Дикая магия

— Остолбеней! Ослепительная алая вспышка сопровождалась треском и грохотом, дверь кабинета разлетелась на части. Щепки брызнули во все стороны, стекло в шкафах жалобно звякнуло. Грюма отшвырнуло на пол. Он рухнул тяжело, безвольно, как мешок с камнями, и замер. Гарри, глядя туда, где только что было лицо Грюма, увидел в Проявителе Врагов Альбуса Дамблдора, профессора МакГонагалл, профессора Снейпа… и — на долю секунды — себя самого, бледного, растрёпанного, с расширенными глазами. И ещё одну фигуру — в тени за правым плечом Дамблдора. Гренория влетела следом, почти не понимая, как оказалась внутри. Сердце билось так, будто пыталось выбраться наружу, ломилось в рёбра, стучало в горле. Сухой воздух кабинета пах палёным деревом и чем-то металлическим — как после удара молнии. Ей хотелось сделать шаг назад, но ноги не слушались. Она чувствовала, как дрожат пальцы, и не могла это остановить. Все стояли в дверях — Дамблдор на шаг впереди остальных. В этот миг Гарри понял наконец, почему все говорят, что Дамблдор — единственный волшебник, которого Волан-де-Морт когда-либо боялся. Дамблдор смотрел на лежащего на полу Грюма, и выражение лица директора внушало такой ужас, что Гарри не поверил своим глазам. На лице у Дамблдора не было снисходительной улыбки, голубые глаза не поблёскивали заговорщически за стёклами очков. Старое, изборождённое морщинами лицо излучало холодную ярость; невиданная мощь исходила от Дамблдора и распространялась обжигающими волнами по комнате. Гренория почувствовала эту волну кожей — как жар от печи, от которой нельзя отступить, потому что она всё равно достанет. Она невольно сжала пальцы на ремешке сумки, словно могла удержаться за что-то привычное, но ремешок был холодным, а сумка — пустой. Он вошёл в кабинет и ногой перевернул лежащего на полу Грюма на спину. Вслед за ним прошёл Снейп и посмотрел в Проявитель Врагов, где ещё виднелось его собственное разгневанное лицо. Профессор МакГонагалл подошла прямо к Гарри. — Пойдёмте, Поттер, — прошептала она. Губы её дрожали, так что казалось, она вот-вот заплачет. — Пойдёмте… В больничное крыло… Гренория увидела: МакГонагалл действительно сейчас заплачет — и от этого стало ещё страшнее. Не потому что жалко. Потому что если плачет МакГонагалл — значит, мир сломался всерьёз. Та, кто никогда не показывала слабости, кто держала спину прямой даже перед лицом смерти, сейчас не могла сдержать дрожь. — Нет, — резко возразил Дамблдор. — Дамблдор, он должен… посмотрите на него… он перенёс сегодня столько… — Он останется, Минерва, потому что ему нужно понять, — прервал её Дамблдор. Голос его был твёрд, как камень. — Понимание — это первый шаг к тому, чтобы принять случившееся, и только после этого он сможет прийти в себя. Ему нужно знать, кто и зачем вовлёк его в тяжелейшие испытания сегодняшней ночи. МакГонагалл открыла рот — и тут заметила Гренорию, будто только сейчас. — Альбус… — голос у неё сорвался в попытке говорить спокойно. — А… зачем мы тащим сюда ученицу? Гренория почувствовала, как на неё разом упали все взгляды — коротко, колюче, как иглы. Снейп — холодно, с лёгким прищуром, будто она была ещё одной загадкой, которую нужно решить. МакГонагалл — с тревогой и почти возмущением, как будто Дамблдор привёл ребёнка на место преступления. Дамблдор — ровно, без удивления. Она не сказала ни слова. Только сглотнула. Горло было сухим, язык прилип к нёбу. Дамблдор не обернулся полностью — но ответил так, будто речь шла о самой простой вещи на свете: — Потому что тот, кто делает такие смелые предположения, должен это увидеть. И всё. Девушка стояла, как приклеенная. Внутри у неё поднялась странная смесь: гордость — мгновенная, стыдная, и тут же страх — такой, что в горле стало сухо, а в груди — пусто. Она поймала себя на мысли: я же просто искала… и от этой простоты стало тошно. Просто искала. Просто записывала. Просто сравнивала. А теперь стоит здесь, смотрит, как рушится мир, и не может сделать шаг. — Грюм, — произнёс Гарри, который всё ещё не мог прийти в себя от изумления. — Как Грюм мог всё это сделать? — Это не Аластор Грюм, — тихо сказал Дамблдор. — Ты никогда не знал Аластора Грюма. Настоящий Грюм никогда не увёл бы тебя от меня после того, что произошло сегодня. Как только он ушёл с тобой, я сразу всё понял… и отправился следом. Спеллман едва заметно дёрнулась. Значит, не зря. Её записи, её наблюдения, её бессонные ночи — всё это было не зря. И от этого не стало легче — наоборот, стало ещё хуже: если это правда, то всё, что она боялась произнести вслух, теперь здесь, в кабинете, с треском разваливающихся дверей, с лежащим на полу человеком, который носил чужое лицо. Дамблдор наклонился над безвольно лежащим Грюмом, запустил руку в карман его мантии и вытащил оттуда фляжку и связку ключей. У Гренории сердце провалилось куда-то вниз, почти физически. Фляжка — та самая. Та, из-за которой она перестала нормально спать, потому что в голове всё время крутились варианты, запахи, реакции, несовпадения. Та, которую она видела десятки раз на уроках. Та, из-за которой чуть не поссорилась с друзьями. Она не смотрела на Гарри. Не смотрела на МакГонагалл. Смотрела только на эту фляжку, как на приговор. Обратившись к профессору МакГонагалл и Снейпу, Дамблдор сказал: — Северус, принесите, пожалуйста, самое сильное зелье правды, которое у вас есть, а потом сходите на кухню и приведите эльфа по имени Винки. Минерва, будьте добры, пойдите к дому Хагрида, вы увидите там на грядке с тыквами большого чёрного пса. Отведите его в мой кабинет, скажите ему, что я скоро приду, и возвращайтесь сюда. Если указания директора и показались Снейпу или МакГонагалл странными, они сумели скрыть замешательство. Оба тут же развернулись и вышли из кабинета. Гренория осталась. И это было хуже всего — потому что уйти ей никто не предложил, а значит… значит, она теперь не зритель. Она свидетель. Тот, кто должен был видеть, чтобы потом не сойти с ума от вопросов «а что если». Дамблдор подошёл к сундуку с семью замками, вставил ключ в первый замок, повернул его и откинул крышку… Девушка смотрела, как сменяются замки и содержимое — будто это демонстрация фокусов на уроке, только фокус не для смеха. Она поймала себя на странной мелочи: руки дрожат, но пальцы — ледяные. Она попыталась сжать кулак, чтобы не видно было, и только сильнее заболели суставы. …В конце концов Дамблдор отпер седьмой замок, откинул крышку, и у Гарри вырвался крик удивления. Перед его глазами было что-то вроде небольшого подземелья… На полу крепко спал совершенно истощённый настоящий Грозный Глаз Грюм… Гренория будто перестала дышать. Это было не «подозрение». Не «версия». Не «теория». Это была реальность — грубая, грязная, страшная. Она перевела взгляд на лже-Грюма на полу и обратно — и у неё в голове, как вспышка, мелькнуло: сколько раз он стоял рядом, сколько раз смотрел прямо, сколько раз она сжимала перо, записывая его движения, и думала, что сходит с ума. Дамблдор залез в сундук, аккуратно спрыгнул на пол рядом со спящим Грюмом и склонился над ним. — Оглушён… заклятие Империус… совсем ослабел, — произнёс он. — Конечно, он нужен был им живым. Гарри, брось мне мантию этого самозванца… Спеллман не двигалась. Даже когда Дамблдор исследовал фляжку — не могла сделать шаг ближе, хотя каждое слово било в неё, как подтверждение её ночных записей. Дамблдор отвинтил крышку и осторожно наклонил её. На пол капнула густая, клейкая на вид жидкость. Гренория почувствовала, как по спине прошёл холод. Такой, от которого волосы встают дыбом, а в животе всё сжимается. — Оборотное зелье, Гарри, — заметил Дамблдор. — Видишь, как всё просто? У неё в голове взорвалось одно-единственное: я была права — и сразу же, следом: и что теперь? Она не улыбнулась. Не выпрямилась. Не испытала облегчения. Только пустоту, как после удара: когда ты уже не можешь ни радоваться, ни бояться, просто стоишь и смотришь, как всё рушится дальше. Дальше минуты тянулись одна за другой… И когда лицо лежащего на полу человека стало меняться прямо на глазах — Гренория резко отвернулась на полсекунды, будто это было слишком интимно, слишком мерзко, слишком неправильно: видеть, как чужое лицо сползает, как маска. Она сжала зубы так, что заныла челюсть. Но взгляд всё равно вернулся. Перед Гарри лежал бледный, слегка веснушчатый мужчина со светлыми волосами… В коридоре послышались быстрые шаги. Первым в кабинет вошёл Снейп, за ним Винки, а за ней профессор МакГонагалл. — Крауч! — остолбенел от изумления Снейп. — Барти Крауч! Девушка услышала это имя, и у неё внутри что-то щёлкнуло: словно последняя деталь встала на место и от этого конструкция стала ещё страшнее. Дальше всё пошло — вопрос за вопросом, сухо, точно, как ножом по живому. Сыворотка, монотонный голос, Винки на полу, слова про обмен внешностью, дементоров, заклятие Империус… Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, и расходилось кругами. Она почти ничего не говорила. Ни одного «я же говорила». Ни одного «видите». Это было бы… пошло. Недостойно. Она просто стояла чуть в стороне, ближе к стене — и слушала, как из человека вытаскивают правду, как кишки из тела. И с каждым ответом ей становилось не легче, а тяжелее: потому что «понять» — это не значит «выдержать». И когда Крауч дошёл до фразы: — …Я убил своего отца. Гренория поймала себя на одном: она не моргнула. Вообще. Как будто моргнуть — значит признать, что это происходит на самом деле. В комнате повисла гробовая тишина, которую нарушали лишь судорожные всхлипы Винки. А в голове — тихо, глухо — стучало одно: и теперь уже точно хуже будет. Дамблдор поднялся и бросил на Барти Крауча взгляд, полный презрения. Взмахнул палочкой — и оттуда выстрелили верёвки, обвились вокруг Барти, стянули руки и грудь так туго, что он дёрнулся, будто от удара. Директор повернулся к профессору уже к вернувшейся МакГонагалл. — Минерва, не могли бы вы постеречь его, пока я… — он на миг перевёл взгляд на Гарри, — …пока я отведу Поттера наверх? — Конечно, — ответила профессор МакГонагалл. У неё был такой вид, будто её только что вывернуло наизнанку, и теперь подташнивало, но палочку она достала решительным жестом и твёрдой рукой направила на Барти Крауча. Дамблдор слегка наклонил голову, словно ставил последнюю точку в разговоре, и только тогда посмотрел на Гренорию. Не строго. Не мягко. Взгляд был усталый — и очень человеческий. Такой, когда сил уже нет на притворство и очки снимать не надо, потому что они всё равно ничего не скроют. — Мисс Спеллман. От её фамилии она вздрогнула. Ей вдруг стало неловко за свои дрожащие руки, за то, что она всё ещё здесь, за то, что вообще посмела быть частью этого. — Идите к вашим друзьям, — тихо сказал Дамблдор. — Сейчас же. Гренория раскрыла рот — не чтобы возразить, просто… как будто воздух кончился, и нужно было доказать, что она ещё жива, что она здесь не просто так. — Профессор… я… — Не сейчас, — так же тихо оборвал он, без резкости, но так, что спорить было невозможно. — Гарри нужен мне. Вам — они. Она кивнула. Резко. Слишком резко. И, не глядя ни на кого — ни на МакГонагалл, ни на Снейпа, ни на связанного Барти, — вышла из кабинета. Коридор был тёмный и холодный. Лестницы, камень, портреты — всё выглядело таким же, как вчера… и от этого становилось ещё хуже, будто замок притворялся, что ничего не случилось. Она шла быстро, почти бегом, но не потому что торопилась, а потому что если остановиться — её просто сложит пополам. А в кабинете, за закрывшейся дверью, Дамблдор уже говорил дальше — ровно, как всегда, будто его голос держал на себе стены. — Северус, — обратился он к Снейпу, — пожалуйста, попросите мадам Помфри спуститься сюда. Нужно отправить Аластора Грюма в больничное крыло. Затем найдите Корнелиуса Фаджа и пригласите его сюда. Он, конечно же, захочет сам допросить Крауча. Если я ему понадоблюсь, скажите ему, что через полчаса я буду в больничном крыле. Гренория почти не помнила, как добралась до лестницы около входа в грифиндом. Коридоры сливались в серый коридорный туман, голоса эхом отдавались где-то в голове. Рон подскочил к девушке, едва она появилась в проёме портрета. Его лицо было бледным, глаза — слишком широко распахнутыми, голос срывался на хрип. — Где ты была?! — выпалил он. — Мы… мы не могли тебя найти! Обыскали всё! Думали, ты с Гарри, потом, что ты… Он не договорил. Гермиона уже стояла рядом, бледная, с покрасневшими глазами. Она держалась прямо, но руки её дрожали. — Ты была с ним? — тихо спросила она. — С Гарри? Гренория кивнула. Села в кресло. И только тогда поняла, что руки у неё дрожат. Мелко, противно, так, что пальцы не слушались. Она сжала их в кулак, но дрожь не проходила. — Это был не Грюм, — сказала она глухо. Слова выходили тяжело, будто их выталкивали из груди. — Это был Барти Крауч-младший. Весь год. Оборотное зелье. Настоящий Грюм — в сундуке. В его собственном сундуке. Он там всё время лежал, пока этот… Тишина стала ещё плотнее. Камин трещал, и этот звук казался неестественно громким. — Я… — она сглотнула, — я была права. Про фляжку. Это было Оборотное. Рон побледнел так, что веснушки стали видны, как никогда. Он опустился напротив неё, уставился в пол, потом резко поднял голову. — Прости. Она моргнула. — Что? — Прости, — повторил он, уже твёрже. Голос его звучал ровно, но в нём было что-то, чего она раньше не слышала — взрослое, серьёзное. — За то, что говорил, что ты… ну… что на тебя плохо влияют. И что это всё паранойя. Ты… ты пыталась нас предупредить. А мы… Гермиона медленно кивнула. Она сжала губы, и на секунду показалось, что она сейчас заплачет, но она сдержалась. — Мы не поверили, — сказала она. — А ты одна пыталась это собрать воедино. Ночью, в библиотеке, на занятиях… пока мы тренировались. Гренория чуть качнула головой. Движение вышло тяжёлым. — Всё равно никто бы не поверил, — тихо сказала она. — Даже я не до конца верила. Она улыбнулась — устало, но по-настоящему. Уголки губ дрогнули, и на секунду лицо её стало не таким напряжённым. — Всё нормально. Это была неправда, и все это знали. Но она не собиралась сейчас это обсуждать. Повисла пауза. И тут у портрета раздался голос. — Мы можем к вам или у вас тут секретное собрание? Трое вышли к портрету. Пол стоял в проёме, чуть прислонившись к косяку. За ним — Кирилл, серьёзный, непривычно молчаливый, с руками, сложенными на груди. Они подошли ближе. — Мы слышали… — Кирилл замолчал, подбирая слова. — Это правда? Она коротко пересказала — без деталей, без лишних слов. Только факты. Про Оборотное зелье. Про сундук. Про то, кто стоял перед ними весь год. Кирилл сжал челюсть. На скулах заходили желваки. Пол молчал дольше всех. Он смотрел на неё, как будто проверял — держится ли она. В его глазах не было жалости — только внимательность. — Ты как? — тихо спросил он. — Нормально, — автоматически ответила она. Он хмыкнул. — Врёшь. Она не нашла, что возразить. И тогда Пол просто сделал шаг вперёд и обнял её. Просто крепко, по-настоящему. Руки легли на спину, и она почувствовала тепло, которое исходило от него, даже сквозь мантию. Гренория сначала застыла — будто не ожидала, что кто-то может позволить себе так просто прикоснуться. Внутри всё сжалось на секунду, а потом выдохнулось. Она уткнулась лбом ему в плечо и закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — ей стало легче. Не потому, что всё прошло. А потому, что можно было не держать спину прямой. Рон неловко отвернулся, уставившись на камин. Гермиона мягко улыбнулась и отвела взгляд, давая пространство. Кирилл закатил глаза. — Ну всё, теперь официально. Мы теряем её для науки. — Завидуй молча, — пробормотал Пол, не отпуская её. — Я вратарь, мне не положено завидовать. Только отбивать. — Отобьёшь его, если надо будет, — тихо сказала Гренория, не поднимая головы. Все чуть рассмеялись. Рон фыркнул, Гермиона прикрыла рот рукой, Кирилл покачал головой. Они стояли у входа на лестницу, чуть в стороне от портрета — чтобы не мешать проходящим. Камень под ногами ещё хранил ночную прохладу, факелы отбрасывали длинные тени на стены. Пол всё ещё обнимал Гренорию — не слишком крепко, но так, будто боялся, что если отпустит, она снова уйдёт в себя. Кирилл стоял рядом, спокойный, как всегда. Рон и Гермиона — напротив. И тут с верхних ступеней раздался сухой, знакомый голос: — Как трогательно. Пол резко убрал руки. Кирилл медленно обернулся. Рон сдавленно выдохнул. Снейп стоял на несколько ступеней выше, чуть в стороне от потока учеников. Чёрная мантия спадала ровными складками, лицо — непроницаемое, как всегда. Но в глазах мелькнуло что-то — может быть, усмешка, может быть, раздражение. Гренория почувствовала, как к щекам приливает тепло. Он видел. Конечно, видел. Замечает он всегда больше, чем кажется. — Профессор, — спокойно произнесла она, хотя внутри всё сжалось. Снейп перевёл взгляд с неё на Пола, потом на Кирилла, затем обратно. Ни одного лишнего движения. — Мисс Спеллман, — холодно начал он, — за предоставленные директору материалы… касающиеся личности самозванца… и за проделанную вами работу по анализу состава зелья… Гриффиндор получает… двадцать очков. Тишина. Казалось даже лестницы перестали двигаться. — Двадцать?.. — прошептал Рон. — Я не повторяю дважды, мистер Уизли, — отрезал Снейп. Он чуть задержал взгляд на Гренории. — Ваш зачёт по зельеварению можно считать закрытым. Хотя… — едва заметная пауза, — я и без того был уверен, что вы бы его сдали. Она кивнула. Сдержанно. Внутри всё странно перевернулось — не от очков. От того, что он признал. И при всех. И при том, что видел её вот так — в чьих-то руках. Снейп скользнул взглядом по Полу ещё раз — слишком долго, чтобы быть случайным. — Постарайтесь впредь выбирать менее… людные места для выражения благодарности, — сухо добавил он. И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл вверх по лестнице. Мантия скользнула за угол, шаги стихли. Повисла пауза. — Он… — Рон моргнул. — Он дал нам очки. За то, что ты оказалась права. Гермиона медленно кивнула. — И зачёт… — пробормотала она, переводя взгляд на Гренорию. — То есть он… — Не докапывайся, — тихо сказал Рон. Пол тихо усмехнулся. — Значит, всё было не зря. Гренория всё ещё чувствовала неловкость. Не из-за объятий. Из-за того, что он это видел. Снейп никогда ничего не комментировал просто так. А если комментировал, значит, было зачем. — Никаких разговоров, — тихо сказала она. — Ты серьёзно? — Рон поднял брови. — Он только что признал, что ты вычислила Пожирателя смерти. Я не уверен, что смогу молчать. Она посмотрела на него. — Рон. — Ладно, ладно… — он поднял руки. — Я просто скажу, что это было «за эссе». Кирилл хмыкнул. — Впечатляющее эссе.