Дикая магия

Последующие дни Гарри волей-неволей заметил, что один из обитателей дома номер двенадцать на площади Гриммо вовсе не разделяет общего оживления по поводу его скорого возвращения в Хогвартс. Сириус старался. В тот вечер он сиял, крепко стиснул Гарри руку, даже рассмеялся вместе с близнецами. Но уже на следующий день в нём будто что-то погасло. Он стал резче, тише, чаще запирался в комнате матери с Клювокрылом. На ужинах говорил мало, смотрел в стол или в огонь, и от этого в кухне делалось холоднее, даже когда миссис Уизли ставила на стол горячие блюда. Его смех, ещё вчера такой живой, теперь звучал глухо, а взгляд часто уходил куда-то в сторону, за окно, за стены, туда, где было пусто. Гренория заметила это почти сразу. Она ничего не говорила — но стала чаще задерживаться на кухне, будто случайно. Иногда поднималась наверх якобы за книгой и возвращалась позже, с задумчивым выражением лица. Она слишком хорошо знала, как выглядит человек, которому тесно в собственной голове. Она видела это в зеркале достаточно часто. Через несколько дней Гарри всё-таки поделился своими ощущениями с Роном, Гермионой и Гренорией. Они вчетвером оттирали заплесневелый буфет на четвёртом этаже. Воздух пах сыростью и уксусом, тряпки были холодными и липкими, и плесень никак не сдавалась. — Только не вздумай винить в этом себя! — резко сказала Гермиона, с силой проводя щёткой по дереву. — Твоё место — в Хогвартсе. И Сириус прекрасно это знает. Я лично считаю, что он ведёт себя как эгоист. — Ты слишком к нему строга, — хмуро заметил Рон, ковыряя приставший к пальцу кусок плесени. — Представь, что тебе самой пришлось бы торчать тут в одиночестве. — Не в одиночестве! Здесь штаб-квартира Ордена! Гренория, молча выжимая тряпку, наконец заговорила. Она не подняла головы, пальцы её методично отжимали воду, и голос звучал ровно, будто она комментировала что-то давно известное. — Быть среди людей и быть не одному — разные вещи. Трое повернулись к ней. Она пожала плечами, будто сказала что-то совершенно обыденное. — Когда долго живёшь в изоляции, — продолжила она спокойным голосом, — мир начинает казаться меньше. И любой, кто приносит движение, становится… якорем. Гарри нахмурился. Он перестал тереть свою секцию буфета и смотрел на неё с тем выражением, которое появлялось у него, когда он чувствовал, что правда где-то рядом, но не мог её ухватить. — Ты думаешь, он хотел, чтобы меня исключили? — Нет, — твёрдо сказала она. — Он хотел, чтобы ты был рядом. Это не одно и то же. Гермиона вздохнула, откладывая щётку. — Иногда я думаю, что миссис Уизли права. Он путает тебя с твоим отцом. — По-твоему, он что, чокнутый? — вспыхнул Гарри. — Нет, — спокойно ответила Гренория раньше Гермионы. — По-моему, он просто боится снова остаться один. Это прозвучало так просто, что спорить стало невозможно. Гарри опустил взгляд. Рон замер с тряпкой в руке. Гермиона прикусила губу. В этот момент в комнату вошла миссис Уизли. — Ещё не закончили? — спросила она, заглядывая в буфет. — А я-то думал, ты пришла объявить перерыв, — проворчал Рон, возвращаясь к работе. — Мы с тех пор, как здесь живём, больше плесени видели, чем профессор Спраут за жизнь. — Вы сами говорили, что хотите помогать Ордену, — строго напомнила миссис Уизли, но в её голосе слышалась усталость. Когда она ушла, Рон буркнул, оглядывая свои руки: — Я чувствую себя эльфом-домовиком. — Что ж, если ты понял, какая у них жизнь, может, начнёшь активнее бороться за их права! — оживилась Гермиона. Её глаза загорелись знакомым огнём. — Между прочим, — добавила она, — у меня идея… Рон закатил глаза так, что стало слышно. Гренория тихо усмехнулась. Она выжала тряпку, повесила её на край буфета и посмотрела на Гермиону с той особенной полуулыбкой, которая появлялась у неё, когда она видела что-то одновременно смешное и понятное. — Гермиона, — мягко сказала она, — если ты начнёшь брать деньги за уборку гостиной, близнецы немедленно превратят это в рекламную акцию. — Вот! — оживился Рон. — Хоть кто-то меня понимает! Но Гренория уже снова замолчала. Она оттирала тёмное пятно на внутренней стенке буфета и думала не о плесени. Сириус. Гарри. Дом, который держит людей, словно клетка. Она чувствовала это на себе — когда стены становятся слишком близкими, когда тишина начинает давить, когда каждый день похож на предыдущий, и некуда выйти, некуда убежать, даже если ты свободен. Гарри не сводил с неё взгляда. — Ты считаешь, он останется здесь? — спросил он тихо. Она не ответила сразу. Закончила с пятном, отступила на шаг, оценивая работу. — Не знаю, — сказала наконец. — Но если он решит, что здесь его место — он останется. И будет ждать. — Чего? — Того, что его кто-то позовёт. Чем ближе был конец каникул, тем чаще Гарри ловил себя на том, что мысленно уже шагает по каменным коридорам Хогвартса. Ему хотелось увидеть Хагрида, выйти на поле для квиддича, даже пройтись к теплицам на травологии. Любая мелочь казалась подарком по сравнению с пыльным, затхлым домом на площади Гриммо, где половина шкафов так и оставалась нераспечатанной, а из тёмных углов время от времени раздавались хриплые оскорбления Кикимера. Гренория тоже считала дни — но по-своему. В Хогвартсе было проще. Там всё было расставлено по полкам: уроки, правила, занятия. Там можно было спрятаться за дисциплиной. Здесь же — слишком много мыслей, слишком много тишины между ними, слишком много вопросов, на которые не было ответов. В последний день каникул Гарри сметал со шкафа помёт Букли, когда в спальню вошёл Рон с двумя конвертами. — Списки учебников, — объявил он, бросая один из них на кровать Гарри. — Я уж думал, они забыли. Гарри, стоя на стуле, швырнул пакет с мусором в корзину — та проглотила его и громко рыгнула, будто недовольная таким лёгким угощением. Он спрыгнул вниз, разорвал конверт и пробежал глазами пергамент. — Новых всего две, — сказал он. — «Общая теория заклинаний» и «Теория защитной магии» Слинкхарда. Хлоп! Хлоп! Фред и Джордж материализовались рядом с такой внезапностью, что Букля испуганно взметнулась под потолок. — Интересно, кто вставил Слинкхарда? — протянул Фред, заглядывая через плечо Гарри. — Значит, нашли нового преподавателя по защите, — добавил Джордж, и в его голосе слышалось что-то между любопытством и скептицизмом. Разговор оборвался, когда они заметили выражение лица Рона. Тот стоял посреди комнаты с приоткрытым ртом, глядя на свой пергамент так, будто тот был написан на неизвестном языке. — Что с тобой? — спросил Фред. Рон поднял письмо. Фред заглянул через плечо, и его глаза округлились. — Староста? — выдохнул он. Джордж выхватил конверт у брата, перевернул его, и на ладонь ему упал ало-золотой значок. Он лежал на его руке, тускло поблёскивая, будто проверяя, не ошибка ли это. — Не может быть. — Ошибка, — заявил Фред с уверенностью человека, который только что увидел невозможное. — Никто в здравом уме… Оба близнеца одновременно повернулись к Гарри. В их взглядах читалось одно: они были уверены, что значок должен был достаться ему. — Мы были уверены, что это ты! — возмущённо сказал Фред. — Турнир выиграл, мир спасал, — добавил Джордж, разводя руками. Гренория, стоявшая у окна, тихо усмехнулась. Она оторвалась от подоконника, на который опиралась, и посмотрела на близнецов с той особенной полуулыбкой, которая появлялась у неё, когда она видела что-то одновременно смешное и очевидное. — Мир он спасал, — повторила она. — А старосты должны ещё и отчёты писать. Близнецы переглянулись. — Вот! — воскликнул Джордж. — Наконец-то разумный человек! Рон всё ещё смотрел на значок так, будто тот мог укусить. Он держал его на раскрытой ладони, и ало-золотой свет отражался на его лице, делая веснушки ещё ярче. Гренория подошла ближе. Её шаги были тихими, но Рон поднял голову раньше, чем она заговорила. — Рон, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза, — это не приговор. Это доверие. Он поднял на неё глаза — растерянные, почти испуганные. Она видела, как он сжимает значок, как пальцы его дрожат. — Ты справишься, — добавила она, чуть тише. Фред фыркнул, пытаясь вернуть разговор в привычное русло: — Представляю мамину реакцию… И в этот момент дверь распахнулась. В комнату влетела Гермиона — щёки горели, глаза сияли, волосы растрепались, будто она бежала по всему дому. Она остановилась на пороге, переводя дыхание, и её взгляд сразу упал на значок в руках Рона. — Рон! — почти вскрикнула она. Потом увидела значок. И замерла. — Ты… ты староста? — Видимо, да, — пробормотал Рон. На секунду повисла пауза. Гермиона смотрела на него, и на её лице сменялись удивление, радость и что-то ещё, чего Гренория не успела разобрать. Потом Гермиона шагнула вперёд и крепко его обняла. Рон замер, не зная, куда девать руки, потом всё же обнял её в ответ. — Это замечательно! Фред застонал, прижимая руки к груди в театральном жесте отчаяния. — Всё, нам конец. Двое старост в одной спальне — это заговор. Гренория наблюдала за этим с лёгкой улыбкой. Радость в комнате была шумной, живой, настоящей. Она наполняла пространство, вытесняя затхлую пыль и молчаливые тревоги последних недель. — Письмо пришло на моё имя, — повторил Рон, всё ещё словно проверяя реальность происходящего. — Я… — Гермиона выглядела совершенно ошеломлённой. Она отступила на шаг, поправила волосы, покраснела. — Ну… здорово! Поздравляю, Рон! Это просто… — Неожиданность, — услужливо подсказал Джордж. — Нет… — Гермиона покраснела ещё сильнее. — Вовсе нет. Рон сделал массу всего… Он действительно… Дверь позади неё распахнулась шире, и в комнату, пятясь, вошла миссис Уизли с охапкой свежевыстиранных мантий. — Списки уже пришли? — спросила она, поворачиваясь к ним лицом. — Да, и новости есть, — сказал Фред. — Рон — староста! — выпалил Джордж. Миссис Уизли выронила мантии. Они упали на пол мягкой горой, но она не заметила. Она смотрела на значок в руках Рона, и её лицо медленно расплывалось в улыбке. — Это… — голос у неё дрогнул. — Рон! Как же я… Она бросилась к нему, обняла так, что он охнул, и расцеловала в обе щёки. — Мой мальчик! Оба мои мальчика — старосты! Перси, и теперь ты! Гренория отошла чуть в сторону, давая им пространство. Она стояла у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрела, как миссис Уизли вытирает глаза, как Гермиона улыбается, как Фред и Джордж наперебой предлагают Рону «протекцию» от «тирании старост». — Это такая семейная традиция, — вытирая глаза, говорила миссис Уизли. — Я всегда знала! Я всегда говорила… — Мам, ты не говорила, — перебил её Фред, но беззлобно. — Молчи! — отмахнулась она. — Гарри, дорогой, а ты что молчишь? Гарри улыбнулся. — Я рад за него. Миссис Уизли тут же снова повернулась к Рону. — Мы должны это отпраздновать! Сегодня же! Я приготовлю… — Мам, это всего лишь значок, — попытался возразить Рон, но его голос утонул в её восторженных планах. Гренория смотрела на это и думала о том, что в этом доме, даже самом мрачном и пыльном, есть вещи, которые не поддаются плесени. Семья. Традиции. Люди, которые обнимают так, будто от этого зависит их жизнь. Она перевела взгляд на Гарри. Он стоял чуть в стороне, улыбался, но в его глазах было что-то — та же самая тень, что и в день слушания. Он был рад за Рона. И всё же… Девушка ничего не сказала. Просто осталась там, где была, и наблюдала, как комната наполняется голосами, смехом, обещаниями праздничного ужина и спорами о том, кто первый сорвёт значок с Рона, чтобы «проверить, не подделка ли». Она улыбнулась. Настоящей улыбкой. Когда миссис Уизли, дрожа от счастья, выскочила из комнаты, а близнецы, поддразнив Рона, исчезли с очередным хлопком, в спальне стало тише. Только Букля нахохленно сидела на шкафу, косясь на дверь, и где-то внизу слышались приглушённые голоса. Гермиона, всё ещё раскрасневшаяся, стояла посреди комнаты, сжимая свой конверт. Она переводила взгляд с дверного проёма, куда выскочил Рон, на Гарри, который отвернулся к чемодану, и, кажется, не знала, что сказать. Рон вылетел следом за матерью — выбирать метлу. И вдруг остались только трое. Гарри не оборачивался. Он слишком сосредоточенно складывал мантии, хотя все они уже были уложены с первой попытки. Пальцы его двигались быстро, механически, и он не поднимал глаз. — Гарри… — осторожно начала Гермиона. — Поздравляю, Гермиона, — сказал он тем самым слишком правильным, почти неестественно тёплым голосом. — Великолепно. Здорово. Классно. Она замерла на секунду, уловив эту фальшь. Её руки опустились, конверт повис в пальцах. — Спасибо… — тихо ответила она. — Можно мне… э… одолжить Буклю? Я хочу написать родителям. — Бери, конечно, — тем же голосом произнёс Гарри. Гренория медленно оторвалась от стены, где стояла, прислонившись плечом к обоям. Она смотрела на Гарри, потом на Гермиону, и в её взгляде было что-то внимательное, но без спешки. — Можешь взять Пузю, — спокойно сказала она. Гермиона обернулась с благодарностью: — Правда? Спасибо, Гренория. Та чуть пожала плечами. — Хотя вряд ли найдёшь её сейчас. Она вечно где-то пропадает с фениксом деда. Такое ощущение, будто считает себя великой огненной птицей. В её голосе скользнула лёгкая усмешка. Она подошла к окну, где Букля сидела, важно нахохлившись, и провела пальцем по её перьям. — Она у тебя свободолюбивая, — заметил Гарри, всё ещё не глядя ни на одну из них. — Она просто не терпит рамок, — тихо ответила Гренория, не оборачиваясь. — В этом мы похожи. Гермиона посмотрела на неё внимательнее — слишком внимательнее, как будто искала в её словах то, что не могла найти в своём конверте. — Я тогда всё-таки возьму Буклю? — осторожно уточнила она. — Конечно, — кивнул Гарри. Гренория погладила сову по голове. — Не засиживайся, — мягко сказала она, будто разговаривала не с птицей, а с живым собеседником. — У нас тут перемены. Букля моргнула жёлтыми глазами, но не сдвинулась с места. Гермиона уже писала записку, быстро и аккуратно, но всё равно украдкой поглядывала на Гарри. Он стоял у чемодана, слишком сосредоточенно складывая мантии, и в комнате висело то самое напряжение, которое бывает, когда все знают, что что-то не так, но никто не решается сказать. — Знаете, — вдруг сказала Гренория, будто между прочим, отходя от окна, — староста — это не награда. Это обязанность. Гарри на секунду замер. Пальцы его застыли на вороте мантии. — И? — И это значит, что вас выбрали не за прошлое, а за то, что вы сможете выдержать будущее. Тишина стала чуть менее тяжёлой. Гермиона осторожно улыбнулась, откладывая записку. — Ты бы тоже справилась, — сказала она. Гренория хмыкнула, поправляя край скатерти на столе. — Мне хватает других титулов. Комната опустела быстро. Гермиона вышла с Буклю, напоследок бросив на Гарри короткий взгляд, в котором были и тревога, и надежда, и что-то ещё, что она не могла выразить словами. За дверью ещё слышались шаги, снизу хлопнула входная дверь — Рон, видимо, всё-таки догнал миссис Уизли. Гренория стояла у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрела на улицу, где уже зажигались фонари. Потом повернулась к Гарри. — Как ты держишься? — спросила она тихо, без обычной своей сдержанной отстранённости. Гарри пожал плечами. Он сел на край кровати и смотрел в пол, на тёмные половицы, которые скрипели при каждом движении. — Нормально. Она смотрела на него внимательно, но без нажима. — Все от тебя чего-то ждут, да? — сказала она вместо следующего вопроса. Он поднял на неё глаза. В них была усталость, которую он прятал весь день. — С первого курса, — коротко ответил он. — Учителя. Министерство. Даже те, кто за меня. Все ждут, что я что-то сделаю. Что я буду… правильным. Смелым. Непоколебимым. Он усмехнулся без радости. Усмешка вышла горькой. — Иногда кажется, что если я просто устану — это кого-то разочарует. Гренория кивнула. — Я это вижу. Он опустил взгляд. Пальцы его сжались на коленях. — Даже когда рядом Рон, Гермиона… когда был Сириус… — он замялся, подбирая слова, — всё равно иногда будто один. Потому что никто не может снять с тебя ожидания. Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него, но не села рядом, давая пространство. — Я понимаю. — У тебя хотя бы есть Дамблдор, — тихо сказал Гарри. — Он… на твоей стороне. Она слабо усмехнулась. — Дамблдор — мой дед. Не родитель. Пауза. Гарри поднял голову. — А родители? — осторожно спросил он. Она посмотрела куда-то мимо него, в окно, где уже сгущались сумерки. — Родители есть. Формально. В жизни — нет. Сначала меня отправили учиться далеко. Потом — к деду. Потом просто… перестали быть частью повседневности. Письма по расписанию не делают человека близким. Она сказала это спокойно, без жалости к себе. Просто факт. — Поэтому не думаю, что у меня что-то проще. Гарри молчал. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — не удивление, а узнавание. — Просто у тебя это видно, — продолжила она. — А у меня — нет. — Ты не выглядишь одинокой, — тихо сказал он. Она чуть улыбнулась. — Потому что я чувствую. Очень. Просто ограничиваю. Он нахмурился. — Ограничиваешь? — Эмоции. Привязанность. Злость. Страх. Радость. Всё. Если я позволю себе не держать это под контролем — последствия могут быть слишком… буквальными. Он понял. Не сразу, но понял. — Ты боишься навредить. — Да. Она смотрела прямо на него. В её глазах не было страха — только честность. — Я не хочу стать бомбой. И не хочу затопить кого-то своей силой. Поэтому держу дистанцию. Даже с вами. Гарри тихо выдохнул. Он откинулся на спинку кровати, и плечи его опустились. — Иногда я бы хотел ничего не чувствовать, — признался он. — Тогда не так больно. — А потом становится пусто, — мягко сказала она. Он кивнул. Несколько секунд они молчали. В комнате было слышно, как за окном проехала машина, как где-то внизу хлопнула дверь. — Тебя изматывает не опасность, — сказала Гренория, — а то, что все от тебя чего-то ждут. И никто не спрашивает, хочешь ли ты быть этим. Он посмотрел на неё удивлённо. — Да. Она опустилась на край стола, опёрлась руками о столешницу. — Ты не обязан всё время соответствовать их версии тебя. Ты можешь устать. Можешь сомневаться. Это не делает тебя слабым. Он чуть усмехнулся. — Скажи это Фаджу. — Я скажу это тебе, — спокойно ответила она. Он помолчал, потом спросил: — А ты? Тебе не тяжело всё время держать себя? Она честно кивнула. — Тяжело. Иногда кажется, что если я позволю себе быть вовлечённой по-настоящему, я перестану быть безопасной. — Ты не опасна, — сказал он. Она посмотрела на него чуть дольше обычного. — Спасибо. Снизу раздался смех Фреда и Джорджа, звонкий, живой, который разбивал тишину на куски. Гренория поднялась. — Просто помни: если вдруг станет слишком много ожиданий — ты не обязан нести их один. Гарри кивнул. Он смотрел на неё, и в его глазах не было больше той отстранённой усталости, что была в начале разговора. — И ты тоже. Она едва заметно улыбнулась. — Постараюсь.