Дикая магия

Дверь закрылась мягко, без хлопка. Чёрная мантия Снейпа скользнула в проём и исчезла, но в кабинете всё равно стало тише. Та особенная тишина, которая наступает, когда уходит сильное присутствие — будто воздух перестраивается, освобождаясь от напряжения. Гренория смотрела в чашку. Она боялась поднять взгляд. Боялась, что если встретится глазами с дедом, то снова потеряет контроль — или, что ещё хуже, расплачется. А плакать сейчас было нельзя. Не здесь. Не после того, что случилось. Пар поднимался от чая тонкой, почти невесомой струйкой. Золотистый, ароматный, он вился в воздухе, таял, исчезал. Руки всё ещё слегка дрожали — мелкая, противная дрожь, которая никак не хотела проходить. Но уже не так резко, как несколько минут назад. Дамблдор сел напротив неё. Кресло мягко приняло его вес. Он не торопился. Не давил. Просто был рядом — и этого оказалось достаточно. — Ты хочешь спросить, — мягко произнёс он, — что будет дальше. Она подняла глаза. В них была усталость. Глубокая, недетская усталость человека, который слишком рано узнал, что мир может быть опасен. — Если это заклинание так… действует… — голос был ровным, но слишком аккуратным, будто она выверяла каждое слово, боясь ошибиться, — значит, оно для меня опасно. Любое непростительное — опасно. Небольшая пауза. Она собиралась с мыслями. — Империус. Круциатус. Авада Кедавра. Если воздействие идёт напрямую… на волю… или на саму суть… Она осеклась. Слова застревали. — Значит, это может сорвать всё. Контроль. Сдерживание. Всё, над чем мы работаем. Всё, чему он меня учит. Дамблдор не перебивал. Сидел неподвижно, давая ей пространство. — И что тогда? — тихо спросила она. В голосе появилась та особенная хрупкость, которая бывает, когда человек признаёт свою уязвимость. — Мне просто… избегать таких уроков? Прятаться? Или я должна научиться выдерживать это? Если даже одно прикосновение к магии может… Она не договорила. Дамблдор слегка склонил голову. В его глазах не было жалости — только глубокая, внимательная сосредоточенность. — Эти заклинания опасны для всех, — спокойно сказал он. — Не только для тебя. — Но… — Империус лишает воли. Круциатус ломает тело через боль. Авада Кедавра обрывает жизнь. — Он говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово. — Они вмешиваются в самую сердцевину магической природы человека. Любой волшебник, каким бы сильным он ни был, уязвим перед ними. Он выдержал паузу. Огонь в камине тихо треснул, выбросив сноп искр. — Разница лишь в том, что твоя магия глубже связана с твоим внутренним состоянием. Она не просто инструмент — она часть тебя. Когда тебя лишают воли, удар проходит не только по сознанию. Он может задеть саму структуру того, что ты удерживаешь. Она медленно кивнула. Взгляд ушёл куда-то в сторону, в пляшущие языки пламени. — Значит, это действительно опаснее. — И да, и нет. Он чуть улыбнулся — не весело, но тепло. Той самой улыбкой, которая, наверное, лечила раны задолго до того, как она родилась. — Ты сегодня удержала себя. Не потому, что тебя спасли. Не потому, что кто-то пришёл и всё исправил. А потому что ты уже научилась чувствовать грань. Ты остановилась сама. Она слабо усмехнулась. Уголки губ дрогнули. — Сила, которая едва не затопила ваш кабинет. — Мой кабинет видел вещи куда хуже, — мягко ответил Дамблдор. — И переживёт многое ещё. Он сложил пальцы домиком — привычный, успокаивающий жест. — Ты задаёшь правильный вопрос: что дальше? Она посмотрела прямо. В глаза. Без защиты. — Да. — Дальше ты не избегаешь. И не бросаешься в огонь с головой. — Он говорил тихо, но каждое слово ложилось в сознание, как камень в фундамент. — Ты учишься понимать, где проходит твоя граница — и расширять её постепенно. Не через насилие над собой. Через осознанность. Он наклонился чуть ближе. Теперь между ними было меньше расстояния. — Непростительные заклинания опасны для всех. Но у тебя есть то, чего нет у многих. — Что? — Ты умеешь чувствовать свою магию до того, как она выходит из-под контроля. Ты слышишь её раньше, чем она становится разрушительной. Это не слабость, Гренория. Это редкая способность. Он помолчал. — Очень редкая. Гренория медленно выдохнула. Воздух вышел со свистом — будто она всё это время задерживала дыхание. — Значит, мне придётся научиться выдерживать даже это. — Не «выдерживать», — мягко поправил Дамблдор. — Осознавать. И выбирать. Выдерживают — боль. Осознают — реальность. Тепло от чая постепенно разливалось по телу. От пальцев — к запястьям, от запястий — к плечам, к груди, к самому сердцу. Дрожь уходила. — А с профессором Грюмом? — спросила она. Голос звучал ровнее. — Я поговорю с ним, — спокойно сказал Дамблдор. — Он не должен знать деталей. Но он будет осторожнее. Я прослежу. Он посмотрел на неё внимательно. Очень внимательно. — Ты не обязана проходить через это одна, Гренория. На секунду её взгляд смягчился. Защитная маска, которую она носила так долго, дала трещину. — Я знаю. Она сказала это тихо. Почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. В камине снова треснуло полено. Фоукс на жёрдочке перебрал лапами, переливающиеся золотые перья блеснули в свете огня. Пузя, устроившаяся рядом, ухнула довольно — будто чувствовала, что всё закончилось хорошо. Гренория сделала глоток чая. Тёплый. Сладковатый. С лёгким привкусом трав, которых она не знала. — Ты останешься? — спросила она вдруг. Дамблдор чуть улыбнулся. — На столько, сколько нужно. Она кивнула. Когда прозвенел звонок, Гренория вышла из кабинета Защиты, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Коридор встретил её гулом голосов — ученики четвёртого курса высыпали из класса, переговариваясь, переживая, делясь впечатлениями. Кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, был слишком тих. Она двинулась вперёд, ещё не до конца понимая, куда именно — ноги сами несли её к кабинету Макгонагалл. Трансфигурация ждала, как ждала всегда, равнодушная к тому, что творилось в душе. — Ты как? — сразу спросил Гарри, едва увидев её в коридоре. Он шёл быстро, почти бежал, и в его зелёных глазах читалась тревога. Настоящая, не показная. — Он сумасшедший, — буркнул Рон, возникая рядом. Лицо у него было красным — то ли от быстрой ходьбы, то ли от злости. — Честное слово. Превращать людей в марионеток — это у него, видите ли, метод обучения! А если бы кто-то не справился? Если бы… Он не договорил, но все поняли. Гренория посмотрела на них обоих. На Гарри — с его вечной готовностью защищать. На Рона — с его вспыльчивостью, за которой пряталась настоящая, глубокая преданность. — Я в порядке, — сказала она тихо. Голос прозвучал ровно. Спокойно. И, помедлив, добавила: — Спасибо. Гарри чуть кивнул. Один короткий кивок — и в нём было больше понимания, чем в любых словах. Рон пробормотал что-то вроде «да ладно», отводя взгляд, но было видно: он всё ещё злится. Не на неё — на Грюма. На этого одноглазого параноика, который считал нормальным превращать детей в марионеток. — Идём, — сказал Гарри, трогая её за локоть. — Нас трансфигурация ждёт. А Макгонагалл опозданий не прощает. Дальше их ждала трансфигурация. Весь четвёртый курс уже понял: в этом году им пощады не будет. От уроков профессора Макгонагалл взвыл даже обычно невозмутимый Терри Бут. Класс встретил их строгой тишиной и запахом старого пергамента. Парты стояли ровными рядами, доска была идеально чистой, а на столе преподавателя уже лежала стопка домашних заданий — проверенных, с пометками красными чернилами. Макгонагалл стояла у доски, прямая, как палка, и смотрела на входящих учеников поверх очков. Её взгляд — холодный, оценивающий — умел вынимать из человека всю уверенность одним касанием. — Садитесь, — сказала она, когда прозвенел второй звонок. — Быстро. Без лишнего шума. Гренория скользнула за парту рядом с Гермионой. Та сразу повернулась, хотела что-то спросить — но Макгонагалл уже начала. — Вы вступаете в важнейшую фазу обучения магическим искусствам, — наставляла она, угрожающе поблёскивая прямоугольными стёклами очков. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная сталь, которая не оставляла сомнений: шутить не стоит. — Не за горами экзамен по Сверхотменному волшебству… — Так СОВ будет только на пятом курсе! — взмолился Дин Томас с задней парты. В классе пронёсся смешок. Короткий, нервный. Макгонагалл медленно перевела на него взгляд. — Мистер Томас, — произнесла она так, что в классе мгновенно стало тихо, — вы, безусловно, правы. СОВ — на пятом курсе. Однако подготовка к нему начинается сейчас. Или вы полагаете, что трансфигурацию можно выучить за ночь перед экзаменом? Когда прозвенел звонок, Гренория вышла из кабинета Защиты, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Коридор встретил её гулом голосов — ученики четвёртого курса высыпали из класса, переговариваясь, переживая, делясь впечатлениями. Кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, был слишком тих. Она двинулась вперёд, ещё не до конца понимая, куда именно — ноги сами несли её к кабинету Макгонагалл. Трансфигурация ждала, как ждала всегда, равнодушная к тому, что творилось в душе. Её это даже немного успокаивало. Профессор Бинс решил добить большим колличеством заданий: сочинение о восстании гоблинов XVIII века. Снейп обрушил лавину противоядий, мрачно пообещав перед Рождеством кого-нибудь отравить — «в учебных целях». Флитвик велел прочесть три толстенные книги о манящих чарах. Даже Хагрид не пощадил. Его соплохвосты росли с пугающей скоростью, хотя никто не знал, чем они питаются. И он с сияющим видом объявил, что через вечер нужно приходить наблюдать за ними и делать записи об их «бесподобном поведении». — Я не буду ходить, — наотрез отказался Малфой. — Спасибо, я и так нагляделся. Улыбка сползла с лица Хагрида. — Будешь делать, что я велю, — гаркнул он. — Не то я последую примеру профессора Грюма… Слыхал я, какой из тебя получился прекрасный хорёк! Гриффиндорцы расхохотались. Малфой зло вспыхнул, но не нашёлся что возразить. Гарри, Рон, Гермиона и Гренория возвращались в замок в приподнятом настроении. Даже Гренория, несмотря на тяжёлое утро, невольно улыбнулась — редкое зрелище, когда Малфой не может ответить. В холле их ждал новый повод для волнения. Перед мраморной лестницей у стенда с объявлениями столпилось полсотни учеников. Рон, как самый высокий, встал на цыпочки и прочитал вслух: — «Турнир Трёх Волшебников. Делегации из Шармбатона и Дурмстранга прибывают в Хогвартс в ближайшую пятницу — 30 октября в 6 часов вечера. Уроки в этот день закончатся на полчаса раньше…» — Здорово! Последний урок — зельеварение! — ликовал Гарри. — Снейп не успеет никого отравить! — «…После уроков всем ученикам отнести сумки с учебниками в спальни и собраться перед замком для встречи заморских гостей». В толпе зашептались. — Осталось недолго, — тихо сказала Гермиона. Гренория смотрела на объявление чуть дольше остальных. Четыре школы. Объявление прогремело по Большому залу, как раскат грома, и теперь это словосочетание висело в воздухе, разносясь по коридорам, проникая в каждую гостиную, в каждую спальню, в каждую голову. И где-то глубоко внутри Гренории снова шевельнулось знакомое ощущение — будто впереди не просто соревнование, не просто турнир, а что-то куда большее. Что-то, что изменит всё. Но на этот раз она удержала его без усилия. Просто отметила — и отпустила. — Приезжают через неделю! — Эрни МакМиллан с загоревшимися глазами расталкивал учеников на лестнице, пробиваясь к выходу. — Интересно, Седрик уже знает? Пойду скажу ему! — Причём здесь Седрик? — удивился Рон, провожая его взглядом. — Он наверняка будет участвовать, — сказал Гарри. В его голосе не было зависти — только констатация факта. — Этот придурок будет представлять Хогвартс? — фыркнул Рон. — Он не придурок, — спокойно, но твёрдо сказала Гермиона. — Староста. И отличный ученик. И вообще… — И красавчик, — тут же поддел Рон, изогнув бровь. — Я не сужу по внешности! — Кха-кха! Ло-кха-кха-нс! — демонстративно закашлялся Рон, намекая на прошлогоднее увлечение Гермионы. — Вы оба невозможны, — тихо сказала Гренория, но в голосе её слышалась усталая усмешка. Из соседнего коридора раздался лёгкий, уверенный шаг. — Спеллман. Голос знакомый. Спокойный. С лёгкой иронией, которая уже успела стать привычной. Гренория обернулась. Пол Паркер. Светлые — почти пшеничные — волосы аккуратно зачёсаны назад, но одна упрямая прядь всё равно падала на лоб, придавая ему чуть мальчишеский вид. Чёткие, спокойные черты лица, лёгкая ироничная складка у губ, которая, кажется, никогда не исчезала полностью. Голубые глаза — ясные, внимательные, с тем самым вечным прищуром человека, который всё замечает и обязательно что-нибудь прокомментирует. Плечи широкие, но без тяжеловесности — спортивные, подтянутые. Осанка прямая, движения лёгкие, пружинистые — так двигаются люди, давно привыкшие к физической нагрузке. На форме — аккуратный синий галстук Когтеврана. Гарри узнал его сразу. Вратарь когтевранской команды. Надёжный. Не самый шумный на поле, но цепкий. Тот, на кого можно положиться. Гренория нахмурилась, всматриваясь секунду дольше обычного. — …Пол? Он театрально прижал ладонь к груди, изображая смертельную обиду. — Слава Мерлину. Я уж решил, что тебя память покинула окончательно. Или бег по утрам так влияет? — Ты… в Когтевране? — искренне удивилась она. Рон хмыкнул: — Она даже факультет не помнит. — Она только начала бегать, Уизли, — спокойно парировал Пол, даже не повышая голоса. — Кровь к мозгу ещё не привыкла поступать регулярно. Дайте ей пару месяцев. Гренория прищурилась. — Ты сам-то давно бегаешь? — Года три. — Он пожал плечами с показной скромностью. — Вратарям полезно. Реакция. Выносливость. Да и вообще… Рон прыснул. — Так ты бегаешь? В смысле — по утрам? Добровольно? — Она? — Пол перевёл на него взгляд, и в глазах заплясали смешинки. — Пока учится не умирать после первого круга. Но прогресс есть. — Спасибо, — сухо отозвалась Гренория. Он улыбнулся шире, явно довольный собой. Затем его тон слегка изменился — стал более серьёзным, хотя внешне он по-прежнему выглядел расслабленным. Складка у губ исчезла, взгляд стал внимательнее. — У нас сегодня был урок у Снейпа. И, честно… он стал ещё хуже. — Куда уж хуже? — фыркнул Рон. — Он и так… — Хуже, — перебил Пол. — Гораздо. Пол усмехнулся — но усмешка вышла невесёлой. — После того как вчера какая-то девчонка вбежала в кабинет прямо посреди урока, а он потом пошёл кого-то спасать… — он задумчиво провёл рукой по волосам, убирая непослушную прядь, — сегодня он был свирепее обычного. Накинулся на всех, как дракон. Гранду чуть котёл не взорвал за то, что тот не так поставил горелку. Он перевёл взгляд на Гермиону. Внимательно, изучающе. — О… так это ты вчера забежала? — осенило его. — Кого пришлось спасать? И что случилось? Гермиона замерла. Её взгляд невольно метнулся к Гренории. Коротко, но достаточно, чтобы тот, кто умеет читать по лицам, всё понял. Секунда тишины. Пол это заметил. Его глаза чуть сузились — уже не в шутливом прищуре, а с той особенной внимательностью, которая бывает у людей, привыкших видеть больше, чем им говорят. — Оу. Теперь он смотрел прямо на Гренорию. — У тебя всё в порядке? Она спокойно выдержала его взгляд. Не отвела глаза. — Да. Он явно не до конца поверил — в голубых глазах мелькнула тень сомнения, — но спорить не стал. Не здесь. Не сейчас. — Если нужна помощь — только попроси. — Парень улыбнулся во все свои зубы. Рон нахмурился, переводя взгляд с одного на другого. Гренория ровно ответила: — Я справлюсь. Пол кивнул — уже без улыбки. Серьёзно. — Хорошо. Пауза повисла ненадолго, но он умел разряжать обстановку. — Завтра в шесть тридцать. — В шесть?! — Рон округлил глаза так, что они едва не вылезли из орбит. — Ты с ума сошёл? В шесть утра? — В шесть тридцать, — уточнил Пол, снова становясь привычно-лёгким. — Потому что Снейп задал столько домашнего задания по зельям, что я буду делать его часов до двух ночи. И если я не высплюсь, то на утренней пробежке просто упаду лицом в грязь. Гренория тихо фыркнула. — Я не просплю. — Тогда в 6:30, — кивнул он. — У входа в замок. И не опаздывать, Спеллман. Я буду считать. Он развернулся и, насвистывая что-то негромкое, направился к лестнице Когтеврана. Рон проводил его взглядом. — Странный он какой-то. — Нормальный, — отозвалась Гренория. — Для Когтеврана? — уточнил Рон. — Для человека, который бегает по утрам, — поправила Гермиона. — Это, между прочим, полезно. Рон только закатил глаза. -------- Подземелья Хогвартса в этот час были особенно тихими. Казалось, даже факелы горели здесь как-то иначе — не ярко, а приглушённо, будто боялись нарушить ту особую, давящую тишину, которая царила в этих каменных коридорах. Стены, сложенные из тёмного камня веков назад, хранили холод глубоко внутри себя и теперь медленно отдавали его редким прохожим. Каждый шаг Гренории отдавался сухим, резким эхом, которое металось между сводами и возвращалось к ней слишком быстро, словно замок не хотел отпускать звуки далеко. Она остановилась у двери кабинета зельеварения. Тяжёлая дубовая дверь, обитая почерневшим от времени металлом, казалась неприступной. За ней горел свет — узкая полоска пробивалась снизу, жёлтая, почти маслянистая в этом сумраке. Гренория закрыла глаза. Всего на секунду. Будто проверяя, не передумает ли. Не передумала. Постучала. — Войдите. Внутри было темнее, чем в коридоре. Свет от единственной лампы на столе падал сверху, выхватывая из полумрака фигуру Снейпа и оставляя углы комнаты в густой тени. Он стоял, склонившись над пергаментами, и этот свет безжалостно подчёркивал каждую резкую черту его лица — высокие скулы, тонкий нос, глубокие тени под глазами, которые, казалось, стали ещё темнее с их последней встречи. Чёрные волосы закрывали часть лица, но взгляд — этот взгляд она чувствовала даже не видя. Он поднял глаза сразу. Слишком быстро. Словно ждал неприятностей. Или привык к ним настолько, что они стали частью его повседневности. — Если вы пришли обсуждать сегодняшнюю лекцию Грюма, — произнёс он ровно, и в этом голосе, лишённом всяких эмоций, отчётливо слышалась сталь, — вынужден вас разочаровать. Я не комментирую чужую неуместную театральность. — Я не за этим. Он медленно выпрямился. Движение было плавным, почти кошачьим, но в нём чувствовалось напряжение — как у хищника, который ещё не решил, нападать или наблюдать. Длинные бледные пальцы остались лежать на столешнице, и в их неподвижности читалась готовность к любому повороту разговора. — Тогда за чем? Гренория шагнула ближе. Свет лампы упал на её лицо, высветив решимость в глазах, упрямо сжатые губы, лёгкую бледность, которая всегда появлялась, когда она готовилась к спору. — Я хочу попробовать Империус. Секунда. Лицо Снейпа не исказилось — оно стало абсолютно неподвижным. Как маска. Как камень, который не реагирует ни на что. Взгляд застыл, как стекло. — Повторите, — очень тихо. — Я хочу научиться ему сопротивляться. Как остальные. Он моргнул. Один раз. Медленно, почти демонстративно. Потом резко оттолкнулся от стола и сделал шаг к ней. Чёрная мантия качнулась, как тяжёлое крыло, и на секунду показалось, что сама тьма сдвинулась вместе с ним. — На вас заклинание не применяли. — Не успели. — И именно это, — его голос стал холоднее на полтона, опускаясь до той ледяной интонации, от которой у учеников подгибались колени, — было целью. Она сжала челюсть. Скулы обозначились резче, упрямее. — Но если я буду единственной, кто не попробовал, он начнёт думать. Задавать вопросы. — Мне безразлично, что начнёт думать Грюм. — А мне нет. Это прозвучало твёрже, чем она ожидала. Снейп чуть склонил голову. Тёмные глаза впились в неё внимательнее, просверливая насквозь. — Боитесь, что вас сочтут слабой? — Боюсь, что сочтут… странной. Его губы едва заметно дёрнулись — не улыбка. Почти болезненная усмешка, которая не коснулась глаз. — Мисс Спеллман, вас сочтут странной независимо от количества Непростительных заклинаний, которым вы подвергнетесь. Это данность. Она не отвела взгляд. — Я не хочу выделяться. — Вы уже выделяетесь. — Он произнёс это как факт, безжалостный и окончательный. — Каждым своим шагом. Каждым взглядом. Каждой попыткой контролировать то, что контролю не поддаётся. Он подошёл ближе. Между ними осталось меньше шага. — Империус — не учебное упражнение, которое сдают «как все». Это заклинание, за применение которого отправляют в Азкабан. Пожизненно. Она тихо выдохнула. — Я не прошу вас применять его на мне по-настоящему. — Нет? — его бровь резко поднялась, придавая лицу выражение ледяной иронии. — Тогда, возможно, вы нашли новую, более безопасную версию Непростительного, о которой Министерство не уведомило меня? Поделитесь? В её глазах мелькнуло раздражение. — Я просто хочу быть готовой. — К чему? — К тому, что однажды кто-то попытается управлять мной. Тишина в кабинете стала плотной. Такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом — и она не расступится, останется висеть в воздухе тяжёлым грузом. Снейп смотрел на неё долго. Очень долго. Его взгляд больше не был насмешливым. Он изучал — глубоко, неприятно точно, проникая под кожу, в самые потаённые уголки души. — Это не готовность, — произнёс он наконец. Голос его звучал глухо, почти устало. — Это попытка доказать самой себе, что вы контролируете ситуацию. Она вздрогнула. Едва заметно — но он заметил. Он всегда замечал. — Разве это плохо? Он сделал ещё шаг. Теперь его тень почти полностью накрывала её, закрывая от света лампы, погружая в темноту. — Плохо — путать самоконтроль с саморазрушением. Её подбородок упрямо поднялся. В глазах вспыхнул огонь. — Я не собираюсь разрушаться. — Вы уже едва не сделали это прошлым летом. — Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Когда кинули в себя пласт земли. Когда едва не затопили кабинет Люпина. Когда сегодня чуть не сорвали контроль в классе Грюма, даже не подвергшись заклинанию. Слова упали тяжело. Она сжала пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь. — Это другое. — Нет. — Он резко мотнул головой. — Это то же самое. Импульс «я справлюсь, потому что должна». Потому что не могу позволить себе быть слабой. Потому что боюсь, что кто-то увидит. Он резко отвернулся, прошёл к шкафу, потом обратно — движения стали короче, резче, почти нервными. Такой она его ещё не видела. — Вы представляете, что такое Империус? — его голос стал почти шипящим. — Это ощущение, будто ваше сознание отодвинули в сторону. Будто вас больше нет. Только чужая воля, чужие желания, чужие мысли. Его челюсть напряжённо сжалась. На скулах заходили желваки. — И вы хотите добровольно позволить кому-то сделать это с вами. Она молчала. — Чтобы Грюм не подумал «что-то не так». Он произнёс это с таким холодным презрением, что воздух словно похолодел ещё сильнее. — Я не позволю, — отчётливо сказал он. — Это не вам решать, если он… — Это мне решать, если речь идёт о вас. Он перебил её. Резко. Почти грубо. И тут же остановился. Секунда — и он словно осознал собственные слова. Лицо снова стало непроницаемым. Маска упала на место. — Я не стану применять к вам Непростительное заклинание. — Теперь голос был ровным, холодным, официальным. — Ни при каких обстоятельствах. И вам не советую искать того, кто согласится. Она смотрела на него. В её глазах было не упрямство — разочарование. Глубокое, почти детское разочарование в том, что её не понимают. — Тогда что мне делать? Его голос стал ниже, спокойнее. — Учиться держать разум. Настояще держать. Без вспышек, без паники, без желания что-то кому-то доказать. Он чуть наклонился, почти вровень с её взглядом. — Империус ломает тех, кто не умеет оставаться внутри себя. Кто слишком сильно зависит от внешнего. От того, что о них думают. Пауза. — Вы пока не умеете. Это не прозвучало как оскорбление. Скорее как диагноз. Как констатация факта, от которого не убежать. Она глубоко вдохнула. — Значит, вы считаете, что я не справлюсь. Он смотрел прямо. В глаза. — Я считаю, что вы слишком ценны, чтобы проверять это подобным способом. Секунда. Две. Его лицо снова стало холодным, почти жёстким. — Разговор окончен. Она стояла ещё мгновение. Будто собираясь возразить. Будто надеясь, что он добавит что-то ещё. Но он молчал. Она развернулась. У самой двери он добавил — тихо, но отчётливо, так, что каждое слово врезалось в память: — И если профессор Грюм снова решит демонстрировать Непростительные, держитесь подальше от центра внимания. Она обернулась. В его глазах не было мягкости. Только напряжение и что-то очень тщательно спрятанное. Что-то, что он никогда не показывал на уроках. — Я не хочу, чтобы вас ломали ради чьего-то урока, — произнёс он сухо. Она кивнула. И вышла. Когда дверь закрылась, Снейп медленно провёл ладонью по лицу. Короткий, резкий жест, в котором было больше злости, чем он позволил себе показать. Больше усталости. Больше всего того, что он держал внутри годами. Он смотрел на закрытую дверь и видел не её — видел что-то другое. Что-то, что осталось в прошлом, но никогда не отпускало. Империус. Он слишком хорошо знал, что это такое, чтобы относиться к этому как к школьному испытанию. Слишком хорошо.