Дикая магия

Когда Гарри проснулся, первое, что он почувствовал — тепло. Не просто тепло от одеяла, не жар от свечей, которые горели где-то рядом. А присутствие людей. Живых. Своих. Он чувствовал их дыхание, их шёпот, их руки, которые двигались рядом, поправляли подушку, ставили на тумбочку новую кружку. Свет был приглушён. Занавески задернуты, свечи прикручены. Казалось, ещё ночь. Где-то рядом шептались. — Они его разбудят, если не прекратят, — тихо сказала миссис Уизли. Голос её был усталым, но в нём чувствовалась привычная твёрдость. — Если бы что-то случилось, мы бы уже знали, — ответил Билл. Гарри моргнул. Без очков всё расплывалось, превращаясь в цветные пятна. Он нащупал их на тумбочке, надел и увидел. Миссис Уизли сидела в кресле у его кровати, сжимая в руках чашку с чаем, который давно остыл. Билл стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на тёмное небо. Рон сидел на соседней кровати, ссутулившись, уткнувшись взглядом в пол. Гермиона — рядом с ним, бледная, с покрасневшими глазами, но держалась прямо. И, чуть в стороне, у изножья кровати, стояла Гренория. Она не сидела. Не опиралась на спинку кровати, не прислонялась к стене. Стояла ровно, но слишком тихо. Лицо бледное, взгляд внимательный, как будто она держала себя силой. Руки опущены, пальцы сжаты — не в кулак, нет, просто чуть плотнее, чем нужно. Как будто она боялась, что если разожмёт, то начнёт дрожать. В коридоре раздался шум — шаги, голоса, спор. — …вам не следовало приводить его в замок! — голос МакГонагалл дрожал от ярости. Такой голос бывает, когда человек уже не может сдерживаться, но ещё пытается. — Я министр магии! — взорвался Фадж. — И я имею право… Дверь распахнулась. В палату ворвались Фадж, МакГонагалл, Снейп. Фадж был красным, растрёпанным, говорил громко, размахивал руками. МакГонагалл — бледная, сжатая, смотрела на него так, будто хотела превратить в кошку и вышвырнуть в окно. Снейп вошёл последним, бесшумно, и остановился у двери, сложив руки за спиной. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — когда он увидел Гарри. Снейп мельком взглянул на него — и почти сразу перевёл взгляд на Дамблдора, который появился следом. Гренория едва заметно напряглась. Гарри это увидел. Она не двинулась с места, не изменила позы, но что-то в ней сжалось — как пружина, которая вот-вот распрямится. Когда стало ясно, что дементор уничтожил Барти Крауча, в палате повисла тяжёлая, липкая тишина. Даже воздух будто стал гуще, тяжелее, и дышать стало труднее. — Туда ему и дорога! — выпалил Фадж. — Пожиратель смерти, убийца собственного отца… Гренория сжала пальцы в кулак. Не от гнева — от бессилия. Её лицо оставалось спокойным, но костяшки побелели. Дамблдор говорил о возвращении Волан-де-Морта. Спокойно. Твёрдо. Каждое слово падало, как камень. Фадж отмахивался, улыбался, отрицал. Он не хотел слышать. Не мог позволить себе поверить. И когда он перевёл взгляд на Гарри и произнёс с холодным сомнением: — Вы готовы верить словам мальчика, который… Гренория шагнула чуть ближе к кровати. Всего полшага. Но он был. — Он не врёт, — тихо сказала она. Не громко. Не для спора. Просто факт. Фадж даже не посмотрел на неё. Снейп — посмотрел. Когда разговор дошёл до Чёрной Метки, он молча закатал рукав и протянул руку. Метка была бледнее, чем раньше, но различима. Она горела не ярко, но ровно — как угли, которые никогда не гаснут до конца. Девушка невольно перевела взгляд на его запястье. На бледную кожу, на чёрный рисунок, который она раньше видела только на картинках в книгах. Он заметил. На мгновение их взгляды встретились — и в его глазах не было привычного холода. Только усталость. И что-то ещё. Предупреждение. Не угроза. Тихая, почти неслышная просьба — не смотреть туда, куда не нужно. Она отвела глаза первой. Когда Фадж ушёл, оставив мешочек с золотом на тумбочке, в палате стало тихо. Слишком тихо. Дамблдор раздавал распоряжения — коротко, чётко, как всегда. Сириус ушёл первым, бросив на прощание короткий взгляд на Гарри. Снейп тоже собирался уходить. Перед тем как выйти, он задержался на долю секунды. Его взгляд снова скользнул к Гренории — будто проверяя, держится ли она. Она кивнула едва заметно. Он ушёл. Гарри откинулся на подушки. Всё внутри было пусто и тяжело одновременно. Он смотрел в потолок, на серую ткань балдахина, и не видел ничего. — Мне не нужно это золото, — глухо сказал он. — Это Седрика. Миссис Уизли обняла его. Крепко, по-матерински, и он почувствовал, как слёзы подступают к горлу, но не дал им выйти. Гренория смотрела на это — и её лицо впервые дрогнуло. Уголки губ чуть опустились, в глазах появилась тень. Она не плакала. Но что-то внутри неё сломалось — или, наоборот, срослось. Когда миссис Уизли отстранилась, вытирая глаза, Гарри перевёл взгляд на Гренорию. Она стояла всё там же — у изножья кровати, прямая, бледная. — Я… — он сглотнул. Горло было сухим, слова не слушались. — Я должен сказать. Она подняла на него глаза. В них не было ни ожидания, ни напряжения. Просто — она слушала. — Я не поверил тебе, — тихо сказал он. — Про Грюма. Про зелье. Я подумал… что ты перегибаешь. Он с трудом подбирал слова. В голове всё путалось, мысли скакали, но одно было ясно. — Прости. В палате стало ещё тише. Даже миссис Уизли замерла с чашкой в руках. Гренория смотрела на него несколько секунд. В её взгляде не было ни упрёка, ни триумфа. Только спокойствие. Такое спокойствие, которое бывает после того, как самое страшное уже случилось. — Ты был в лабиринте, — спокойно ответила она. — У тебя были причины думать о другом. Но голос её был мягче обычного. Не таким, как на уроках. Не таким, как в спорах. — В следующий раз, — добавила она почти неслышно, — просто слушай. Рон неловко кашлянул. — Мы все не слушали, — пробормотал он, не глядя на неё. — Ты была права. Гермиона кивнула. Гарри почувствовал, как что-то внутри сдвинулось. Не стало легче — но стало честнее. Миссис Уизли протянула ему кубок с зельем. Пар поднимался над краем, и пахло травами и чем-то горьким. — Выпей, дорогой. Он выпил. Тёплая жидкость обожгла горло, растеклась по телу, и сон накатывал быстро, мягко, как волна. Последнее, что он увидел перед тем, как глаза закрылись — Гренория, стоящая у изножья кровати. Она не плакала. Не говорила. Но её пальцы всё ещё были сжаты — как будто она пообещала себе, что в следующий раз заметит раньше. И успеет. На следующий вечер Гарри вернулся в башню Гриффиндора. В гостиной было непривычно… правильно. Шумели, смеялись где-то у окна, переставляли кресла, спорили над шахматами — но рядом с ним всё это звучало приглушённо, будто замок сам решил говорить тише. Стулья скрипели, как всегда, но звук не резал слух. Кто-то уронил книгу, кто-то засмеялся, но смех долетал до него сквозь какую-то вату, не задевая. Гренория сидела в стороне, на подлокотнике кресла, с книгой на коленях. Не читала. Просто держала — как щит от чужих глаз. Пальцы её лежали на обложке неподвижно, и она смотрела куда-то в сторону камина, но когда Гарри вошёл, подняла взгляд и коротко кивнула: я здесь. Этого хватило. Рон и Гермиона сразу подтянулись ближе. Рон опустился в кресло напротив, Гермиона села рядом с ним на подлокотник. — Дамблдор сегодня за завтраком сказал всем, чтобы тебя оставили в покое, — тихо сообщила Гермиона. — Никаких вопросов. Никаких… «а расскажи». — Она говорила шёпотом, хотя вокруг было шумно. — Как будто это кого-то остановит, — буркнул Рон, глядя в сторону группы второкурсников, которые слишком быстро отвели глаза. Они стояли у окна, притворяясь, что обсуждают погоду, но каждый раз, когда Гарри смотрел в их сторону, они отворачивались. Гарри заметил то же самое: кто-то обходил его стороной, делая вид, что не замечает; кто-то шептался, прикрывая рот рукой; а некоторые смотрели с выражением, будто он вот-вот начнёт шипеть на них прямо у портрета Полной Дамы. Скитер успела сделать своё дело. Ему было всё равно. Не потому, что он стал сильнее или взрослее. Просто сил на то, чтобы переживать из-за чужого любопытства, у него не осталось. Они были где-то там, а он — здесь, и между ними была какая-то глубокая, тёмная пропасть, которую он не умел объяснить. Больше всего ему нравилось просто сидеть рядом с ребятами — слушать, как они спорят из-за шахмат, и молчать, когда уже нет сил говорить. Они ждали — какого-то знака, новости, хоть чего-то, что объяснит, что теперь вообще будет. Один раз они всё-таки заговорили «о будущем» — когда Рон, мрачно ковыряя край стола, сказал: — Мама говорила с Дамблдором перед отъездом. Просила, чтобы ты поехал к нам летом. Сразу. — И? — спросил Гарри. — Он разрешил, — ответил Рон, и его голос чуть оживился… и тут же снова потемнел. — Но не сразу. Сказал, что сначала тебе всё равно надо к Дурслям. По крайней мере, ненадолго. Гарри опустил взгляд. Столешница была старой, исцарапанной, с тёмными пятнами от чернил. Он смотрел на эти пятна и думал о том, что Дурсли будут рады его видеть не больше, чем он — их. — Почему? — «У него есть причины», — передразнил Рон, явно не довольный ни причинами, ни формулировкой. Он сжал губы, и на щеках у него заходили желваки. — И да… — он помолчал и добавил с раздражением: — Гренории он тоже разрешил быть у нас. Этим летом. Гермиона моргнула. — Разрешил официально? Рон кивнул. — Да. Как будто без его разрешения она бы не… — он осёкся, потому что Гренория подняла бровь. Она не сказала ни слова, не изменила позы, но от этого взгляда Рон сбавил тон. — Продолжай, — спокойно сказала она. — …как будто без его разрешения ты бы не нашла способ, — закончил Рон и тут же, чтобы не потерять лицо, добавил: — Но тут другое! Потому что… — Потому что теперь за нами будут смотреть, — сказала Гермиона, и её голос стал тихим и очень взрослым. Гренория перелистнула страницу, не глядя в книгу. Пальцы её двигались медленно, ровно. — Смотреть будут в любом случае, — сказала она. — Вопрос — кто. Рон фыркнул. — О, началось. Сейчас будет лекция «Снейп — недоеденный герой». — Я не говорила «герой», — ровно ответила девушка. Она закрыла книгу, оставив палец между страницами. — Я говорю «фактор». — И все равно Снейп на тебя плохо влияет, — мгновенно выдал Рон с видом человека, который вынес приговор. — На тебя плохо влияют собственные мысли, — отрезала она. Гермиона внезапно нахмурилась. — Подожди… «смотреть будут» — это ты о ком? Гренория посмотрела на неё. Секунду. Потом перевела взгляд на Рона, на Гарри, снова на Гермиону. — О том, что даже если я буду у вас… — она задержала дыхание, будто ей это неприятно произносить, — Профессор всё равно будет приходить. Рон поперхнулся. Он закашлялся, постучал себя кулаком в грудь. — К нам?! — Не к тебе лично, — холодно уточнила она. — Спасибо, успокоила! Гермиона смотрела так, будто прикидывала расписание, планы безопасности и шансы миссис Уизли пережить визит Снейпа без инфаркта. Глаза её сузились, губы поджались. — Но… зачем? — спросил Гарри. Гренория на секунду отвела взгляд. Посмотрела на огонь в камине, на пляшущие языки пламени, на тени, которые бежали по стенам. — Дамблдор считает, что мне нужны занятия. И контроль. — Она сказала это так, будто слово «контроль» ей самой было поперёк горла. — А Снейп… исполняет. — То есть, — медленно проговорил Рон, — этим летом у нас будет: чай, пироги, сад… и профессор Снейп в гостиной. — И я, — тихо добавил Гарри, и впервые это прозвучало как что-то настоящее, а не как «я должен». Рон резко сдулся. Понял, что переборщил. Махнул рукой. — Ладно. Извини. Просто… это звучит как наказание для всей семьи. Гренория чуть смягчилась. Плечи её опустились на миллиметр. — Я попрошу, чтобы он не устраивал показательных казней. — И добавила, почти сухо: — Если вообще попросить можно. Рон покачал головой. — Снейп увидит нас всех вместе и решит, что это тайный клуб идиотов. — Он и так так считает, — спокойно сказала Гермиона. Гарри вдруг понял, что впервые за несколько дней в нём шевельнулась слабая, очень осторожная улыбка. Не от того, что было смешно. А от того, что эти споры, эти препирательства, этот странный, сбивчивый разговор о лете, о Снейпе, о «клубе идиотов» — были живыми. Настоящими. Его. А потому, что рядом были они. И даже Гренория — со своей колючестью, с этим странным умением держать лицо и не рассыпаться — была частью их круга. Кроме своих друзей Гарри мог разговаривать ещё с Хагридом. И когда у них появился свободный час, они пошли к нему — вчетвером. День был ясный, солнечный. Трава на лужайке перед хижиной успела подсохнуть после утренней росы, и от неё тянуло тёплой зеленью. Клык вылетел из распахнутой двери и бросился к ним с таким восторгом, будто солнце снова решило остаться навсегда. Он прыгал, махал хвостом, тыкался носом в руки, и Рон едва увернулся от мокрого языка. — Кто там? — проревел Хагрид, появляясь в дверях. Его лицо расплылось в улыбке, когда он увидел Гарри. — Гарри! Он обнял Гарри так, что тот едва не потерял равновесие, потом оглядел остальных — и на Гренории задержался взгляд чуть дольше обычного, с каким-то уважением, которое не объяснялось словами. Она кивнула ему, и он кивнул в ответ — коротко, понимающе. — Заходите… давайте… чай поставлю. В хижине на столе стояли две огромные чашки, ещё тёплые, и блюдце с крошками. — Выпил чашечку с Олимпией, — заметил Хагрид, убирая их в сторону. — Ушла только что. — Кто? — спросил Рон. — Мадам Максим! — сказал Хагрид, будто это было очевиднее солнца. Щёки его порозовели, и он засопел. — Значит, вы помирились? — спросил Рон. — Не знаю, о чём это ты, — буркнул Хагрид, доставая ещё чашки. Он гремел ими дольше, чем нужно, и не смотрел на Рона. Он налил чай, поставил печенье и пристально посмотрел на Гарри. В его маленьких чёрных глазах было что-то тяжёлое, что-то, что он не умел выражать словами. — Ты как, в порядке? — Да, — ответил Гарри автоматически. Слово вылетело само, без его участия. — Нет, — сказал Хагрид. — Конечно, нет. Но всё устроится. Гренория отвела взгляд к окну. За стеклом тянулись поля, лес, небо, чистое и бесконечное. Ей явно не хотелось, чтобы кто-то видел, как у неё дрогнули губы. Она сжала их, но жест не укрылся от Хагрида. Он, будто чувствуя, не стал давить. Только подвинул ей блюдце с печеньем. — Будем бороться, — сказал он. — Дамблдор так считает. Великий человек… пока он с нами, я спокоен. Рон и Гермиона переглянулись. — А что Дамблдор попросил тебя сделать, Хагрид? — спросил Гарри. — Тогда ночью… когда МакГонагалл за тобой приходила. Хагрид помялся. Переставил чайник с места на место, поправил скатерть, которая и без того лежала ровно. — Небольшая работёнка на лето. Секрет. Даже вам нельзя. Девушка тихо сказала, глядя в чай, на остывающую тёмную жидкость: — Значит, всё начинается. Когда они вчетвером — вошли в Большой зал стена за преподавательским столом была задрапирована чёрным. У Гарри перехватило дыхание. Чёрная ткань спускалась тяжёлыми складками, и в ней не было ничего театрального. Только глубокая, простая скорбь. — Для Седрика, — прошептала Гермиона. За столом преподавателей сидел настоящий Грозный Глаз Грюм. Он дёргался при каждом резком звуке, и его магический глаз вращался быстрее обычного, будто пытался уследить за всем сразу. Стул Каркарова пустовал. Рядом с пустым стулом сидел Кощей. Он выглядел более угрюмым и уставшим, чем обычно — тени под глазами стали глубже, складки у рта — резче. Мадам Максим была рядом с Хагридом. Снейп — чуть поодаль, с обычным мрачным лицом, но его пальцы, лежащие на столе, были неподвижны, как камень. Гренория тоже посмотрела на него. На секунду их взгляды встретились. Он задержал взгляд дольше, чем обычно. Не холодный — скорее оценивающий. Будто проверял: выдержала ли она всё это. Выдержала ли ночь в кабинете, выдержала ли правду, выдержала ли тишину, которая наступила после. Она выдержала. Но отвела глаза первой. Гарри продолжал смотреть на Снейпа, думая о словах Дамблдора, о шпионе, о риске, о том, что человек с Чёрной Меткой на руке уже много лет работает на Орден. Гренория тихо сказала: — Не сейчас. — Что? — не понял он. — Не пытайся разгадать его прямо здесь. Речь Дамблдора о единстве, о выборе между лёгким и правильным — в зале стояла такая тишина, что слышно было, как кто-то неловко двинул скамью, как скрипнула дверь в дальнем конце, как чей-то тяжёлый вздох прокатился по рядам. Голос директора был ровным, но каждое слово падало в эту тишину, как камень в воду, и круги расходились по всему залу. Когда всё закончилось, они вернулись в башню почти молча. Холл гудел — чемоданы, крики, солнечный свет через витражи, стук колёс карет по гравию. Всё выглядело так, будто это самый обычный конец года. Почти праздничный. Первокурсники смеялись, провожая друг друга. Кто-то обменивался адресами. Кто-то спорил о том, кто сколько набрал баллов. Но никто из них не чувствовал праздника. Гарри стоял чуть в стороне, рука на ручке сундука, и смотрел на этот шум, как смотрят на воду за бортом корабля — зная, что она уносит что-то, что никогда не вернётся. Рон пытался шутить, но шутки выходили плоскими, и он сам это чувствовал. Гермиона держалась слишком прямо, будто боялась, что если расслабится, то рассыплется. Гренория — молчала. Стояла с сумкой через плечо, с книгой, зажатой под мышкой, и смотрела в пол. Когда к ним подошли Кирилл и Пол, разговоры вокруг будто приглушились. Кирилл был в своей форме — чёрной, строгой, без единой складки. На плече — лёгкая сумка, в руке — чемодан. Рядом — ребята из Колдотворца, но они держались чуть поодаль, давая ему пространство. Пол — в обычной мантии, с растрёпанными ветром волосами. — Мы уезжаем, — сказал Кирилл. Просто. Без лишних слов. Гарри кивнул. Рон открыл рот, чтобы сказать что-то, но закрыл. Гренория подняла взгляд. Кирилл посмотрел на неё. — Ты как? — спросил он. — Нормально. Он чуть усмехнулся. — Врёшь. — Все врут, — ответила она. Он кивнул. — Ладно. Тогда до встречи. — До встречи. Он протянул руку, и она вложила свою. Пожатие было коротким, крепким. Пол стоял рядом, смотрел на неё с тем же выражением, что и вчера, и позавчера, и все эти дни — когда она молчала, а он не спрашивал. — Ты приедешь? — тихо спросил он. — Приеду. — Я буду ждать. Она не ответила, но уголок её губ дрогнул — чуть-чуть, на мгновение. Они ушли. Чёрные мантии смешались с толпой, и через минуту их уже не было видно. Гренория смотрела им вслед. Гарри стоял рядом. — Скучаешь? — спросил он. — Немного, — ответила она. И добавила тише: — Но я уже научилась это выдерживать. Они вышли на перрон. Солнце было ярким, слепящим. Где-то в толпе маячили рыжие головы, голос миссис Уизли перекрывал шум, Фред и Джордж что-то кричали о новой продукции. Гарри, Рон и Гермиона шли впереди. Гренория — чуть позади, с сумкой на плече и книгой под мышкой. В окне поезда отражалось небо — чистое, безоблачное, такое, какое бывает только в начале лета, когда ещё веришь, что всё будет хорошо. Она не торопилась. — Гренория! — окликнул её Рон. — Ты чего застыла? — Иду, — ответила она. И сделала шаг вперёд. Этот летний день разительно отличался от дождливого сентябрьского дня, когда они ехали в Хогвартс, — на небе ни облачка. В купе вместе с Гарри, Роном, Гермионой и Гренорией никого не было. Сыча пришлось снова прикрыть парадной мантией Рона, чтобы он не ухал беспрерывно. Букля дремала, сунув голову под крыло. Пузя, сова Гренории, сидела в своей клетке у окна, аккуратно сложив крылья и время от времени поворачивая голову на резкий звук в коридоре. Живоглот свернулся на пустом сиденье, как пушистая рыжая подушка, и лениво приоткрывал один глаз, если кто-то слишком громко смеялся. Поезд катил на юг, а друзья разговаривали больше, чем за всю предыдущую неделю. Речь Дамблдора на Прощальном пиру будто сломала у Гарри внутри какую-то невидимую преграду. Сейчас ему было не так больно говорить о случившемся. Гренория слушала внимательно, не перебивая; иногда её пальцы чуть сжимались на колене, когда разговор касался лабиринта или фляжки, но она не отводила взгляд и не уходила от темы. Они перестали обсуждать, что может сделать Дамблдор, чтобы остановить Волан-де-Морта, только когда прибыла тележка с едой. Вернувшись от тележки, Гермиона спрятала деньги в сумку и достала оттуда номер «Ежедневного пророка». Гарри настороженно глянул на газету — он не был уверен, хочет ли он узнать, что там написано. Гренория тоже чуть напряглась; она ещё в замке просматривала номера, выискивая хоть намёк на правду. Гермиона, заметив выражение лица Гарри, спокойно сказала: — Там ничего нет. Можешь посмотреть сам, но там действительно ничего нет. Я проверяла каждый день. Только маленькая заметка на следующий день после третьего задания, где сообщалось, что ты выиграл Турнир. Они даже не упомянули о Седрике. И вообще ни о чём. По-моему, Фадж им пикнуть не даёт. — С Ритой ему это не удастся, — возразил Гарри. — Тем более такие события. — Рита не написала ни слова после третьего тура, — сказала Гермиона странно напряжённым голосом. — По правде говоря, — добавила она, и её голос дрогнул, — Рита Скитер вообще какое-то время не будет ничего писать. Если, конечно, она не хочет, чтобы я выдала её тайну. — О чём это ты? — спросил Рон. Гренория медленно повернула голову к Гермионе. Она уже что-то подозревала. — Я выяснила, как ей удавалось подслушивать разговоры, хотя она не должна была находиться на территории школы, — выпалила Гермиона. — И как она это делает? — тут же спросил Гарри. — И как ты это выяснила? — уставился на неё Рон. — Ну, по правде говоря, эту мысль подсказал мне ты, Гарри, — ответила Гермиона. — Я? — удивился Гарри. — Когда? — Жучки, — радостно возвестила Гермиона. — Но ты ведь сказала, что они не работают… — Да электронные жучки, — подтвердила Гермиона. — Вы не понимаете… Рита Скитер, — объявила она с плохо скрываемым триумфом, — незарегистрированный анимаг. Она может превращаться… — Гермиона вытащила из сумки плотно закрытую стеклянную банку, — в жука! Гренория резко выпрямилась. — Ты шутишь, — прошептал Рон. — Ты не… это не она… — Она, она, — кивнула Гермиона, демонстрируя банку. Внутри лежали палочки и листочки, среди которых сидел большой жук. — Никогда в жизни… — пробормотал Рон, приблизив банку к глазам. — Не шучу, — продолжала Гермиона. — Я поймала её на подоконнике в больничной палате. Посмотри внимательно, и ты увидишь, что отметки вокруг усиков в точности, как её кошмарные очки. Гарри присмотрелся и понял, что она права. Он тоже кое-что вспомнил. — Когда мы слышали ночью, как Хагрид рассказывал мадам Максим о своей маме, на статуе сидел жук! — Именно! — подтвердила Гермиона. — А Виктор вытащил жука у меня из волос, когда мы разговаривали с ним у озера. И, если я не ошибаюсь, Рита сидела на подоконнике в кабинете предсказаний в тот день, когда у тебя заболел шрам. Она летала по школе целый год, собирая разные сплетни. — А когда мы увидели Малфоя под деревом… — медленно начал Рон. — Он разговаривал с ней, держа её в руке, — сказала Гермиона. — Он, конечно же, знал. Именно так она получала все эти замечательные маленькие интервью у слизеринцев. Им было всё равно, что она нарушает закон, если они могли передавать ей всякие гадости про нас и про Хагрида. Гренория тихо сказала: — Значит, он не просто слушал. Он сотрудничал. Гермиона взяла банку из рук Рона и улыбнулась жуку, который сердито жужжал, тычась головой в стекло. — Я сказала ей, что выпущу её, когда мы вернёмся обратно в Лондон, — продолжила она. — Я наложила на банку заклятие Неразбиваемости, поэтому она не может превратиться в человека. И я велела ей в течение года держать своё перо при себе. Спокойно улыбаясь, Гермиона спрятала банку обратно в сумку. И почти сразу дверь купе скользнула в сторону. — Очень умно, Грэйнджер, — заявил Драко Малфой. За ним стояли Крэбб и Гойл. Все трое выглядели ещё более самодовольными, высокомерными и угрожающими, чем когда-либо. — Итак, — протянул Малфой, сделав полшага в купе. Он оглядел сидящих, и лицо его искривила презрительная ухмылка. — Ты поймала какую-то жалкую корреспонденточку, а Поттер — снова любимчик Дамблдора. Большое дело. Ухмылка на его лице стала шире. Крэбб и Гойл оскалились. — Пытаемся не думать об этом, да? — тихо спросил Малфой. — Пытаемся сделать вид, что ничего не случилось? — Убирайся, — сказал Гарри. — Ты на стороне проигравших, Поттер! Я предупреждал тебя! Я говорил тебе, что нужно тщательно выбирать себе компанию! Слишком поздно! Они умрут первыми, когда Тёмный Лорд вернётся! Грязнокровки и маглолюбцы будут первыми! Нет… вторыми, первым был Диггори… Заклятия вспыхнули почти одновременно. Гренория даже не осознала, как уже стояла с палочкой в руке. Взрыв, вспышки, грохот — и Малфой, Крэбб и Гойл рухнули в дверях. Дверь купе захлопнулась. Малфой, Крэбб и Гойл остались валяться в коридоре, украшенные последствиями смешанных заклятий. Поезд уже набрал ход, когда близнецы ввалились в купе, сгружая чемоданы на багажную полку. Фред отряхнул ладони с видом человека, который только что совершил подвиг, и рухнул на сиденье рядом с Роном. — Вот теперь можно спокойно ехать. Джордж устроился напротив Гренории, вытянул ноги и прищурился. — Кстати. Она насторожилась. Этот тон она знала слишком хорошо. — Даже не начинай. — А мы ещё не начали, — невинно ответил он, глядя на брата. Фред тут же подхватил: — Нам сообщили, что этим летом ты оккупируешь «Нору». — Я не оккупирую, — холодно сказала Гренория, отворачиваясь к окну. — Посмотрим, — хмыкнул Рон, устраиваясь поудобнее. — Через неделю кухня будет выглядеть как филиал подземелий. — Не будет, — отрезала она. Джордж задумчиво наклонил голову, притворяясь, что глубоко размышляет. — Интересно, королева подземелий сможет существовать без подземелий? В купе повисла пауза. Гренория медленно повернулась к нему. Взгляд её был спокойным, но в нём читалось что-то, от чего Джордж перестал улыбаться. — Повтори. — Я сказал, — быстро вмешался Фред, перехватывая инициативу, — что мы подготовим для тебя вопросы. — Какие ещё вопросы? — прищурилась она. — Разные, — уклончиво ответил Джордж, всё же не удержавшись от лёгкой улыбки. — Очень важные, — добавил Фред. Гермиона, сидевшая у окна, подняла бровь. — Важные в каком смысле? Близнецы переглянулись. Эту переглядку они отрепетировали много лет назад, и с тех пор она не давала сбоя. — В научном, — сказали они хором. Рон фыркнул, развалившись на сиденье. — То есть про конфеты. — Мы такого не говорили, — обиженно протянул Джордж. — Но подумали, — добавил Гарри, который до этого молча смотрел в окно. Фред наклонился вперёд, упёршись локтями в колени. — Если уж у нас в доме временно проживает специалист по корректировке формул… — Я ничего корректировать не буду, — перебила Гренория. — Мы даже не просили, — мягко сказал Джордж, прижав руку к груди. — Мы просто… поинтересуемся. — Теоретически, — уточнил Фред. Рон расплылся в ехидной улыбке, чувствуя себя в своей стихии. — Главное, чтобы без подземелий тебе совсем плохо не стало. Гренория медленно перевела взгляд с окна на него. Спокойно. Без эмоций. — Мне? Рон сразу замолчал. Сдулся. Отвёл глаза. — Я шучу, — быстро добавил он. — Неудачно, — спокойно ответила она. Фред откинулся назад, заложив руки за голову, и посмотрел на неё с лёгкой, почти дружеской усмешкой. — Вообще, интересно будет посмотреть, как ты продержишься без своего любимого мрачного фона. Гарри, который всё это время молчал, покосился на Гренорию. В его взгляде было что-то осторожное, как у человека, который знает, что сейчас начнётся, но не уверен, стоит ли вмешиваться. — Да, кстати… вы же знаете. Близнецы одновременно насторожились. Даже Рон выпрямился. — Что знаем? Гарри кивнул в сторону Гренории, давая ей право ответить самой, но Рон не удержался. — Иногда к нам будет заходить профессор. — Какой? — медленно спросил Джордж. — Снейп, — спокойно сказала Гермиона. Тишина. Поезд мерно стучал колёсами, за окном мелькали поля, а в купе никто не двигался. Фред моргнул. — Снейп… в нашем доме? — Иногда, — уточнила Гренория. Джордж откинулся на спинку сиденья, уставившись в потолок. — Вот это уже звучит как испытание. — Для нас, — добавил Фред. — Для него, — тихо сказал Гарри. Рон ухмыльнулся, но ухмылка вышла нервной. — Представляю, как он будет смотреть на кухню. — Представляю, как он будет смотреть на вас, — невозмутимо ответила Гренория. Фред поднял руки, изображая полную капитуляцию. — Мы вообще ничего не планируем. — Ничего, — подтвердил Джордж. — Просто будем наблюдать. — И делать выводы. Гренория устало вздохнула, потирая переносицу. — Никто не будет устраивать цирк. — Мы? — возмутился Фред. — Никогда, — поддержал Джордж. Гермиона, сидевшая у окна и до этого молча слушавшая перепалку, тихо сказала, глядя на проплывающие мимо поля: — Это лето будет сложным. Гарри кивнул. Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и думал о том, что впереди — не каникулы. Впереди — что-то другое. Что-то, что они пока не умели называть. Рон посмотрел на Гренорию. В его взгляде не было насмешки, только тихая, почти неуверенная серьёзность. — Ты точно уверена, что хочешь провести его с нами? Она выдержала его взгляд. — Да. За окном тянулись поля, перелески, маленькие станции. Поезд шёл на север, к Лондону, а потом — к «Норе», к лету, к чему-то новому, что никто из них не умел предсказать. В купе стало тихо. Близнецы больше не шутили. Рон смотрел в окно. Гермиона читала книгу, но не переворачивала страницы. Гарри закрыл глаза, но не спал. Гренория сидела, прижавшись плечом к стене вагона, и смотрела на проплывающие мимо поля. В её руках была книга, которую она так и не открыла. Пальцы лежали на обложке, и только изредка она проводила по корешку, будто проверяя, что книга всё ещё с ней. Внизу, в её сумке, лежала шаль с серебряными рунами, подаренная Машей и Алисой. И маленькая деревянная заколка в форме снежинки. Она подумала о том, что это лето будет другим. Не таким, как прошлое. Не таким, как все, что были до него. И от этой мысли внутри стало не страшно, а тихо. Как перед первым снегом. Поезд шёл. Лето начиналось.