Дикая магия

Кухня на площади Гриммо была жаркой и шумной. Огромный стол ломился от блюд — дымящаяся картошка, жареные цыплята, свежий хлеб, пироги, которые миссис Уизли ставила одна за другой, будто готовила армию. Миссис Уизли суетилась у плиты, Тонкс что-то опрокидывала, Люпин тихо переговаривался с Биллом. Сириус стоял у камина, раздражённо размахивая руками, его голос то и дело взлетал выше общего гула. Гренория села ближе к середине стола — не рядом с Гарри, но и не слишком далеко. Она видела, как он напряжён. Плечи жёсткие, застывшие. Лицо бледнее обычного, под глазами залегли тени, и он почти не притрагивался к еде. Он пытался держаться спокойно, но в нём всё равно что-то дрожало — как тонкая струна, которую натянули слишком сильно. Разговор сначала шёл обычный — о доме, о Кикимере, о замках на двери, о том, сколько ещё предстоит перебрать, чтобы избавиться от тёмных артефактов. Потом неизбежно перешёл к слушанию. — Министерство хочет показать пример, — тихо сказал Люпин. Он сидел на краю стула, сцепив пальцы, и говорил спокойно, как всегда, но в его голосе чувствовалась та же тревога, что у всех. — Им нужно продемонстрировать контроль. — Контроль? — резко бросил Сириус. — Они боятся. Вот и всё. — Они будут давить на формальности, — добавил Билл, откладывая вилку. — Нарушение Статута, использование магии вне школы… Гренория почувствовала, как пальцы сами собой сжались вокруг вилки. Гарри молчал. Он смотрел в тарелку так, будто слышал разговор сквозь воду. Она знала этот взгляд. С виду — спокойный. На деле — всё проходит мимо, потому что внутри слишком громко. — Дамблдор выступит, — сказал Люпин. — Это важно. — Если Фадж даст ему слово, — мрачно добавил Сириус. Девушка слушала, но слова распадались. Сильнее… спокойнее… Перед глазами вдруг всплыло другое — тёмная мантия, чёткая линия плеч, его голос в коридоре. «Вы стали рассеяннее.» Она моргнула и заставила себя вернуться к столу. Гарри. Это о Гарри сейчас речь. Она должна думать о Гарри. — Его не исключат, — неожиданно сказала она вслух, и несколько человек повернулись к ней. — Это была самооборона. Даже по букве закона. Голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала. Люпин кивнул: — Верно. Но Министерство сейчас не столько про закон. Гарри поднял на неё взгляд. На секунду их глаза встретились. В его взгляде было что-то усталое… и благодарное. И ей стало стыдно. Потому что даже сейчас, сидя за этим столом, переживая за него — где-то глубоко внутри она снова вспомнила, как Снейп выглядел сегодня. Как стоял. Как не смотрел на неё. Она заставила себя сосредоточиться на разговоре. — Если они попытаются использовать статьи, — сказала Гермиона, — это абсурд. «Пророк» не может быть основанием… — Может, если нужно общественное мнение, — перебил Билл. — Общественное мнение формируется, — негромко произнёс Люпин. Сириус резко ударил ладонью по столу: — Пусть только попробуют тронуть его. Гарри дёрнулся, словно от звука. Гренория видела это. Видела, как ему тяжело быть центром этого обсуждения. Как он хочет, чтобы это закончилось. Она наклонилась к нему чуть ближе и тихо сказала: — Ты справишься. Он едва заметно кивнул. И снова опустил взгляд. Разговор продолжался — о свидетелях, о процедуре, о возможных уловках Фаджа. Голоса накладывались друг на друга, становились громче, резче. Сириус всё чаще перебивал, миссис Уизли нервно поправляла скатерть, Люпин пытался удерживать баланс. Но Гренория всё чаще ловила себя на том, что слышит не всё. Что мысли ускользают. Вы стали рассеяннее. Она раздражённо сжала губы. Это не из-за него. Это из-за ситуации. Из-за напряжения. Из-за лета. Из-за… всего. Она повторила это себе несколько раз. Но образ в тёмной мантии упрямо возвращался. И это начинало пугать. Потому что она правда переживала за Гарри. Правда. И всё равно — внутри будто появилось второе измерение, в котором её мысли жили собственной жизнью. Она сама не заметила, как внутри что-то начало клокотать. Слова расплывались. Фразы проходили мимо. В голове стояла одна мысль — раздражающая, липкая: Он не ест здесь. Никогда. Почему? И тут же — злость на себя. Это вообще сейчас важно? Она даже не поняла, когда в ладонях стало жарко. Чашка перед ней тихо задрожала. — Грен… — Рон напротив прищурился. Она не слышала. Вода в пустой чашке поднялась сама собой — тонкой прозрачной струёй, будто кто-то невидимый переливал её из воздуха. За секунду она заполнила чашку доверху… и продолжила подниматься. — Гренория! — уже громче. Вода перелилась через край. Тонкая прозрачная дорожка побежала по столу, к тарелкам, к скатерти, к краю, где сидел Гарри. — Ой! Она моргнула. Мир вернулся. — Я… — она резко выдохнула, отодвигая чашку. Рон быстро подтянул её к себе, чтобы вода не дошла до Гарри. Миссис Уизли уже поднималась со своего места. — Ничего, ничего, — мягко сказала она, взмахнув палочкой. Скатерть мгновенно высохла, вода исчезла, будто её и не было. — Бывает. — Простите, — коротко сказала Гренория. Слишком коротко. Она опустила взгляд в стол. Возьми себя в руки. В этот момент Люпин, наблюдавший за ней краем глаза, едва заметно смягчил выражение лица. Его взгляд скользнул по её рукам, сжатым под столом, по напряжённой линии плеч — и он ничего не сказал, только отвёл глаза. — Так, — произнесла миссис Уизли, тяжело дыша и всё ещё оглядывая стол в тщетных поисках поддержки, — ну что ж… я вижу, я в меньшинстве. Я только вот что скажу: у Дамблдора наверняка были причины для того, чтобы не позволять Гарри знать слишком много. Я как человек, принимающий интересы Гарри близко к сердцу… — Он не твой сын, — тихо сказал Сириус. — Всё равно что сын! — яростно возразила ему миссис Уизли. — Кто ещё у него есть? — У него есть я! — Так-то оно так, — поджала губы миссис Уизли, — но беда в том, что тебе трудновато было о нём заботиться, пока ты сидел в Азкабане. Сириус начал подниматься со стула. Стул скрипнул, его лицо стало белым от злости. Гренория вздрогнула — от резкости, от напряжения, от того, как всё обострилось. Она не ожидала, что так быстро, так громко. — Молли, из собравшихся за этим столом ты не единственная, кто печётся о Гарри, — резко сказал Люпин. — Сириус, сядь! Нижняя губа миссис Уизли задрожала. Побледневший Сириус медленно опустился обратно на стул, сжав челюсть. — Я думаю, мы должны послушать, что скажет сам Гарри, — продолжал Люпин. — Он уже достаточно большой, чтобы решать за себя. — Я хочу знать, что происходит, — мигом выпалил Гарри. Спеллман невольно подняла на него глаза. Вода на столе уже исчезла. Но ощущение внутри — нет. Она сжала пальцы под столом, чтобы больше ничего не дрогнуло. — Очень хорошо, — сказала миссис Уизли прерывающимся голосом. — Джинни… Рон… Гермиона… Фред… Джордж… Гренория! Немедленно выйдите из кухни. Взрыв негодования ударил по стенам. — Мы совершеннолетние! — разом завопили Фред и Джордж. — Гарри можно, а мне нельзя? — взвыл Рон. — Мама, я хочу послушать! — запротестовала Джинни. — НЕТ! — крикнула миссис Уизли. Гренория на секунду даже позволила себе слабую тень улыбки — слишком уж это было по-семейному. — Гарри так и так всё расскажет нам с Гермионой и Гренорией! — горячо воскликнул Рон. — Ведь расскажешь? А? — неуверенно добавил он, встретившись с Гарри глазами. Гренория, сидевшая чуть поодаль, перевела взгляд с Рона на Гарри. Она знала этот взгляд — упрямый, почти обиженный. И знала, что Рон сейчас балансирует между бравадой и страхом снова оказаться «снаружи», за той самой дверью, за которой будут решать что-то важное без него. На миг Гарри пришла в голову мысль сказать Рону, что не проронит ни слова, пусть почувствует на своей шкуре, что такое сидеть в полной неизвестности. Но стоило им взглянуть друг на друга, как зловредное побуждение улетучилось. — Конечно, расскажу, — пообещал Гарри. Рон с Гермионой просияли. Гренория тоже чуть заметно выдохнула — напряжение в плечах ослабло, и она только сейчас заметила, как сильно была сжата. — Отлично! — крикнула миссис Уизли. — Отлично! Джинни, спать! Джинни ушла, но ушла отнюдь не тихо. Всё время, пока она поднималась по лестнице, были слышны её негодующие жалобы, а когда она двинулась по коридору, к ним добавились душераздирающие вопли миссис Блэк. Портрет орал что-то о «грязнокровках» и «позоре», и его голос разносился по всему дому, заставляя стены дрожать. Люпин поспешил наверх унимать старуху, его шаги быстро застучали по лестнице. Лишь когда Люпин вернулся, закрыл за собой дверь кухни и сел на своё место, Сириус наконец заговорил: — Итак, Гарри, что бы ты хотел узнать? Вздохнув всей грудью, Гарри задал вопрос, который мучил его весь последний месяц: — Где Волан-де-Морт? — спросил он, не обращая внимания на новые корчи при звуке этого имени. — Что он делает? Я пробовал смотреть магловские последние известия, но там тишь да гладь, никаких странных смертей, ничего подозрительного. — А странных смертей пока и не было, — сказал Сириус, — насколько мы знаем… А знаем мы довольно много. — Во всяком случае, больше, чем ОН думает, — вставил Люпин. — Чего это он перестал убивать людей? — спросил Гарри. Гренория невольно сжала пальцы под столом. Вопрос звучал жёстко, почти беспощадно — но она понимала, что Гарри нужен был именно такой, прямой ответ. Не прикрытый, не смягчённый. — Не хочет привлекать к себе внимания, — объяснил Сириус. — Это было бы для него опасно. Видишь ли, его возвращение прошло не совсем так, как он хотел. Он напортачил. — Или, верней, ты подпортил ему игру, — заметил Люпин с довольной ухмылкой. — Как? — не понял он. — Ты не должен был остаться в живых! — сказал Сириус. — Никто, кроме его Пожирателей смерти, не должен был знать, что он снова силён. Но ты всё видел и выжил. — И меньше всего он хотел, чтобы о его возрождении узнал Дамблдор, — добавил Люпин. — Но благодаря тебе Дамблдору всё стало известно немедленно. При имени Дамблдора Гренория машинально выпрямилась. Она слушала внимательнее, впитывая каждое слово. — И как это помогло? — спросил Гарри. — Шутишь, что ли? — вступил в разговор Билл. — Дамблдор — единственный, кого Сам-Знаешь-Кто всегда боялся! — Благодаря тебе Дамблдор заново созвал Орден Феникса всего через час после возрождения Волан-де-Морта, — сказал Сириус. Гренория почувствовала странную смесь гордости и тревоги. Всё происходило слишком быстро, слишком масштабно для кухни старого дома, где пахло пирогами и застарелой пылью. — Так чем же всё-таки этот Орден занимается? — спросил Гарри и поглядел на всех по очереди. — Всеми силами пытается сорвать планы Волан-де-Морта, — ответил Сириус. — Откуда вы знаете, что у него за планы? — быстро спросил Гарри. — У Дамблдора есть кое-какие догадки, — сказал Люпин, — а догадки Дамблдора обычно оказываются близки к истине. Гренория опустила взгляд в стол. Она знала это лучше многих. Знать и молчать — это было частью её жизни задолго до того, как она узнала, что такое Орден. — Ну, и что думает о его планах Дамблдор? — Во-первых, он хочет восстановить своё войско, — сказал Сириус. — В старые дни у него было много кого под началом… Разговор пошёл дальше — о вербовке, о великанах, о Министерстве, о позиции Фаджа. Голоса становились тише, напряжённее, и даже миссис Уизли, стоявшая у двери, перестала ворчать, слушая. Когда Тонкс сказала: — Гарри, ты же видел Корнелиуса Фаджа после возвращения Сам-Знаешь-Кого… Девушка заметила, как Гарри напрягся. Она понимала, насколько его бесит вся эта слепота Министерства, эта наигранная уверенность, что ничего не случилось. — Фадж его боится, — печально сказала Тонкс. — Боится Дамблдора? — не поверил Гарри. — Боится того, на что считает его способным, — объяснил мистер Уизли. — Пока Министерство утверждает, что Волан-де-Морта бояться нечего, очень трудно убеждать людей, что он возродился, — говорил Люпин. — Но вы-то ведь сообщаете людям, да? — спросил Гарри. Члены Ордена невесело улыбнулись. Сириус язвительно ответил про награду за свою голову. Люпин — про оборотня. Тонкс и Артур — про риски в Министерстве. Гренория тихо перевела дыхание. Всё это было куда сложнее, чем казалось со стороны, чем можно было объяснить за одним разговором. — Но если ни один из вас не заявляет открыто… — начал Гарри. — Кто сказал, что ни один? — возразил Сириус. — Из-за чего, по-твоему, у Дамблдора такие неприятности? Дальше — о Международной конфедерации магов, о Визенгамоте, о давлении, о попытках дискредитировать Дамблдора. Слова летели быстро, факты накладывались на факты, и Гренория чувствовала, как голова начинает идти кругом от этого потока информации. — Пока Сам-Знаешь-Кому известно, что Дамблдор на свободе и в курсе его замыслов, он вынужден действовать с оглядкой, — сказал мистер Уизли. Спеллман ощутила холодный ком под рёбрами. Значит, всё держится на нём. На одном человеке, которого пытаются убрать из Визенгамота, лишить должности, заставить замолчать. — Но ведь если Волан-де-Морт пытается вербовать новых Пожирателей смерти, как может его возвращение оставаться тайной? — спросил Гарри. — Он обманывает, околдовывает, шантажирует, — сказал Сириус. Разговор стал ещё тише, напряжённее. Голоса опустились почти до шёпота, и Гренория невольно подалась вперёд. — Что ему нужно, кроме сторонников? — спросил Гарри. Сириус обменялся быстрым взглядом с Люпином. Секунда — и оба отвели глаза. — То, чем он может завладеть только исподтишка. — Некое, скажем так, подобие оружия, — добавил Сириус. Гренория непроизвольно подняла глаза. Оружие? Она не знала, что это может быть, но тон, каким были сказаны эти слова, заставил её внутренне сжаться. — Что за оружие? Страшней, чем заклятие Авада кедавра? — Довольно! — воскликнула миссис Уизли, стоявшая в тени у двери. Она шагнула вперёд, и в её голосе не было прежней мягкости. Гренория вздрогнула. Она совсем забыла, что миссис Уизли здесь. — Я хочу, чтобы вы все немедленно отправились спать… — Я вступлю, я хочу вступить! — быстро сказал Гарри. — Буду драться. — Нет, — сказал Люпин. Его голос был спокойным, но твёрдым. — Мы принимаем только взрослых, совершеннолетних волшебников… Членство сопряжено с опасностями… Гренория внимательно слушала. В её взгляде на мгновение мелькнуло что-то упрямое — она уже была ближе к этим опасностям, чем большинство из них. — Я думаю, Молли права, Сириус. Мы сказали ему достаточно. Сириус легонько пожал плечами, но спорить не стал. Миссис Уизли властно поманила к себе сыновей и Гермиону. Гренория тоже поднялась — медленно, чуть позже остальных. Она не чувствовала поражения. Она чувствовала, что всё только начинается. И это пугало её сильнее любых криков портретов. Миссис Уизли с сумрачным видом пошла за ними наверх. — Все ложитесь немедленно, никаких больше разговоров, — сказала она, когда они добрались до второго этажа. — У нас завтра трудный день. Джинни, скорее всего, уже спит, — добавила она, глядя на Гермиону, — и не вздумай её будить. И ты тоже, Гренория, — миссис Уизли перевела на неё взгляд, — без «ещё минутку». Никаких прогулок по дому ночью, никакого чтения до рассвета. Спать. Гренория открыла было рот — автоматически, по привычке спорить хотя бы внутренне, — но вовремя остановилась. В голосе миссис Уизли было то самое «материнское», от которого спорить казалось неуместным. Она только кивнула, будто это решение и правда далось ей легко. — Спит, как же, — вполголоса проговорил Фред, когда Гермиона пожелала остальным спокойной ночи и они стали подниматься дальше. — Если Джинни сейчас дрыхнет, а не ждёт Гермиону, чтобы она ей всё пересказала, то я флоббер-червь… Джордж тихо фыркнул. Рон бросил на близнецов усталый взгляд, но уголок губ у него всё-таки дёрнулся. Гренория шла чуть позади. Ступени под ногами мягко поскрипывали, дом будто дышал вместе с ними: старый, неприветливый, но живой. Каждая половица знала своё место, каждая дверь — свой скрип, и этот звук тянулся по коридорам, как нитка, связывающая комнаты в одно целое. А у неё в голове — слишком много всего, и ни на что не хватает места. На третьем этаже миссис Уизли остановилась и распахнула дверь спальни. — Ну, Рон и Гарри, всего хорошего, — сказала она, открывая им дверь. — Марш в постель. И без разговоров. — Спокойной ночи, — попрощались Гарри и Рон с близнецами. — Приятных снов, — подмигнул Фред. Гренория чуть задержалась на площадке — на секунду. Вроде бы ничего: обычная лестница, обычные двери, обычные «спокойной ночи». Но внутри у неё всё ещё стоял стол, голоса, слово «оружие» — и то, как оно повисло в воздухе, будто его нельзя даже произносить. Миссис Уизли заметила эту паузу сразу. — Гренория, — мягко, но без вариантов сказала она. — Идём. Комната, которую ей выделили, встретила тишиной. Тишиной такой, что она сперва даже не поверила: после кухни, после голосов, после портретов — тишина казалась ненастоящей, притворной. Окно было плотно закрыто, шторы чуть приоткрыты, и лунный свет ложился узкой полосой на пол, разрезая комнату на свет и тень. Она закрыла за собой дверь — осторожно, без щелчка, как просили. И вот тут, когда наконец стало тихо, мысли хлынули так резко, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Дамблдор… Слова Люпина — «догадки Дамблдора обычно близки к истине» — крутились в голове, как заклинание, которое повторяешь, чтобы не забыть. И всё равно это не объясняло главного. Кто он ей, на самом деле? Она знала формально: дедушка. «Дедушка» — слово, которое должно было означать семейные истории, тёплые привычки, какие-то глупые, но милые совпадения вроде одинаковой любви к лимонным долькам. Но у неё не было ни историй, ни привычек, ни даже нормальных воспоминаний. Только факты, обрывки, чужие объяснения. И бабушка. Гренория вдруг поймала себя на том, что знает только как её зовут. Не знала, как она смеялась. Как выглядели её руки. Чем пахли её волосы. Жила ли она вообще была когда-нибудь рядом с Дамблдором — в её собственном мире, а не в чужих красивых легендах. Почему я этого не знаю? И почему он — знает всё. Он знает, где должен быть Гарри. Знает, что будет дальше, хотя не говорит этого вслух. Знает, как давить на Министерство, как удерживать людей, как в самый нужный момент остановить разговор одним словом. Знает, что опасно, а что «пока ещё можно». Знает то, что нельзя произносить при детях, и то, что нельзя доверять письмам. Он будто смотрит на мир с высоты, где уже видно, куда упадут фигуры, ещё до того, как их толкнут. А она? Она в этот момент — подросток в чужом доме, в чужой тишине, с чужими заботами взрослых людей, которые спорят о войне, пока она пытается понять, кто вообще её семья. Если он мне дедушка… где он был раньше? Почему я знаю о нём меньше, чем о половине учителей в школе? Гренория села на край кровати и медленно сняла обувь. Пальцы дрожали — не от страха даже, а от какой-то злой усталости, когда слишком много вопросов, а отвечать некому. Она попыталась придумать простое объяснение. Самое безопасное. Он великий волшебник. Ему нельзя было… он был занят… он спасал мир… Мысль звучала правильно — как из книжки. Но внутри она не держалась. Потому что «великий волшебник» не объяснял пустоты там, где должно было быть «семья». И ещё одно цеплялось, липло к сознанию упрямо и неприятно — совсем не к месту. Она вспомнила, как в коридоре мелькнули чёрные волосы и крючковатый профиль. Снейп. И от этого воспоминания стало совсем глупо: не про войну, не про Орден, не про Министерство — про то, как у неё сбилось дыхание, будто она не имела на это права. Как будто тело отреагировало быстрее головы. Гренория резко мотнула головой, будто могла вытряхнуть мысль. Он педагог. Просто педагог. Она упрямо повторила это про себя, как заклинание на устойчивость. Но тишина комнаты не спорила и не соглашалась. Она просто оставляла её одну — со всеми вопросами разом.