Дикая магия

Утром её разбудил голос Джорджа, громкий и бодрый, как петушиный крик. Он стоял в коридоре, распахнув дверь их спальни, и голос его разносился по всему этажу: — Мама говорит: вставать, завтрак на кухне, а потом она ждёт вас в гостиной. Там в тысячу раз больше докси, чем она думала, и под диваном она нашла большое гнездо с дохлыми шушерами. Гренория села на кровати, щурясь от света, который бил из-за штор. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими, как смола. Она не помнила, когда уснула. Кажется, под утро. — Дохлые шушера! — с энтузиазмом повторил Джордж. — Это вам не просто пыль вытирать, мисс Спеллман! Она хотела ответить что-то резкое, но рот не слушался. Вместо этого она просто кивнула и медленно спустила ноги с кровати. День начинался.Через полчаса Гарри и Рон, быстро одевшись и проглотив завтрак, поднялись на второй этаж. Гренория шла вместе с ними — волосы собраны, рукава закатаны, вид у неё был почти воинственный. Почти. Гостиная встретила их облаками пыли. Длинная продолговатая комната с высоким потолком, грязные серо-зелёные гобелены, болотные шторы, в которых что-то жужжало, словно внутри роились невидимые пчёлы. У всех лица были обмотаны тканью — носы и рты скрыты, глаза прищурены. В руках — большие бутылки с чёрной жидкостью и насадками-распылителями. — Завяжите лица и возьмите пульверизаторы, — велела миссис Уизли. — Это доксицид. В жизни не видела такого засилья паразитов! Чем занимался последние десять лет этот эльф-домовик? Гренория молча повязала ткань, но взгляд её скользнул к Гермионе — та уже готова была вступиться за Кикимера. — Кикимеру много лет, он, наверное, не может… — Ты удивишься, Гермиона, сколько всего Кикимер может, когда хочет, — сухо заметил Сириус, входя с запятнанной кровью сумкой. — Я кормил Клювокрыла. Он бросил сумку на кресло и наклонился к письменному столу с запертой тумбой, который слегка подрагивал. — Почти уверен, что это боггарт, Молли. Но пусть Грюм глянет. Звонок внизу взвыл так же пронзительно, как и накануне. Сириус вылетел из комнаты, вопли миссис Блэк разнеслись по дому. Гренория вздрогнула — не от страха, а от резкости звука. И в этом доме люди живут… — мелькнуло у неё. Когда дверь в гостиную закрылась, миссис Уизли выпрямилась. — Будьте осторожны. Докси кусаются, зубы у них ядовиты. У меня есть противоядие, но лучше не доводить. Гренория кивнула. Она знала о докси больше, чем хотелось бы: их яд иногда использовали в зельеварении — нечасто, но использовали. В очищенном и нейтрализованном виде он входил в состав некоторых нервно-паралитических составов и, в крайне малых дозах, усиливал эффект сонных зелий. В неочищенном — просто гадость. — Внимание… начали! Из складок штор вырвалась первая взрослая докси — с блестящими крылышками, крохотными острыми зубами и чёрным мехом. Гарри сшиб её струёй доксицида. Она оцепенела и глухо стукнулась о ковёр. Гренория поймала вторую почти на лету — меткая струя, короткий взмах рукой, и маленькое тельце уже безвольно падало в ведро. — Фред, что ты делаешь? — резко спросила миссис Уизли. Фред держал докси двумя пальцами, та ещё дёргалась. — Сию секунду! — весело отозвался он, прыснул на неё и, когда мать отвернулась, подмигнул Гарри… и сунул докси в карман. Гренория это заметила. Разумеется. Она опустила пульверизатор и медленно повернула голову. — Даже не думайте, — сквозь ткань прозвучало приглушённо, но очень ясно. — Что? — невинно спросил Джордж, парализуя сразу двух докси. — Вы же хотите их яд, — сухо сказала она. — Для своих… кулинарных подвигов. Фред изобразил оскорблённое удивление. — Мы? Использовать яд маленького милого паразита? Как ты могла о нас так подумать? — Фред, — она посмотрела на карман его мантии. — Если ты сейчас не вытащишь её оттуда, она оттает, очнётся и укусит тебя. А я, возможно, подумаю, стоит ли давать тебе противоядие сразу. Рон фыркнул. Гарри с интересом наблюдал. Фред театрально вздохнул и вынул из кармана оцепеневшую докси. — Ладно, ладно. Но чисто гипотетически, — тихо добавил Джордж, — их яд можно как-то использовать? Гренория на секунду задумалась — не из желания помочь, а по привычке всё раскладывать по полочкам. — В очищенном виде — да. В некоторых составах. Но вы не умеете его очищать. И, — она прищурилась, — если вы попытаетесь варить что-то без стабилизатора, получите либо бессмысленную кашу, либо паралич лица. — Паралич лица? — заинтересованно переспросил Фред. — Звучит многообещающе. — Временно, — холодно уточнила она. — И крайне болезненно. — О, — сказал Джордж. — Значит, идеально для Забастовочных завтраков. — Что такое Забастовочные завтраки? — пробормотал Гарри, придвигаясь ближе. Фред оживился. — Это, мой дорогой, гениальный набор кондитерских изделий, позволяющих симулировать разнообразные недомогания: рвоту, обморок, лихорадку — всё для того, чтобы культурно покинуть урок. — А потом съедаешь вторую половину конфеты и выздоравливаешь, — добавил Джордж. Гренория закатила глаза. — Вы оба закончите либо в Мунго, либо в Азкабане. И я не уверена, что знаю, где будет спокойнее. — Мы воспринимаем это как благословение, — торжественно ответил Фред. — Если вам так нужен яд докси, — добавила она уже тише, — хотя бы не храните их живыми. Соберите аккуратно, высушите, извлеките железы… и не смейте делать это в “Норе”. — Слышишь, Джордж? — прошептал Фред. — Она нас консультирует. — Королева подземелий одобряет тёмную кулинарию, — так же тихо ответил Джордж. Гренория метнула в него взгляд, от которого даже через ткань стало ясно: ещё одно слово — и кто-то получит пульверизатором в лицо. Но уголок её глаз всё-таки дрогнул. И докси тем временем продолжали сыпаться из штор, а чёрная жидкость летела струями, и в ведре уже копошилась куча парализованных крылышек. Дом №12 на площади Гриммо становился немного чище. И немного опаснее — если учесть, что у Фреда в кармане всё-таки что-то осталось. — Что такое Забастовочные завтраки? — тихо спросила Гренория, придвигаясь ближе к Джорджу, пока миссис Уизли сосредоточенно обрабатывала особенно зловредный участок штор. — Сладости, от которых заболеваешь, — прошептал Джордж, косясь на спину матери. — Не по-настоящему, но достаточно убедительно, чтобы тебя отпустили с урока. Мы с Фредом этим летом их до ума доводили. Конфеты о двух концах, с цветовой кодировкой. Съедаешь оранжевую половинку Блевального батончика — тебя рвёт. А когда уже направляешься в больничное крыло, глотаешь тёмно-красную… — …и ты снова здоров, бодр и свободен от двойного урока по истории магии, — вполголоса подхватил Фред, одновременно подбирая с пола парализованных докси. — Так мы это формулируем в рекламе. Правда, есть нюанс: пока что нашим испытуемым трудно приостановить рвоту ровно на то время, которое нужно, чтобы проглотить тёмно-красную половину. — Испытуемым? — переспросил Гарри. — Нам самим, — охотно признался Фред. — Джордж тестировал Обморочные орешки, а Кровопролитные конфеты, вызывающие носовое кровотечение, пробовали оба. — Мама решила, что у нас была дуэль, — добавил Джордж. Гренория медленно опустила пульверизатор. — Покажите. Оба близнеца замерли. — Что показать? — осторожно уточнил Фред. — Ваше зелье. Или основу. Если вы используете раздражающие компоненты без стабилизатора, неудивительно, что не можете остановить эффект вовремя. — Ты предлагаешь… консультацию? — изумился Джордж. — Я предлагаю вам не отравить самих себя, — сухо ответила она. — И не довести до того, чтобы мадам Помфри начала узнавать вас по шагам. Фред переглянулся с Джорджем. — Видишь, — шепнул он, — Королева подземелий не так уж бездушна. Гренория бросила в него взгляд поверх повязки. — Ещё слово — и я проверю на тебе паралич от неочищенного яда докси. — Записал, — весело сказал Фред. — Значит, идея магазина не умерла? — тихо спросил Гарри, делая вид, что поправляет насадку на бутылке. — Пока что у нас нет помещения, — ответил Фред, понижая голос: миссис Уизли как раз вытирала лоб краем повязки. — Принимаем заказы по почте. На прошлой неделе дали рекламу в «Ежедневном пророке». — Всё благодаря тебе, друг, — добавил Джордж. — Но мама не в курсе. Она перестала читать «Пророк» — слишком много лжи про тебя и Дамблдора. Гренория на мгновение замерла, но ничего не сказала. Только сильнее сжала пульверизатор. Дедоксикация штор заняла почти всё утро. К полудню тяжёлые бархатные полотнища повисли влажными, в комнате больше не жужжало, а на полу стояли ведро с парализованными докси и таз с их чёрными яйцами. Живоглот подозрительно обнюхивал добычу. Фред и Джордж смотрели на ведро с таким выражением, будто это была рождественская корзина с подарками. — Даже не думайте, — негромко сказала Гренория, перехватив их взгляды. — Яд докси используется в зельеварении, но только после очистки и стабилизации. В сыром виде — это просто способ провести неделю с распухшим лицом. — А если совсем чуть-чуть? — мечтательно спросил Джордж. — Тогда у вас будет совсем чуть-чуть паралича мышц горла, — отрезала она. — И я лично не стану объяснять миссис Уизли, почему её сын задыхается от собственного эксперимента. — Жестоко, — пробормотал Фред. — Но справедливо. — С этим разберёмся после обеда, — сказала миссис Уизли, указывая на застеклённые шкафчики у камина, битком набитые подозрительными предметами: ржавые кинжалы, когти, свернутая змеиная кожа, потускневшие серебряные шкатулки с надписями на незнакомом языке и хрустальный графин с кровью. Внизу снова резко зазвенел звонок. — Оставайтесь здесь, — твёрдо сказала миссис Уизли, под новые вопли миссис Блэк. — Я принесу вам сандвичи. Она вышла и тщательно закрыла дверь. Все немедленно кинулись к окну. Внизу у входа виднелась растрёпанная рыжеватая макушка и несколько котлов, неустойчиво поставленных один на другой. — Наземникус, — догадалась Гермиона. — Зачем он притащил котлы? — Чтобы спрятать, — мрачно сказал Гарри. — Чем он занимался в тот вечер? Воровал. — Маме это ох как не понравится, — с удовольствием отметил Фред. Дверь внизу открылась, котлы исчезли в доме. Близнецы подкрались к двери комнаты и замерли, прислушиваясь. Фред наклонил голову, прижав ухо к щели, Джордж стоял рядом, не дыша. — Наземникус говорит с Сириусом и Кингсли, — пробормотал Фред. — Ничего толком не разобрать… Может, Удлинитель ушей? — Может, — согласился Джордж. Но в этот момент внизу разразился громовой голос миссис Уизли: — У нас тут не хранилище краденых вещей! — Как я люблю, когда мама кричит не на меня, — сказал Фред с искренним наслаждением, приоткрывая дверь шире. — Крайняя безответственность! — продолжала миссис Уизли. — Как будто у нас мало забот! — Надо её чем-то отвлечь, — задумчиво сказал Джордж. — А то раскочегарится на полдня. Крики утонули в новых воплях портретов. И тут в приоткрытую дверь протиснулся эльф-домовик. Он был почти голый, в грязной набедренной повязке. Старый, кожа обвисшая, уши с седыми волосками, водянистые глаза с краснотой и длинный мясистый нос, напоминающий свиное рыльце. Он двигался медленно, шаркая, будто каждый шаг давался ему с трудом, но в его походке было что-то привычное — он знал этот дом лучше, чем кто-либо из них. Гренория выпрямилась первой. Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и когда эльф вошёл, её пальцы перестали теребить край мантии. — Кикимер, — тихо сказала она. Дом снова становился громче. И беспокойнее. Эльф не обратил на Гарри и остальных ровно никакого внимания. Сгорбившись и словно их не замечая, он прошаркал к дальнему концу комнаты, бормоча себе под нос хриплым, лягушачьим голосом: — Воняет на весь дом… ворюга в придачу… мерзкая старая осквернительница рода со своими пащенками… дом моей госпожи опоганили… ох, бедная моя госпожа… Девушка застыла. Она не привыкла к такому. В поместье Дамблдора эльфы не шипели о «чистоте рода», не плевались словами. Они могли быть строгими, могли быть старомодными, но не злыми. И уж точно не пропитанными ядом, который сочился из каждого слова. — Здорово, Кикимер, — громко сказал Фред. Эльф остановился и отвесил поклон. Движение было механическим, пустым. — Кикимер не видел молодого господина… — Поганый пащенок осквернительницы рода, — добавил он почти отчётливо, не меняя тона. Гренория медленно выдохнула. Так вот каким становится эльф, если его воспитывает портрет фанатичной ведьмы. Если его кормят ненавистью вместо еды. — Что-что? — переспросил Джордж. — Кикимер ничего не сказал, — отозвался тот и поклонился снова. — А вот и братец… урод мерзопакостный… Рон и Джинни вспыхнули. — Не смей называть её грязнокровкой! — резко сказал Рон, когда Кикимер дошёл до Гермионы. Гренория шагнула чуть вперёд. Спокойно. Без крика. Она не повысила голоса, не сделала резкого движения. Просто встала так, чтобы эльф её заметил. — В поместье моего дедушки, — тихо произнесла она, — за такие слова эльфу просто бы напомнили, что честь дома начинается с уважения. Кикимер повернул к ней свои бледные, выцветшие глаза. В них не было страха. Только злоба и древняя, въевшаяся в кости преданность — преданность не дому, а его тёмной, мёртвой части. — Госпожа не знает, о чём говорит, — пробормотал он. — Благороднейший и древнейший род Блэков… — Благороднейший и грязнейший, — холодно перебил Сириус, появляясь в дверях. Гренория невольно посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к косяку, и в его лице было что-то усталое и жёсткое одновременно. Она смотрела на Сириуса, потом снова на эльфа. Контраст был болезненным. У Дамблдора эльфы служили дому. Здесь эльф служил памяти ненависти. Кикимер продолжал бормотать про гобелен и «чистоту крови». Сириус отрезал резко, устало, с раздражением человека, который устал воевать с прошлым, но не может остановиться. Гренория слушала молча. Она смотрела на Кикимера, на его обвисшую кожу, на его злые, выцветшие глаза, и думала о том, что дедушка никогда не позволил бы дому жить прошлым. Он бы просто изменил его. Он бы нашёл способ. Когда Кикимер, шаркая, вышел, всё ещё шипя о «предателе рода», в комнате повисла неловкая тишина. Слышно было, как внизу хлопнула дверь, как где-то залаял пёс, как затихли последние шаги эльфа. — Слишком долго был один, — сказал Сириус. Гренория тихо добавила: — Одиночество не делает злым. Его делает то, чему тебя учили. Сириус бросил на неё короткий взгляд — внимательный, чуть удивлённый. Потом подошёл к гобелену, висевшему на стене. Его пальцы коснулись вышитых нитей, и он замер, глядя на переплетение имён. В комнате стало тихо, девушка осталась стоять у окна. После ужина в коридоре всё ещё пахло доксицидом — резким, химическим, въевшимся в старые обои. Портрет миссис Блэк был занавешен тяжёлой шторой, из-за которой иногда прорывались приглушённые всхлипы и проклятия, но они уже не пугали, скорее раздражали, как заевшая пластинка. В гостиной, где днём воевали с паразитами, теперь царил странный рабочий беспорядок. На столе лежали пергаменты, карандаши, какие-то коробочки, аккуратно подписанные баночки и несколько подозрительно ярких карамелек, которые близнецы то и дело подбрасывали в воздух, проверяя, не взорвутся ли они от трения. Горело всего несколько свечей, и свет от них ложился мягкими жёлтыми пятнами на разложенные расчёты. Фред и Джордж устроились на полу, словно штаб алхимиков. Между ними были разложены листы, исписанные мелким, торопливым почерком, с кучей помарок и стрелок. Гренория сидела между ними, подобрав под себя ноги, волосы собраны небрежно, рукава закатаны. — Так, королева подземелий, — торжественно объявил Фред, протягивая ей пергамент с расчётами, — если вот это заменить на настой полыни, будет меньше спазмов или больше? — Больше, — машинально ответила Гренория, уже вчитываясь в строчки. — И они будут длиннее. Вам же нужно контролируемое действие, а не магический катаклизм в желудке. Джордж довольно хмыкнул и сделал пометку на полях. Она говорила спокойно, быстро, уверенно. Делала пометки, исправляла пропорции, перечёркивала избыточные компоненты, возвращала листы обратно с краткими, ёмкими замечаниями. Пальцы её двигались легко, без напряжения. Снаружи казалось — она полностью увлечена. И она действительно старалась. Не думать. Ни о поместье. Ни о том, как дедушка смотрел на неё утром — тем особенным взглядом, в котором были и вопросы, и ответы, которые она не хотела слышать. Ни о том, что Снейп был здесь днём и даже не заглянул. — Слушай, — Джордж наклонился ближе, отодвигая коробку с карамельками, — а если в Обморочные орешки добавить каплю вытяжки из докси? Теоретически это усилит эффект. Гренория подняла глаза. Свечи отразились в них двумя жёлтыми точками. — Теоретически вы получите судороги, а не обморок. Доксиный яд — нейротоксин. Его используют в некоторых парализующих составах, но в очень очищенном виде. И не в конфетах. Фред восхищённо присвистнул, откладывая в сторону очередную баночку. — Значит, всё-таки зелье? — Очищенное, — спокойно повторила она. — И с буфером. И с противоядием под рукой. И точно не для школьного перекуса. — Ты не готова тестировать? — невинно уточнил Джордж, придвигаясь ближе. — На себе — нет, — без колебаний сказала она. — Но если нужно разобрать состав, посмотреть баланс, просчитать взаимодействия — я за. Она улыбнулась. Легко. Почти беззаботно. Чисти голову. Работай. Формулы проще мыслей. Фред наблюдал за ней дольше обычного. Не вмешиваясь, не подкалывая — просто смотрел, как она правит их расчёты, как водит пальцем по строчкам, как иногда замирает на секунду, прежде чем что-то зачеркнуть. — Ты сегодня какая-то… — начал он, покручивая в пальцах карамель. — Гениальная? — подсказал Джордж, не поднимая головы. — Задумчивая, — спокойно закончил Фред. Гренория не сразу подняла взгляд. Её палец замер на строчке формулы, потом медленно убрался. — Задумчивая — это преступление? — Нет, — мягче сказал Джордж. — Просто ты обычно язвишь чаще. Она тихо усмехнулась, откладывая пергамент в сторону. — Учту. Буду язвить активнее. Фред не отвёл глаз. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на неё с тем выражением, которое она видела у него редко — когда он решал, стоит ли лезть в чужое пространство или нет. — Всё хорошо? Пауза вышла короткой, но заметной. Слышно было, как за окном скрипнула ветка, как где-то наверху хлопнула дверь. Гренория аккуратно сложила пергаменты в стопку, поправила края. — Всё нормально. Это было сказано слишком ровно. Она не стала смотреть на них. Не стала оправдываться. Не стала добавлять ничего лишнего. Фред кивнул — будто понял больше, чем она сказала. Он потянулся, взял со стола баночку, покрутил её, поставил обратно. — Если что, — произнёс он уже почти серьёзно, — мы не только конфеты варим. Гренория всё же посмотрела на него. На Фреда, на Джорджа, который тоже оторвался от своих записей и смотрел на неё с тем же выражением — спокойным, внимательным, без жалости. И на секунду улыбка стала настоящей. — Спасибо.