пивом и сахарной пылью от сладостей. Гренория не пошла за девочками. Она свернула в сторону узкого коридора, где располагалась её комната — небольшая, отдельная, словно случайно пристроенная к башне. Она любила это промежуточное положение: не совсем с девочками, не совсем одна. Комната встретила её безмолвием. На столе — аккуратная стопка книг. Руны. Теория магических потоков. И, отдельно, два тяжёлых тома по зельеварению. Их она читала чаще всего — не в гостиной, не на виду. Здесь. Она сняла мантию, села за стол, раскрыла один из томов. Пробежала глазами формулы нейтрализации ядов. Слова успокаивали. В них была логика. Причина и следствие. Никаких неожиданных дементоров, никаких предательств. Когда она легла, замок уже стих. Сон пришёл быстро. И разорвался криком. Он был сверху. Пронзительный, чужой, надломленный. Гренория распахнула глаза. На секунду не поняла, где она. Потом ещё один крик — отчаянный, сбивчивый. Рон. Она вскочила с кровати. Мысль была одна — наверху мальчики. Наверху Гарри. Наверху друзья. В груди сжалось, воздух стал густым. Страх ударил в виски — чересчур быстро, чересчур резко. И в этот момент по камину в её комнате пробежала искра. Одна. Потом ещё. Пламя вспыхнуло выше обычного, словно кто-то подбросил в него горсть сухих веток. Огонь ярко рванул вверх, осветив стены золотом. Гренория замерла. — Нет… — выдохнула она. Она не делала этого. Не сознательно. Дверь в коридоре хлопнула — кто-то из ребят уже бежал вниз. Шаги, голоса. Она распахнула дверь и выбежала в башню. Когда она спустилась в гостиную, мальчики уже слетали по лестнице. Девочки — сонные, в халатах — спускались со своей стороны. Гостиная была освещена только тлеющими углями. И тем самым огнём. Пламя в камине всё ещё было слишком ярким. — Странно… — пробормотал кто-то. — Наверное, просто угли вспыхнули, — сказала Анджелина, зябко запахивая халат. Никто не связал это с криком. Никто не посмотрел на Гренорию. А она стояла у перил, сжимая холодные пальцы, и пыталась выровнять дыхание. Наверху Рон кричал: — Блэк! Он был здесь! Слова повисли в воздухе. Гренория не слушала сначала. Она смотрела на лестницу. На разорванный полог, который мальчики потом принесут вниз. На страх в глазах Гарри. И вдруг до неё дошло. Если он прошёл мимо портрета. Если он стоял над кроватью. То башня — не защита. И пламя в камине снова дёрнулось. Совсем чуть-чуть. Она отвела взгляд. Спокойно. Пусть думают, что это угли. Пусть думают, что случайность. Но внутри уже было другое понимание: она испугалась не за себя. Она испугалась за них. И стихия это почувствовала. Когда Гарри и Рон ушли с Хагридом, в гостиной стало странно пусто. Гренория какое-то время просто стояла у камина. Смотрела в огонь, но не видела его. Потом заметила Гермиону — та сидела в стороне, почти скрытая стопкой книг. Пергаменты были разложены неровно, чернильница стояла слишком близко к краю. Для Гермионы это уже был признак волнения. Гренория подошла неуверенно — не как обычно, а будто проверяя, не помешает ли. — Можно к тебе? — тихо. Голос прозвучал почти неслышно в торжественной тишине библиотеки, где даже шёпот казался нарушением древнего порядка. Гермиона подняла глаза от пергамента. На секунду в них мелькнула усталость — та глубокая, выматывающая усталость, которая появляется после многих часов непрерывной работы, когда строчки начинают сливаться, а смыслы ускользать. А потом — облегчение. Тёплое, почти осязаемое. — Конечно. Гренория опустилась на скамью напротив. Движения её были точными, выверенными — она привыкла не создавать лишнего шума. Аккуратно сдвинула стопку свитков, угрожавшую рухнуть при малейшем прикосновении, и положила локти на стол. В библиотеке было тихо. Тот особый, густой вид безмолвия, который бывает только в книгохранилищах поздним вечером, когда большинство учеников уже разошлось по гостиным, а лампы под потолком горят ровным, немигающим светом, бросая на страницы тёплые золотистые отблески. — Я могу что-нибудь сделать? — спросила она, слегка наклонив голову. Свет лампы скользнул по её лицу, высветив внимательные глаза. — Найти ссылку. Проверить формулу. Просто… чтобы ты не одна. Гермиона замерла. На мгновение её перо остановилось над пергаментом, застыло в воздухе, не касаясь бумаги. Потом уголок её губ дрогнул — едва заметно, почти неуловимо. — Спасибо, — сказала она негромко. Голос прозвучал необычно мягко, без привычной деловитости. — Правда. Они несколько минут работали молча. В библиотеке витал запах старой бумаги, чернил и пыли — тот особенный, ни с чем не сравнимый аромат, которым пропитаны все настоящие книгохранилища. Где-то в глубине зала мерно тикали старые часы, отсчитывая секунды с успокаивающей неумолимостью. Гренория листала рунический справочник — тяжёлый том в кожаном переплёте с потёртыми углами. Её пальцы двигались быстро, но бережно, словно она боялась повредить страницы. Время от времени она подвигала к Гермионе нужную страницу, молча указывая на абзац. На краю её собственного стола, чуть в стороне от рунических таблиц, лежала книга по зельеварению. Плотный переплёт, потёртый корешок, заложенная лентой страница — следы постоянного, почти ежедневного использования. Гермиона заметила. — Ты опять это читаешь. — Угу. — Ты вообще последнее время… — Гермиона замялась, подбирая слова с той тщательностью, с которой обычно подбирала формулировки для эссе. — Ты часто исчезаешь. Гренория не подняла глаз от страницы. Только пальцы на мгновение замерли. — Исчезаю? — Да. Иногда тебя просто нет. И ты не говоришь куда. Пауза повисла в воздухе. Густая, как мёд. Тягучая, как смола. Девушка медленно закрыла книгу. Жест получился плавным, почти незаметным — но Гермиона, привыкшая замечать детали, увидела, как напряглись её пальцы. — Есть дела. Гермиона изучала её лицо. Внимательно, как изучают редкий экземпляр в музее — с уважением и лёгким недоумением. — Ты реагируешь очень… ровно, — вдруг сказала она. — После всего. После Блэка. После дементоров. После… всего, что случилось. Гренория чуть подняла брови. — А как надо? — Не знаю. — Гермиона пожала плечами. Жест получился немного растерянным, не свойственным ей. — Но у тебя будто внутри штиль. Или ты просто делаешь вид. Тишина стала плотнее. Слышно было только мерное тиканье часов где-то вдалеке и шорох переворачиваемых страниц за соседними столами. Она отвела взгляд в сторону окна. За толстым стеклом было темно — только редкие огоньки мерцали где-то вдалеке, да луна серебрила верхушки Запретного леса. — Это не штиль, — негромко сказала она. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, как в натянутой струне. — Это… пауза. Если я начну реагировать сразу, будет хуже. — Хуже как? — Гермиона подалась вперёд, почти коснувшись грудью края стола. Гренория медленно вдохнула. Воздух вошёл в лёгкие с лёгким свистом — единственный звук, выдававший её внутреннее состояние. — Представь, что у тебя есть вещь, которую нужно держать под контролем. Постоянно. Каждую секунду. Если отпустить — она начинает жить своей жизнью. Гермиона нахмурилась. На лбу пролегла тонкая морщинка — признак напряжённой работы мысли. — Сила? Девушка едва заметно усмехнулась. Усмешка вышла горьковатой, почти болезненной. — Что-то вроде. — И поэтому ты ходишь… — Гермиона прищурилась, собирая факты в единую картину, — к профессору Снейпу? Гренория посмотрела на неё внимательно. Не резко — оценивающе. Взвешивая, сколько можно сказать. — С чего ты взяла? — Я замечаю, — спокойно сказала Гермиона. В её голосе не было торжества от разгаданной тайны — только констатация факта. — Ты возвращаешься из подземелий. И после этого выглядишь… — она замялась, подбирая точное слово, — не как после обычного урока. Гренория на секунду прикрыла глаза. Длинные ресницы коснулись бледных щёк, скрывая на мгновение всё, что можно было прочитать в её взгляде. — Он помогает мне с одной… особенностью. — Болезнь? — тут же напряглась Гермиона. В её голосе появилась та особенная тревога, которая возникает у людей, привыкших решать проблемы. — Нет. — Она качнула головой. Прядь волос скользнула по щеке. — Скорее состояние. Если с ним не работать, оно становится опасным. Гермиона выпрямилась. Спина её стала идеально прямой — поза, которую она принимала перед сложным экзаменом. — Опасным для тебя? — И для других. Это было сказано спокойно. Почти буднично. Но в голосе мелькнуло что-то твёрдое — та сталь, которая появляется у людей, давно принявших свою судьбу. — Почему ты не сказала? — негромко спросила Гермиона. Гренория пожала плечом. Жест получился усталым. — Потому что это не то, чем хочется делиться за ужином. И не то, что можно вписать в обычный разговор. — И Снейп… помогает? Пауза. Длинная, почти неловкая. — В своём стиле, — сухо ответила Спеллман. Гермиона фыркнула. Коротко, негромко. — То есть без малейшего сочувствия. — Он не считает сочувствие рабочим инструментом. — А ты? Гренория на секунду задумалась. Взгляд её ушёл куда-то внутрь, в те глубины, куда посторонним вход был запрещён. — Я считаю, что он делает ровно то, что может. И этого достаточно. Гермиона смотрела на неё долго. Очень долго. В её глазах читалась сложная работа мысли — сопоставление фактов, анализ, попытка понять. — Ты очень спокойно об этом говоришь. — Потому что если я начну говорить иначе, — негромко сказала девушка, и голос её дрогнул на долю секунды, — придётся признавать, что мне это тяжело. На этом слове её пальцы чуть сильнее сжали край книги. Костяшки побелели — единственный признак напряжения, прорвавшийся сквозь идеально выстроенный контроль. Гермиона заметила. — Тяжело? Гренория кивнула. Едва заметно. Почти неуловимо. — Да. И мне не нравится, что без этого нельзя. Гермиона смягчилась. Вся её обычная резкость, вся требовательность куда-то исчезли, уступив место чему-то более тёплому, человеческому. — Ты можешь сказать, если станет слишком тяжело. — Знаю. Они замолчали. Гермиона вернулась к рунам, но уже не так напряжённо. Плечи её опустились, дыхание стало ровнее — напряжение, копившееся весь вечер, начало отпускать. Через минуту она добавила, не поднимая глаз от пергамента: — И всё-таки… ты не обязана всё держать внутри идеально ровным. Спеллман посмотрела на неё. Долго. Внимательно. И впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему — не вежливо, не защитно, а тепло, почти благодарно. — Я знаю. Просто… пока так безопаснее. Гренория сидела напротив Гермионы в библиотеке, где каменные стены глушили звуки так старательно, что даже обычное перелистывание страниц казалось громким, почти вызывающим. Высокие стрельчатые окна пропускали бледный зимний свет, который ложился на столы длинными, холодными полосами. Мадам Пинс прохаживалась между стеллажами, зорко следя за порядком. Где-то в глубине зала мерно тикали старые часы. Перед Гермионой лежала раскрытая книга по магловедению — тяжёлый том в плотном переплёте с пожелтевшими страницами. Но она уже минут десять смотрела в одну и ту же строку. Взгляд её был неподвижен, остекленел — так смотрят люди, чьи мысли ушли далеко за пределы видимого. Чернила на её пергаменте подсохли, перо лежало на краю чернильницы, брошенное в спешке или забытое в задумчивости. Гренория делала вид, что читает зельеварение — толстый том с узким, убористым шрифтом и многочисленными заметками на полях, оставленными предыдущими владельцами. На самом деле она наблюдала. Гермиона редко замирала так надолго. Слишком надолго для человека, привыкшего к постоянному движению мысли. — Ты уже трижды прочитала одно и то же предложение, — негромко заметила девушка напротив. Голос прозвучал тихо, но в библиотечной тишине его услышали даже за соседними столами. Гермиона вздрогнула. Будто её вернули издалека, из того места, куда она ушла мыслями. — Что? — Вот это. — Гренория легонько коснулась пальцем строки. — Про… экономическую систему девятнадцатого века. Гермиона моргнула. Несколько раз подряд, словно просыпаясь. Плечи её были напряжены, спина прямая — поза человека, который постоянно ждёт чего-то. Удара. Новостей. Перемены. — Гарри с Роном давно ушли, — добавила Спеллман, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ещё полчаса назад. — Да, — глухо сказала Гермиона. — Я знаю. Она посмотрела в сторону входа. Длинный проход между стеллажами уходил в полумрак, теряясь где-то в глубине библиотеки. И в этот момент сова, тяжело хлопнув крыльями, влетела в библиотечный проём. Несколько учеников раздражённо подняли головы, кто-то недовольно зашипел. Совы в библиотеке были редкостью — и всегда нарушением тишины. Птица приземлилась прямо на край стола Гермионы, едва не опрокинув чернильницу. Перья взметнулись, оставляя в воздухе лёгкий пух. Письмо упало на раскрытую страницу. Гермиона побледнела так быстро, что это было видно даже при мягком, рассеянном библиотечном свете. Краска схлынула с лица мгновенно, оставив лишь бледность и расширенные зрачки. — Это от Хагрида, — прошептала она. Губы едва шевелились. Гренория не двинулась. Только наблюдала. Взгляд её стал внимательнее, острее — она готовилась к любому повороту. Гермиона развернула письмо. Руки её дрожали — мелко, едва заметно, но достаточно, чтобы пергамент шелестел. Её глаза быстро пробежали по строкам. Потом замерли. Пергамент задрожал в её пальцах сильнее. Края пошли мелкой рябью. — Нет… — почти беззвучно. Гренория встала. Движения её были плавными, выверенными — она привыкла не создавать лишнего шума. — Что? Гермиона подняла на неё взгляд. Глаза её стали стеклянными — теми самыми, какие бывают у людей, получивших удар, к которому невозможно подготовиться. Губы дрожали, хотя она явно пыталась их сжать. — Он проиграл. Комиссия… — она сглотнула. Горло двигалось с трудом. — Клювокрыла казнят. В библиотеке всё осталось прежним. Кто-то листал книгу в дальнем углу. Кто-то шептался, склонившись над пергаментом. Мадам Пинс прохаживалась между стеллажами, зорко следя за порядком. Но для них двоих пространство как будто сжалось. Сузилось до размеров этого стола, этого письма, этого мгновения. Гренория взяла письмо. Прочитала. Медленно, вдумчиво, каждое слово. Без комментариев. Без восклицаний. Без лишних эмоций. Потом аккуратно сложила его обратно — уголок к уголку, с той тщательностью, с какой складывают важные документы, — и положила перед Гермионой. — Когда? — спросила она. — Скоро. — Гермиона выдохнула. Воздух вышел со свистом, будто из проколотого шара. — Очень скоро. Она закрыла лицо ладонью. Пальцы дрожали. — Это нечестно. Это просто… это же не его вина. Он не… он не выбирал. Он просто защищался. Слова рассыпались. Теряли связность. Превращались в бессвязный поток боли. Гренория стояла рядом. Не пыталась перебить. Не пыталась утешить ложной надеждой. Просто была — твёрдая, неподвижная, как скала. — Мы можем что-то сделать, — сказала она негромко. — Что? — Гермиона почти вскинула голову. В глазах вспыхнула отчаянная надежда — и тут же погасла. — Комиссия уже решила! Всё решено! Малфой… его отец… всё было предрешено ещё до начала. Девушка села обратно. Движения её оставались спокойными, хотя внутри, где-то глубоко, уже начинало подниматься то самое — горячее, тяжёлое. — Тогда мы будем рядом с Хагридом. Это было сказано без пафоса. Без громких слов. Просто как факт. Как единственное, что ещё можно сделать в этой ситуации. Гермиона посмотрела на неё пристально. Взгляд её был тяжёлым, изучающим. — Ты так спокойно это говоришь. Гренория выдержала взгляд. Не отвела глаз. — Если я сейчас начну злиться, — сказала она ровно, — это никого не спасёт. — Но ты ведь злишься, — прошептала Гермиона. Пауза. Длинная. Тягучая. Полная того, что осталось невысказанным. Она опустила взгляд на свои пальцы. Они лежали на столе неподвижно — слишком неподвижно для человека, который только что услышал такую новость. — Да. И на секунду воздух вокруг них словно стал плотнее. Тяжелее. Гуще. Перо на столе слегка дрогнуло. Чернильница качнулась. Гренория едва заметно разжала кулак. Пальцы расслабились с видимым усилием. Дрожь исчезла. Всё снова стало спокойным. — Мы будем с ним, — повторила она мягче. Голос её потерял ту стальную нотку, что появилась мгновение назад. — Он не должен быть один. Никто не должен проходить через такое в одиночку. Гермиона глубоко вдохнула. Воздух вошёл в лёгкие рывками, неровно. — Гарри должен это знать. — Да. Они собрали книги. Гренория аккуратно закрыла тяжёлый том по зельеварению — плотный переплёт, потёртый корешок, заложенная лента. Спрятала в сумку, затянула ремешки. В столовой её читать нельзя — слишком много глаз, слишком много вопросов. Письмо Гермиона держала так, будто боялась его уронить. Будто это был не просто кусок пергамента, а последняя ниточка, связывающая с чем-то важным. Когда они вышли в коридор, каменные стены встретили их привычной прохладой. Факелы горели ровно, отбрасывая на пол длинные, колеблющиеся тени. Где-то вдалеке слышались голоса — ученики возвращались с занятий. Гермиона вдруг остановилась. Повернулась к ней. — Ты не выглядишь удивлённой, — негромко сказала она. — Или растерянной. Ничего не… рушится. Гренория шла рядом. Не сбавляя шага. — Рушится, — ответила она спокойно. — Просто не снаружи. И впервые за всё время её пальцы дрогнули. Только на мгновение. Почти незаметно. Но Гермиона это заметила.