Дикая магия

По субботам в замке вставали позже. Тяжёлые шторы в спальнях не пропускали утренний свет, камин в гостиной зажигали не раньше десяти, а коридоры до самого обеда оставались пустыми и сонными. Домовые эльфы на кухне работали тише обычного, и даже портреты перешёптывались вполголоса, не желая нарушать покой выходного дня. Но не в эту субботу. Холл гудел с самого утра. Голоса сливались в единый шум, отдаваясь от каменных стен и уходя под высокие своды. Ученики толпились у входа, вытягивали шеи, перешёптывались, спорили. Кубок Огня стоял в центре — на той самой табуретке, где обычно лежала Распределяющая Шляпа. Синеватое пламя шевелилось внутри медленно, лениво, будто дышало. Оно не горело — оно жило. Золотая линия на полу мягко светилась, отгораживая круг, за который нельзя было заходить. Гренория стояла чуть поодаль от Рона и Гарри, скрестив руки на груди. Вчерашний вечер ещё держался внутри — русский смех за столом, тяжёлые взгляды, Кирилл, говорящий коротко и точно, без лишних слов. Чёрная форма колдотворцев, их собранность, их уверенность, которая не нуждалась в демонстрации. — Дурмстрангцы уже бросили, — сообщила какая-то третьекурсница, проскальзывая мимо с огромными глазами. — Все. До единого. Рон вытянул шею, пытаясь разглядеть что-то в толпе. — Все? Вот это я понимаю. Никаких сомнений. Гренория только скользнула взглядом по огню. Да, бросили. Ещё вчера — поздно вечером, после ужина, когда половина Хогвартса ещё сидела в Большом зале, переваривая буйябес и обсуждая приезжих, а русские уже спокойно, без показухи, по очереди переступали золотую линию. Один за другим. Не торопясь. Будто делали то, что должны были. Теперь холл снова оживился. Шармбатонцы вошли стройной колонной — голубые шёлковые мантии струились за ними, как вода. Они двигались плавно, сдержанно, по одному опуская пергаменты в огонь. Пламя на мгновение пунцовело, выбрасывало сноп искр и снова затихало, возвращаясь к своему синему, глубокому свечению. Потом, чуть позже, когда шум в холле начал стихать, двери снова распахнулись. Колдотворец. Они вошли без плащей — в повседневной форме. Полностью чёрной. Высокий воротник, строгий крой, плотная ткань, подчёркивающая плечи. Ремни на поясе с тяжёлыми пряжками, кожаные перчатки, сапоги до середины голени, отбивающие шаг чётко и сухо. Никакой декоративной избыточности — только функциональность и аккуратность. На груди — звёзды. У каждого своя: у кого-то серебряная, у кого-то с золотистым отливом, у кого-то с холодным голубоватым свечением. Металл не блестел вызывающе, он просто ловил свет, отражал его ровно и спокойно. В этой одежде они выглядели не как гости. Как строевая группа, привыкшая к дисциплине и порядку. Слизеринцы, заметивших их, молча подвинулись. Без реплик, без показной бравады, без попыток завязать разговор. Просто освободили место, признавая — эти не будут спрашивать разрешения. Колдотворцы переговаривались между собой по-русски — быстро, коротко, иногда кто-то смеялся. Смех был живой, плотный, немного громче привычного для Хогвартса. Но в нём не было ни вызова, ни желания выделиться — просто своя атмосфера, своя мера громкости. — Что они говорят? — тихо спросила Парвати, наклоняясь к Гренории. — Что если кто-то из них не пройдёт, будет стыдно возвращаться домой, — перевела Гренория, не отрывая взгляда от группы. Кирилл шёл в середине. Тёмные волосы — почти чёрные — короткие, чуть растрёпанные, без попытки их пригладить или уложить. Лицо спокойное, собранное, с резкими, уже почти взрослыми чертами. Взгляд — прямой, внимательный, скользящий по залу без суеты. Он не разглядывал — он оценивал. Отмечал. Запоминал. На его груди — звезда тёплого металла, чуть золотистая. Чёткая, без украшений. Он заметил Гренорию почти сразу. Кивнул — коротко, без улыбки. Она кивнула в ответ. За их спинами Кубок Огня ровно пылал синеватым пламенем. Колдотворцы уже бросили свои имена ночью — все. Сейчас они стояли ближе к линии просто из любопытства, наблюдая за шармбатонцами и хогвартцами, которые всё ещё тянули время, спорили, советовались. — Они все кинули, — прошептал Рон, не скрывая восхищения. — Конечно, кинули, — тихо ответил Гарри. — Иначе зачем приезжать. Один из русских — светловолосый, с серебряной звездой на груди, с резкими чертами лица и упрямым подбородком — что-то сказал с заметным акцентом, повернувшись к Кириллу: — У вас тут весело. Кирилл усмехнулся уголком губ. Эта усмешка была едва заметна, но в ней читалось что-то знакомое — то, что Гренория помнила по Колдотворцу. — Подожди вечера, — ответил он по-русски. — Что он сказал? — снова шёпотом спросил кто-то из гриффиндорцев. Гренория чуть помедлила. — Что вечером будет интереснее. Сверху, с лестницы, донёсся топот. Фред, Джордж и Ли Джордан неслись вниз, сияя так, будто уже выиграли Турнир. Их лица раскраснелись, глаза горели. — Свершилось! — прошипел Фред, подлетая к брату. — Мы его выпили! — Что? — не понял Рон, переводя взгляд с одного близнеца на другого. — Зелье старения, — прошептал Джордж, сияя. — Всего капля! Обманем возрастную черту. Гренория перевела взгляд с близнецов на Кубок и едва заметно приподняла бровь. Старая уловка. Очень старая. — Они правда думают, что это сработает? — тихо спросил один из колдотворцев с заметным русским акцентом, наблюдая за суетой. Кирилл хмыкнул, не отрывая взгляда от близнецов. — Пускай. Будет на что посмотреть. Фред шагнул к золотой линии. Джордж — следом. Гарри затаил дыхание. В холле стало так тихо, что слышно было, как потрескивает пламя в Кубке. На секунду показалось, что всё сработало. А потом — хлопок. Глухой, плотный звук ударил по ушам. Близнецов выбросило назад — они отлетели на несколько футов, кубарем покатились по каменному полу. Бороды выросли мгновенно: длинные, седые, пушистые, закрывающие половину лица. Холл взорвался смехом. Колдотворцы тоже смеялись — громко, искренне, без попытки сдержаться. Ярослав, светловолосый с серебряной звездой, хлопнул ладонью по бедру. Милена, девушка с живыми глазами, закрыла лицо рукой, но плечи её тряслись. Кирилл покачал головой, и на его губах появилась та самая усмешка — не злая, а почти добрая. — Это что было? — спросил кто-то сзади, не сдерживая смеха. — Попытка обмануть древнюю магию, — перевела Гренория, не скрывая усмешки. Дамблдор появился рядом с близнецами почти мгновенно — будто ждал этого. Его глаза весело блестели, но голос оставался спокойным. — Ступайте к мадам Помфри, — сказал он, помогая Фреду подняться. — Бороды, я полагаю, можно будет убрать, но не раньше, чем через несколько часов. В качестве напоминания о том, что возрастную черту не обмануть. Когда близнецов увели — они шли, пошатываясь, цепляясь друг за друга, бороды развевались за ними, как шлейфы, — напряжение в холле немного спало. Смех затихал, превращаясь в улыбки и перешёптывания. Кто-то всё ещё вытирал глаза, кто-то обсуждал случившееся с друзьями. Гренория стояла у стены, глядя на Кубок. Синее пламя горело ровно, бесстрастно. Ему было всё равно, кто пытался его обмануть. Оно просто ждало. Кирилл, проходя мимо, на секунду задержался. — Долго ещё? — До вечера, — ответила она. Он кивнул. — Тогда увидимся. И ушёл, не оглядываясь. Гренория осталась стоять у стены, слушая шум голосов, смех, споры. И чувствуя, как в груди медленно, но верно нарастает то самое ощущение — что вечер будет интереснее, чем кто-либо предполагает. Друзья шли к хижине Хагрида по сырой траве. Вечер тянулся прохладный, тот особенный осенний вечер, когда небо уже потемнело, но последний свет ещё держится на горизонте тонкой золотистой полосой. Запретный лес темнел впереди плотной стеной, и оттуда тянуло влажной землёй, прелой листвой и чем-то древним, спрятанным глубоко между корнями. Метрах в двухстах синела огромная карета Шармбатона. Гигантские кони переступали в загоне, их тяжёлые копыта оставляли глубокие следы в мокрой земле, золотые ступени поблёскивали в свете последних лучей. Шармбатонцы уже вереницей поднимались внутрь — голубые мантии мелькали между деревьями, слышался лёгкий, мелодичный французский. Гренория машинально скользнула взглядом дальше — к самой кромке леса, туда, где тени сгущались особенно плотно. И там стояла избушка. Настоящая. Небольшая, деревянная, чуть перекошенная от времени, на двух толстых куриных ножках, покрытых тёмной чешуёй. Крыша мшистая, дверца узкая, оконца крошечные, с резными наличниками. Она стояла чуть в стороне от основного лагеря, будто давно здесь обосновалась и не собиралась никому мешать. Избушка медленно… почесала одну ножку о другую. Брёвна чуть скрипнули — протяжно, сонно. — Эх, не зря у Яги дом забрали, — произнесла Гренория, глядя на это зрелище с чем-то похожим на ностальгию. — У какой яги? — спросил Рон, оглядываясь. — Да, это дом завуча школы, — задумчиво произнесла Гренория, провожая взглядом избушку. — Интересно, где она сейчас тогда живёт. Избушка, будто услышав разговор, медленно повернулась к лесу спиной. Потом обратно. И замерла, уставившись крошечными оконцами куда-то в сторону Хогвартса. — Идёшь? — окликнул Гарри, уже почти добравшийся до хижины. — Иду, — спокойно ответила она, отворачиваясь. Избушка стояла на месте, будто ничего и не происходило. Только одна ножка чуть приподнялась и снова опустилась на землю. Гарри постучал в дверь хижины. Клык тут же разразился лаем — радостным, гулким, от которого задрожали маленькие стёкла в оконцах. — Давно пора! — распахнул дверь Хагрид. — Думал, вы забыли, где я живу! И тут Гермиона замерла на пороге. На Хагриде был его парадный коричневый костюм. Тот самый, который он надевал по самым торжественным случаям. Ткань натянулась на могучих плечах так, что казалось — ещё чуть-чуть, и пуговицы капитулируют с оглушительным треском. Оранжево-жёлтый клетчатый галстук был завязан старательно, но узел съехал набок, и один конец был заметно длиннее другого. Но главное — волосы. Хагрид явно пытался их уложить. Густая, непробиваемая грива, которую обычно держал в узде только его любимый зонтик, сегодня была разделена пробором. Неровным, будто он провёл пальцем, намазанным чем-то липким. Две массивные пряди лежали по бокам, норовя вернуться в привычное положение. Видимо, он хотел собрать их в хвост, но густота взяла верх. Гермиона несколько секунд смотрела, потом собралась: — А где соплохвосты? — Наружи! — расцвёл Хагрид, широко улыбаясь. — Рядом с тыквами. Выросли почти метр… только вот… стали друг дружку убивать. — Не может быть! — выдохнула Гермиона, бросив предупреждающий взгляд на Рона. — Пришлось в ящики рассадить. Около двадцати деточек осталось. — Великолепно, — пробормотал Рон, и в его голосе не было ни капли энтузиазма. В хижине было тепло. Огромная кровать в углу, застеленная лоскутным одеялом, тяжёлый деревянный стол, грубые стулья, копчёности и связки трав под потолком. Пахло псиной, дымом и чем-то сладковатым — возможно, теми самыми пирогами, которые Хагрид пёк к чаю. Хагрид поставил чайник на огонь, загремел кружками. Они заговорили о Турнире. Хагрид сиял, но молчал о подробностях, только загадочно улыбался. — Чуток погодите… увидите такое… — улыбался он, помешивая чай. — Но молчок. Директор велел не рассказывать. Гермиона показала ему значки с надписью «Свободу домовым эльфам!», которые успела наделать за неделю. Хагрид нахмурился, взял один в огромную ладонь, повертел. — Неладное ты задумала… Домовикам служить — от природы. Они дело любят, дом свой. Лишишь работы — страдание будет, а не свобода. Она вздохнула и убрала коробку обратно в сумку. Спорить с Хагридом было бесполезно — он знал магических существ лучше любого учебника. Когда начало темнеть и за окном сгустились сумерки, Хагрид вдруг поднялся из-за стола, опрокинув стул. — Я с вами в замок. Секунду. Он полез в ящик у кровати. Загремел чем-то, зашуршал. Через мгновение хижину накрыл тяжёлый, резкий, до рези в глазах запах. — Хагрид… — Рон закашлялся, прикрывая нос рукавом. — Это что? — О-де-колонь, — по слогам произнёс Хагрид и покраснел. Краска залила щёки, шею, даже уши. Похоже, он переборщил с количеством — запах стоял такой, что можно было резать ножом. Он поспешно выскочил из хижины, направляясь к дождевой бочке. Ребята выглянули в окно. Хагрид стоял, яростно поливая лицо и шею водой из огромной миски. Щёки горели, вода стекала по воротнику костюма, но запах, кажется, становился только сильнее. — Он что, на свидание? — прошептал Рон, и в его голосе смешались изумление и неверие. И тут из кареты вышли шармбатонцы. Мадам Максим — впереди, величественная, высокая, в шёлковом платье цвета ночного неба. Хагрид выпрямился. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на неё. И всё стало понятно. — Он идёт с ней, — тихо сказала Гермиона. Хагрид даже не оглянулся на хижину. Не махнул им рукой на прощание. Пошёл рядом с мадам Максим к замку, что-то говоря, жестикулируя, спотыкаясь на ровном месте. — Он влюбился, — ошарашенно сказал Рон, глядя им вслед. Они вышли из хижины и направились вверх по склону. Темнота сгущалась быстро, огни в замке уже горели ярко, и каменные стены казались почти золотыми в этом свете. Гренория оглянулась на избушку у леса. Та стояла неподвижно, только маленькое окошко светилось тусклым, желтоватым огоньком. Будто кто-то тоже смотрел на замок. Ужин, казалось, никогда не кончится. Золотые тарелки сменялись одна за другой, десерты исчезали со столов, а время тянулось мучительно медленно. Гарри ловил себя на том, что почти не чувствует вкуса еды — вокруг все ёрзали, вытягивали шеи, переглядывались. Даже близнецы Уизли не шутили. Все ждали одного и того же. Когда золотые тарелки наконец опустели и стали чистыми, как зеркала, зал всё ещё гудел — и вдруг смолк. Тишина опустилась на Большой зал, как тяжёлая портьера. Слышно было только дыхание сотен учеников да редкий скрип скамей. Дамблдор поднялся. По обе стороны от него замерли Каркаров и мадам Максим. Людо Бэгмен сиял от нетерпения, переминаясь с ноги на ногу. Барти Крауч выглядел так, будто присутствует на скучном совещании, и его невозмутимость казалась почти неуместной. — Кубок Огня вот-вот примет решение, — мягко произнёс Дамблдор, обводя взглядом зал. — Думаю, ему требуется ещё минута. Он взмахнул палочкой — сотни свечей, парящих над столами, погасли разом. Зал погрузился в полутьму. Остались только огни в тыквах, разбросанные по залу тёплыми оранжевыми пятнами, и холодное синеватое пламя Кубка, пульсирующее в центре. Тени затанцевали по стенам. — Осталась одна секунда… — прошептал Ли Джордан, и в его голосе слышалось то, что чувствовали все — напряжение, почти болезненное. Пламя вдруг стало алым. Столп искр взмыл вверх, до самого зачарованного потолка — и первый пергамент вылетел наружу, кружась в воздухе, как сухой лист на ветру. Дамблдор поймал его. — Чемпион Дурмстранга — Виктор Крам. Зал взорвался аплодисментами. Рон вскочил с места, опрокинув кубок с тыквенным соком: — Я знал! Я говорил! Крам поднялся из-за стола тяжело, почти лениво, будто это событие было для него лишь формальностью. Он прошёл вперёд, не оглядываясь, его мощная фигура двигалась между столами с угловатой грацией. Каркаров аплодировал громче всех, потирая руки. Кубок снова вспыхнул. Второй пергамент вылетел следом. — Чемпион Шармбатона — Флёр Делакур. Флёр поднялась легко, почти скользя между столами, её серебристые волосы струились за ней. За её спиной кто-то из шармбатонцев заплакал — то ли от радости, то ли от облегчения. Зал снова стих. Все взгляды устремились к Кубку. Пламя стало красным в третий раз. Третий лист вылетел вверх, и Дамблдор поймал его почти без движения. — Чемпион Хогвартса — Седрик Диггори. Пуффендуйцы взорвались криками. Стол, за которым сидел Седрик, буквально встал на дыбы. Седрик покраснел до корней волос, но держался достойно, прошёл к выходу и исчез за дверью. Казалось, всё. Дамблдор уже вдохнул, чтобы продолжить речь, поздравить чемпионов, объявить о начале Турнира. И тут Кубок дёрнулся. Не вспыхнул — дёрнулся. Всем корпусом. Пламя внутри забилось, закружилось, стало гуще, тяжелее. Искры били выше обычного, рассыпаясь по каменному полу и гасну на лету. По залу пробежал шёпот. Тревожный, недоумённый. Кто-то встал со скамьи, чтобы лучше видеть. Четвёртый пергамент вылетел резче, чем предыдущие — будто Кубок выплюнул его, не желая больше держать. Дамблдор поймал его. Развернул листок. Взгляд его на мгновение задержался. — Чемпион Колдотворца — Кирилл Кощей. Русский стол взорвался криками. Не аплодисментами — криками. Несколько ладоней ударили по столу, кто-то свистнул. Смех — низкий, уверенный — прокатился по их рядам. Кирилл поднялся. Чёрная повседневная форма сидела на нём идеально, без единой складки. Движения были точные, спокойные, без суеты. Он прошёл вперёд, не ускоряя шаг, и по залу прокатился вздох — несколько девушек проводили его взглядами, провожая до самой двери. Проходя мимо гриффиндорского стола, он на секунду встретился взглядом с Гренорией. Ни улыбки. Ни кивка. Просто — отметил. Зал ещё не успел осознать, что произошло. Кубок вспыхнул снова. Теперь — ярче. Резче. Почти с хлопком, который заставил вздрогнуть ближайшие столы. Пятый пергамент вылетел вверх, горящий по краям. Дамблдор поймал его автоматически. Развернул. Повисла тишина. Абсолютная. Такая, что слышно было, как потрескивают угли в Кубке. — Гарри Поттер. Гарри сидел как громом поражённый. Он, верно, ослышался. Может, это сон. Может, сейчас он проснётся в своей кровати в башне Гриффиндора, и всё будет как обычно. Но нет. Вокруг него были лица. Сотни лиц. Изумлённых. Настороженных. Почти жадных. Никаких аплодисментов. Только гул — низкий, тревожный, как рой рассерженных пчёл, который рос, набирал силу, заполнял зал. — Это не я бросил своё имя, — растерянно сказал Гарри, поворачиваясь к Рону и Гермионе. — Вы же знаете. Они смотрели на него так же ошарашенно. Рон открыл рот, закрыл. Гермиона побледнела. — Гарри Поттер, — произнёс Дамблдор, и в его голосе уже не было улыбки. — Подойдите сюда. Гарри поднялся. Ноги словно стали чужими, тяжёлыми, налитыми свинцом. Он прошёл вдоль стола под прожигающими взглядами. Прошёл мимо Хагрида — тот не подмигнул, не кивнул. Просто смотрел, ошеломлённый, с открытым ртом. Он толкнул дверь и вошёл в комнату с камином. У огня уже стояли четверо. Виктор Крам — мрачный, сосредоточенный, скрестивший руки на груди. Седрик — напряжённый, но собранный, держался прямо. Флёр — раздражённая, её губы были плотно сжаты. И Кирилл Кощей. Он стоял чуть в стороне от остальных, спиной к камину, свет огня ложился на его лицо резкими тенями, подчёркивая скулы, линию челюсти, спокойный, немигающий взгляд. Он не выглядел удивлённым. Скорее… наблюдающим. Как человек, который давно понял, что в магии случаются вещи, не поддающиеся логике. — В чём дело? — спросила Флёр, поворачиваясь к вошедшим взрослым. — Нас зовут обратно? Гарри открыл рот — и в этот момент в комнату влетел Людо Бэгмен. — Невероятно! — выдохнул он, сияя. — Просто невероятно! Позвольте представить… пятого чемпиона! Он подтолкнул Гарри ближе к огню, к свету, к чужим взглядам. — Имя Гарри Поттера только что выпало из Кубка! Крам резко выпрямился, в его глазах вспыхнуло что-то хищное. Седрик нахмурился. Флёр всплеснула руками, и её голос звонко прозвенел в тишине: — Это ошибка! Он слишком маленький! Не может быть! Кирилл ничего не сказал. Он просто посмотрел на Гарри — прямо, спокойно, не мигая. И едва заметно прищурился. Не насмешка. Не обвинение. Проверка. Дверь снова распахнулась. Комната наполнилась людьми — вошли Дамблдор, Крауч, Каркаров, мадам Максим, Макгонагалл, Снейп… и вслед за ними, бесшумно, как тень, Святослав Кощей. В комнате стало теснее. Тяжелее. — Два чемпиона от Хогвартса? — холодно произнёс Каркаров, и в его голосе слышалась едва сдерживаемая ярость. — Что за правила такие? Я требую объяснений! — Это невозможно! — поддержала мадам Максим, возвышаясь над всеми. — Кубок не может выбрать пятого чемпиона! Дамблдор посмотрел на Гарри. Внимательно. Серьёзно. — Ты бросал своё имя? — Нет. — Просил кого-то старше сделать это за тебя? — Нет. — Гарри сглотнул. — Я не знаю, как это произошло. Я не хотел. Гул недоверия прокатился по комнате. Каркаров покачал головой, мадам Максим презрительно поджала губы. Кощей стоял молча, руки сцеплены за спиной. Он наблюдал — не за Гарри. За взрослыми. За их реакциями, за их лицами, за тем, кто говорит, а кто молчит. Когда Каркаров начал требовать пересмотра решения, а мадам Максим — увеличения числа чемпионов до пяти, чтобы уравнять шансы, Кощей наконец шагнул вперёд. Голос его был негромкий, но твёрдый. Такой голос не перебивают. — Кубок выбрал. Значит, контракт заключён. Каркаров резко повернулся к нему: — И вы так просто это принимаете? Ваш чемпион будет соревноваться с четырьмя? Это… — Мы приехали соревноваться, — спокойно перебил Кощей. — Не искать предлогов. Пауза. Он перевёл взгляд на Гарри. Мальчик стоял бледный, растерянный, но не сломленный. — Если мальчик не обманывал — значит, его втянули. Кем-то, кто хотел видеть его в Турнире. Комната замерла. Слышно было только потрескивание огня в камине. — Втянули? — переспросил Бэгмен, растерянно хлопая глазами. — Да, — спокойно сказал Кощей. — И если это так — виноват не он. Он чуть повернулся к Дамблдору. В его взгляде не было обвинения — только твёрдая, спокойная требовательность. — В таком случае, господин директор, мой чемпион будет участвовать. И я ожидаю, что все остальные проявят ту же выдержку. Кирилл не шелохнулся. Только уголок его рта едва заметно дёрнулся — одобрительно. Грюм, стоявший у огня, хрипло усмехнулся, его магический глаз вращался в орбите. — Хоть кто-то мыслит здраво. Каркаров сжал кулаки так, что побелели костяшки, но промолчал. Мадам Максим отвернулась, демонстрируя недовольство всем своим величественным видом. Крауч сухо произнёс, поправляя манжету: — Правила гласят: тот, чьё имя выпало из Кубка, обязан участвовать. Это магический контракт. Его нельзя нарушить. Тишина. Гарри стоял посреди комнаты — всё ещё ошарашенный, всё ещё не верящий. Но теперь он был не один под прицелом. Кирилл сделал шаг вперёд, встал рядом с остальными чемпионами — плечо к плечу. Дальше всё происходило как сквозь воду. Гарри шёл к столу. Гул усиливался. Кто-то свистнул. Кто-то громко произнёс: «Подстава». Русские тоже не были в восторге. — Несправедливо, — бросила Милена тихо, и в её голосе слышалась горечь. — Если это не он — значит, кто-то играет грязно, — ответил Ярослав, провожая взглядом чемпионов. Святослав Кощей, проходя мимо гриффиндорского стола, произнёс негромко, но так, что услышали даже ближайшие столы: — Кубок не ошибается. Ошибаются люди. Гренория смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на дверь, за которой скрылись чемпионы. На Гарри. На Кирилла. В груди снова шевельнулось то самое ощущение — что Турнир будет гораздо серьёзнее, чем кто-либо предполагает. Но мадам Максим больше не проронила ни слова — она буквально клокотала от гнева. Её огромная фигура, казалось, стала ещё больше, плечи напряглись, лицо побагровело. И не только она. Снейп, стоявший у стены, выглядел так, будто готов был лопнуть от ярости — его тонкие губы сжались в нитку, ноздри раздувались. Каркаров злился не меньше, нервно теребя свой меховой воротник. Один лишь Бэгмен сиял почти спортивным восторгом, потирая руки и поглядывая на чемпионов так, будто уже видел себя в центре всеобщего внимания. — Ну что ж, — потёр он руки, нарушая тяжёлую тишину. — Пора дать чемпионам соответствующие инструкции. Эта честь, Барти, предоставлена тебе. Не возражаешь? — Да, да… Инструкции… — словно очнувшись от глубокой задумчивости, произнёс Крауч. Он подошёл к камину, и в свете огня его лицо стало ещё более измождённым. Гарри невольно подумал, что глава департамента международного магического сотрудничества выглядит болезненно: глубокие тени под глазами, тонкая, почти прозрачная кожа, прорезанная морщинами, словно он не спал несколько суток. На Кубке мира он казался куда крепче, энергичнее. — Первый тур проверит вашу смекалку, — начал Крауч сухо, без всякого воодушевления. — Мы не посвящаем вас в подробности испытания. Волшебнику важно действовать смело и находчиво в неожиданных обстоятельствах. Первый тур состоится двадцать четвёртого ноября в присутствии зрителей и судей. Участникам запрещается принимать помощь от учителей. Единственное оружие — волшебная палочка. После первого тура вы получите инструкции ко второму. Учитывая подготовку к Турниру, чемпионы освобождаются от годовых экзаменов. — Он сделал паузу, будто проверяя, всё ли сказал. — По-моему, это всё, Альбус? — Да, всё, — тихо ответил Дамблдор, и его взгляд с лёгким беспокойством остановился на Крауче. — Может быть, вы останетесь на ночь, Барти? Уже поздно. — Меня ждут дела в Министерстве. — Крауч покачал головой. — Времена сейчас непростые. Вместо меня остаётся молодой Уэзерби… большой энтузиаст… даже слишком большой… — Хотя бы выпейте на дорогу, — предложил Дамблдор. — Оставайтесь, Барти! — оживлённо вставил Бэгмен, хлопая его по плечу. — В Хогвартсе сейчас куда интереснее, чем в вашей конторе! — Нет, Людо, не могу. Мадам Максим уже увела Флёр к двери, приобняв её за плечи. Каркаров поманил Крама, и они быстро вышли, не прощаясь. — Гарри, Седрик, — мягко сказал Дамблдор, когда дверь за ними закрылась. — Советую вам отправиться к себе. Уверен, ваши факультеты захотят отпраздновать. Не стоит лишать друзей повода для веселья. Гарри глянул на Седрика; тот кивнул, и они вышли вместе. Большой зал постепенно опустел. Свечи в тыквах догорали, их зигзагообразные улыбки мерцали в полутьме, отбрасывая причудливые тени на стены. Где-то далеко слышались крики и смех — гриффиндорцы, наверное, уже праздновали. — Ну вот, Гарри, — слегка улыбнулся Седрик, и в его голосе слышалась усталая покорность судьбе, — опять соперники. — Опять, — глухо ответил Гарри. В голове всё смешалось. Лица, голоса, крики, обвинения. Почему он? Кто это сделал? Зачем? В холле было пусто, только факелы отбрасывали длинные тени на мраморный пол. Шаги гулко отдавались от стен. — Скажи, Гарри, как тебе удалось бросить своё имя? — спросил Седрик, не глядя на него. — Я не бросал, — твёрдо ответил Гарри. — Честное слово. Седрик помолчал, потом вздохнул. — Ну да… Ладно. Пока. Он повернул к подземельям, оставив Гарри одного посреди пустого холла. «Он мне не верит», — подумал Гарри, глядя ему вслед. Он медленно поднялся по мраморной лестнице. Мысли путались, наваливались одна на другую. Неужели никто не поверит? Турнир опасен. Чемпионы старше. Он ведь никогда всерьёз не думал участвовать, даже не хотел. Зачем ему это? Слава? Он и так от неё устал. Зато кто-то другой думал. Зачем? Шутка? Насмешка? Или что-то более зловещее? Он почти не заметил, как оказался у портрета Полной Дамы, скрытого за шторой. Пальцы машинально нащупали карман. — Так-так, — сказала Полная Дама, отодвигая штору. — Виолетта всё рассказала. Кто же стал чемпионами? — Чепуха, — буркнул Гарри. — Это пароль, Ви, — пояснила Полная Дама и пропустила его внутрь. Гостиную взорвал крик. Его обступили со всех сторон — знакомые и незнакомые лица, все говорили одновременно, перебивая друг друга. Кто-то хлопал по плечу, кто-то тряс за руку, кто-то просто кричал что-то неразборчивое. Фред и Джордж пытались поднять его на плечи. — Как ты это провернул?! — Почему не сказал?! — Гриффиндорец — чемпион! — Это не я! — повторял Гарри, пытаясь перекричать шум. — Я не бросал имя! Никто не слушал. Ли обмотал его гриффиндорским флагом. Ему совали еду, пиво, хлопали по спине так, что у него искры из глаз сыпались. — Это не я… — снова и снова говорил он, но слова тонули в общем ликовании. Через полчаса, когда шум немного стих, он вырвался из круга и поднялся в спальню. Рон лежал на кровати, закинув руки за голову. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь шторы, оставляя серебристые полосы на полу. — Поздравляю, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. Слишком ровным. — Рон… — начал Гарри, садясь на свою кровать. — Я не бросал имя. Ты же знаешь. — Знаю? — Рон приподнялся на локте. — А откуда мне знать? Ты мог бы меня предупредить. Я бы понял. Я бы помог. — Я не бросал! — Гарри почувствовал, как в груди закипает злость. — Ты что, не слышишь? — Да ладно, — протянул Рон холодно. — Я что, совсем дурак? Ты, конечно, ничего не скажешь, а потом — бац! — чемпион. И все смотрят на тебя. — Я ничего не делал! — выкрикнул Гарри. — Сейчас, во всяком случае, очень похож. Рон отвернулся к стене и резким движением задёрнул полог кровати. Бархатные занавески сомкнулись, отсекая его от Гарри. Гарри стоял, глядя на эту глухую стену, и чувствовал, как внутри всё сжимается от обиды и злости. Он хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Тишина. Поттеру показалось, что все уже улеглись. Шум в гостиной стих, гриффиндорцы разошлись по спальням, празднование закончилось. Он решил спуститься посидеть у камина — одному, в тишине, чтобы хоть немного прийти в себя. В гостиной было пусто. Огонь в камине догорал, оставляя после себя горку тлеющих углей, которые отбрасывали слабый, тёплый свет на ковёр и кресла. Гарри сел в кресло, вытянул ноги к огню. Он долго сидел, глядя на тлеющие угли, перебирая в голове события этого бесконечного вечера. Кто? Зачем? Почему он? Вдруг за спиной кто-то кашлянул — тихо, почти незаметно. Он обернулся. Гренория стояла в проёме, ведущем в коридор. На ней была та же форма, что и днём, волосы распущены, лицо — без тени улыбки. Она не выглядела ни взволнованной, ни восторженной — только серьёзной. Спокойной. Той особенной спокойностью, которая была ей свойственна. — Ты не делал этого, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Гарри сглотнул. Горло пересохло. — Нет. Она кивнула. — Я знаю. Всего два слова. Но они прозвучали твёрже любых оправданий, тяжелее всех аплодисментов, которыми его наградили в гостиной. — Рон… — начал Гарри и замолчал. Что говорить? Что Рон не поверил? Что друг отвернулся? — Он злится, — ровно ответила Гренория. — Но это не значит, что он прав. Пауза повисла в воздухе, тёплая от догорающего камина. — Это было не твоё решение, — добавила она тихо. — Значит, и вина не твоя. Гарри впервые за весь вечер выдохнул. По-настоящему выдохнул, чувствуя, как напряжение, копившееся часами, начинает отпускать. Но расслабляться было рано. — Но вот разгребать тебе, — добавила в эту же секунду девушка, и в голосе её мелькнула та самая сухая, русская прямота, которую он уже успел узнать. — Если что-то нужно, постараюсь тебе помочь. — Спасибо, — еле слышно сказал Гарри. Гренория молча развернулась и ушла к себе в комнату. Шаги её стихли на лестнице, и гостиная снова погрузилась в тишину. Гарри остался сидеть у камина. Он смотрел на угли, на их тёплый, ровный свет, и думал о том, что в этом мире, полном недоверия и чужих решений, есть люди, которые просто верят.