Дикая магия

После возвращения из Косого переулка дом на площади Гриммо словно ожил. Даже пыль, казалось, лежала чуть аккуратнее, а стол на кухне миссис Уизли накрыла так, будто речь шла не просто о старостах, а о маленьком семейном торжестве. Она расставила лучшие тарелки — те, что не принадлежали семейству Блэков, — вытащила из духовки пирог, пахнущий корицей, и даже позволила Фреду с Джорджем повесить над столом самодельный ало-золотой баннер с надписью: «Гриффиндор под надёжной охраной». Рон смущался, Гермиона краснела, но улыбка с её лица не сходила. К ужину, кроме привычных обитателей дома — Сириуса, Люпина и всей семьи Уизли, — приехал и Аластор Грюм. Его появление было заметно сразу: тяжёлые шаги, стук посоха, резкий взгляд волшебного глаза, будто проверяющего стены на наличие невидимых врагов. Даже праздничная атмосфера рядом с ним становилась чуть более собранной. Фред и Джордж притихли ненадолго — из уважения или осторожности — но потом всё равно начали переглядываться, обсуждая, можно ли придумать фейерверк, который не насторожит бывшего мракоборца. Гренория помогала накрывать стол. Она аккуратно расставляла приборы, поправляла скатерть, следила, чтобы всё выглядело ровно и спокойно. Со стороны казалось, что она просто занята делом — привычно, собранно, почти невозмутимо. Но внутри было иначе. Она знала, что Снейпа не будет. И дедушки тоже. Это было логично — Орден, дела, осторожность. Она всё понимала разумом. Но понимание не отменяло чувства пустоты. На мгновение ей даже показалось, что сегодняшний вечер — с шумом, смехом, поздравлениями — как будто немного не для неё. Она поправила бокал, чуть сильнее, чем нужно. Гренория поймала себя на мысли, что надеялась — глупо, по-детски — вдруг он появится. Просто войдёт, как всегда — тихо, чёрный силуэт в дверях, холодный взгляд, который замечает всё. Не появится. И дедушка тоже не приедет. Смешно — дом полный людей, смех, праздник, а внутри ощущение почти сиротское. Будто опять наблюдатель со стороны. Она глубоко вдохнула. Не время. Сегодня — день Рона и Гермионы. Она искренне радовалась за них. И решила, что будет радоваться по-настоящему — хотя бы внешне. Это тоже дисциплина. Дисциплина чувств. Когда все начали собираться за столом, Гренория заняла своё место рядом с Гермионой. Улыбнулась ей — тёпло, искренне. — Я так рада видеть тебя здесь, Аластор, — приветливо сказала миссис Уизли, когда Грозный Глаз скинул с плеч дорожную мантию. — Мы давным-давно ещё хотели тебя попросить: не мог бы ты заглянуть в письменный стол в гостиной и сказать, что там внутри? Мы не решились его открыть — вдруг там что-то действительно скверное. — Конечно, Молли… Ярко-голубой волшебный глаз Грюма крутанулся вверх и замер, уставясь в кухонный потолок. — Гостиная… Стол в углу? Вижу… Да, это боггарт… Хочешь, чтобы я поднялся и разобрался с ним? — Нет-нет, я сама потом, — поспешила миссис Уизли. — Отдохни, выпей. У нас тут маленькое торжество… Уже четвёртый староста в семье! Гренория стояла чуть в стороне, но улыбнулась — искренне, без привычной сдержанности. Она подняла кубок вместе со всеми, глядя на Рона и Гермиону. — Поздравляю, — сказала она тихо, но достаточно отчётливо, чтобы они услышали. — Это правда заслуженно. Рон смутился ещё больше, Гермиона благодарно кивнула. — Староста? — пророкотал Грюм и так внимательно посмотрел на Рона, что тот чуть не поперхнулся. Когда мистер Уизли предложил тост, Гренория тоже подняла свой кубок. — За Рона и Гермиону, — сказала она вместе со всеми, и на этот раз её голос звучал живее. Тонкс засмеялась, рассказывая о том, что её не сделали старостой, Сириус лающе хмыкнул, Люпин мягко добавил своё. Смех пошёл по столу волной. Гренория позволила себе расслабиться. Она даже тихо усмехнулась, когда Тонкс призналась, что не обладает качествами для «хорошего поведения». — Честность — редкое качество, — негромко заметила девушка, обращаясь к Тонкс. — Возможно, его просто не внесли в список требований. Тонкс подмигнула ей, явно оценив реплику. Когда разговор ушёл к метле Рона, она слушала с интересом, задавая уточняющие вопросы — не формально, а по-настоящему вовлечено: — От нуля до семидесяти за десять секунд? Это почти спортивная модель. Ты уже пробовал резкий разворот на ней? Рон просиял — ему явно нравилось, что его слушают не только с иронией. Когда Гермиона заговорила о правах эльфов, Гренория кивнула: — В любом доме всё начинается с отношения к тем, кто служит. Если его строят на унижении, дом рано или поздно треснет. Сказано было спокойно, без назидания. Люпин бросил на неё короткий внимательный взгляд. А потом она незаметно отошла к углу, где Фред, Джордж и Наземникус вели свой шёпот. — Смотрите в оба, — тихо сказала она, прежде чем Гарри успел вмешаться. — У Грюма сегодня слишком бодрый глаз. Фред прищурился. — О, наша стратег подключилась, — усмехнулся он. — Я просто не хочу, чтобы праздник закончился допросом, — ровно ответила Гренория. Наземникус заёрзал. — Ладно-ладно, по-быстрому, — пробормотал он. Пока Гарри стоял у камина рядом с Грюмом, напряжённо слушая его глуховатые наставления о бдительности, Гренория незаметно отступила к стене, туда, где тень от высокого буфета ложилась на пол густой полосой. Она держала кубок, но не пила. Смотрела в пламя, которое металось в камине, отбрасывая жёлтые блики на её лицо, и не участвовала в общем разговоре — слишком сосредоточенно следила за тем, как огонь лижет поленья. — Ты исчезаешь в мыслях, — тихо произнёс рядом знакомый мягкий голос. Люпин стоял чуть сбоку, держа кубок в руке, но тоже не пил. Его лицо было спокойным, внимательным — без давления, без вторжения. Он просто был рядом, и в этом было что-то от их первых разговоров в Хогвартсе, когда она только училась держать свою магию. — Я не исчезаю, — так же тихо ответила Гренория. — Я пытаюсь не исчезнуть. Он не стал переспрашивать. Просто ждал, глядя на неё с тем спокойствием, которое она всегда ценила в нём — спокойствием человека, который знает, что не всегда нужно задавать вопросы, чтобы понять. Пауза затянулась. За столом засмеялись близнецы, кто-то громко стукнул кубком, Тонкс что-то рассказывала, жестикулируя. Их разговор тонул в общем шуме, и это было даже хорошо — никто не слышал их тихих голосов. — Профессор… — начала она, затем исправилась: — Ремус. Он чуть улыбнулся. В уголках его глаз собрались морщинки, которые становились заметнее, когда он улыбался по-настоящему. — Слушаю. — Как жить… — она подбирала слова осторожно, будто каждый мог задеть что-то хрупкое. — Как жить эмоционально, если ты понимаешь, что способен… — она не договорила сразу, вздохнула, — …причинить слишком много вреда. Слишком легко. Люпин не отвёл взгляда. Его лицо оставалось спокойным, но она видела, как он слушает — всем собой, без спешки. — Ты боишься своей силы? — Я боюсь себя, — честно сказала она. — Боюсь, что если позволю себе злость — могу навредить. Если позволю радость — могу потерять контроль. Если позволю… — она запнулась, и пальцы её сильнее сжали кубок, — …что-то большее — это может стать опасным. Он кивнул, принимая это без удивления. Без жалости. — Ты думаешь, эмоции делают тебя менее безопасной? — Я думаю, что эмоции делают меня непредсказуемой. Люпин сделал шаг ближе, но так, чтобы их разговор оставался только их. За его спиной кто-то громко спросил про метлу, и разговор за столом на мгновение перекрыл их голоса. — Когда я был ребёнком, — сказал он негромко, — я тоже боялся себя. Не просто своей силы — своего существования. Мне казалось, что если я позволю себе дружбу, привязанность… я подвергну людей опасности. Она подняла на него взгляд. В её глазах было что-то новое — не удивление, а узнавание. — И как вы… живёте с этим? Он усмехнулся почти незаметно. — Не идеально. Иногда — с ошибками. Иногда — с чувством вины. Но я понял одну вещь: если ты пытаешься выжечь из себя эмоции, чтобы стать безопасным, ты становишься не безопасным — ты становишься пустым. Гренория чуть сжала пальцы на кубке. По стеклу пробежала тонкая трещина — она заметила это краем глаза и тут же расслабила руку. — Пустота хотя бы никого не убьёт. — Пустота убивает иначе, — мягко сказал он. — Она лишает тебя причины быть человеком. Она молчала. Смотрела на огонь, который метался в камине, и в этом пламени ей виделось что-то своё — то, что она держала внутри, не давая вырваться. — Проклятие, — продолжил Люпин, и в его голосе появилась та самая спокойная, усталая мудрость, которая всегда была в нём, — не в том, что я могу причинить вред. Проклятие в том, что я мог бы решить не чувствовать, чтобы никому не причинять боли. Тогда я перестал бы быть собой. Пламя отражалось в её глазах, делало их тёплыми, почти золотыми. — Я не хочу быть куклой, — сказала она очень тихо. — Не хочу стать холодной и правильной. Я хочу… — она запнулась, будто признавалась в чём-то запретном, — …веселиться. Иногда злиться. Может быть… когда-нибудь любить. Но если я позволю себе это, я могу стать бомбой. Люпин покачал головой. Движение было медленным, спокойным. — Сила не делает тебя бомбой. Бомбой делает страх перед ней. Она резко посмотрела на него. — Вы не боитесь? Он улыбнулся чуть устало. В этой улыбке было что-то от тех его взглядов, которые она видела в Хогвартсе, когда думала, что он просто наблюдает. — Боюсь. Каждый месяц. Но я не позволяю страху решать, кем мне быть всё остальное время. За их спинами кто-то громко рассмеялся — Фред, скорее всего, — и кто-то ещё подхватил, и смех прокатился по столу волной. Праздник продолжался. Гренория слышала голоса, но они были где-то далеко. — Ты не обязана быть идеальной, — сказал Люпин. — Ты обязана быть честной с собой. Контроль — это не отсутствие чувств. Это умение прожить их, не разрушая мир вокруг. — А если я сорвусь? — Тогда ты будешь учиться. Как и все мы. Она долго смотрела на него, будто проверяя, не утешает ли он её просто из вежливости. Но в его глазах не было жалости. Только спокойная, ровная уверенность. — Вы живёте не как чудовище, — сказала она тихо. — Потому что я решил не быть им, — спокойно ответил Люпин. Пауза стала мягче. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, и этот звук не нарушил тишину между ними, а только подчеркнул её. Гренория медленно кивнула. Пальцы её расслабились, кубок перестал дрожать. — Спасибо… Ремус. — Иди, — он слегка кивнул в сторону стола. — Праздник — это тоже практика. Она позволила себе лёгкую улыбку. — Практика эмоций? — Именно. В доме всё бурлило с самого утра, и среди этого вихря Гренория держалась чуть в стороне — не потому что не спешила, а потому что старалась не задеть никого своей спешкой. Она собиралась быстро и тихо: аккуратно сложенные мантии, перчатки, тонкий футляр с палочкой, тёмная лента для волос. Ни одного лишнего движения. Пальцы двигались ровно, уверенно, и только когда она затягивала ремни чемодана, на секунду замерли — будто вспомнив о чём-то. Когда чемоданы близнецов пролетели по лестнице и с грохотом сбили Джинни, Гренория первой метнулась вниз. Она не вмешивалась в поток упрёков — миссис Уизли и портрет миссис Блэк прекрасно справлялись без неё — но присела рядом с Джинни, проверяя, нет ли серьёзного ушиба. Ладонь легла на плечо, пальцы осторожно надавили, проверяя кость. — Жива? — тихо спросила она. — Почти героически, — простонала Джинни, морщась. Гренория едва заметно усмехнулась и помогла ей подняться. В такие моменты проще всего было не думать — действовать. Когда Гермиона влетела в комнату к Гарри, Гренория уже стояла у двери, с перчатками в руках. Она ждала, прислонившись плечом к косяку, и её лицо было спокойным, собранным. — Всё готово? — спросила она. — Почти, — ответила Гермиона, и её взгляд на мгновение задержался на лице Гренории — будто проверяя, не слишком ли та собрана. В коридоре было шумно, тесно, тревожно. Голоса накладывались друг на друга, кто-то спорил, кто-то торопился, и в этом хаосе каждый искал свою сумку, свою пару, свой выход. Когда миссис Уизли распределяла, кто с кем идёт, Гренорию коротко оглядел Грюм. Его магический глаз вращался быстрее обычного, цепляясь за лица, за углы, за каждую тень. — Мисс… — он хмыкнул. — С вами отдельная договорённость. Она кивнула. Без вопросов. До станции она шла чуть позади основной группы. Сириус в облике пса носился вокруг, его чёрная шерсть мелькала между ног, Гарри смеялся — и Гренория позволила себе эту секунду запомнить: живой, смеющийся, не под прицелом. Она смотрела на него, на Рона, который что-то кричал близнецам, на Гермиону, которая шла рядом с Джинни, и думала о том, что этот шум, эта спешка, эта суета — это тоже жизнь. Та, за которую стоит держаться. Она не торопилась, не нагоняла. Шла своим шагом, и ветер трепал волосы, выбившиеся из-под ленты. На Кингс-Кросс она прошла через барьер одной из последних. Платформа девять и три четверти встретила привычным гулом, паром, запахом угля. Кто-то смеялся, кто-то прощался, кто-то тащил тяжёлые чемоданы, чертыхаясь и налетая на других. И тут, среди толпы, Гренорию догнала миссис Уизли. — Гренория, — сказала она быстро, но уже без суеты. — Ты с ними? — Да, — ответила та. — Со всеми. Миссис Уизли коротко сжала её руку. Не как хозяйка дома — как женщина, которая переживает за каждого ребёнка одинаково. Её пальцы были тёплыми, ладонь сухой, и в этом жесте было что-то такое, от чего у Гренории на секунду защипало в горле. Когда поезд уже готовился к отправлению, Люпин задержал её на секунду. Он стоял чуть поодаль от остальных, засунув руки в карманы поношенной мантии, и выглядел так, будто специально ждал момента, когда они останутся одни. — Помни, — негромко сказал он, — контроль — это не отказ. Она кивнула. — Я помню. В вагоне всё смешалось: прощания, смех, последние указания. Сириус в облике пса на мгновение встал на задние лапы, положив передние Гарри на плечи, и Гарри едва удержался, чтобы не обнять его по-настоящему. Тонкс что-то крикнула из толпы, махнув рукой, и её волосы сегодня были ярко-розовыми, как цветущий вереск. Гренория стояла чуть поодаль, наблюдая. В груди щемило — не из-за отъезда, а из-за того, как легко им удавалось быть вместе. Как они обнимались, не думая о том, кто увидит. Как поправляли друг другу воротники, как перебрасывались короткими фразами, которые не требовали объяснений. Поезд тронулся. Колёса застучали по рельсам, и платформа медленно поплыла назад. Когда платформа стала уплывать, она подняла руку в коротком, почти военном жесте прощания. Люпин ответил едва заметным кивком. В коридоре вагона Фред хлопнул в ладоши и исчез вместе с Джорджем, оставив после себя лёгкий хлопок и запах озона. Гарри предложил искать купе. Рон и Гермиона переглянулись. Рон почесал затылок, Гермиона поправила лямку сумки. — Нам в вагон старост… — призналась Гермиона. Гренория стояла рядом и наблюдала, как на лице Гарри мелькнуло то короткое, почти незаметное чувство — будто его снова отодвинули на шаг в сторону. Не злость. Не обида. Что-то более сложное, то, что она сама слишком хорошо знала. — Понятно, — сказал он. Когда Рон и Гермиона ушли, повисла неловкая пауза. Гарри смотрел им вслед, и его пальцы сжимали ручку чемодана сильнее, чем нужно. Гренория первой нарушила её. — Значит, нам без блюстителей порядка будет свободнее, — спокойно сказала она. Гарри фыркнул. Напряжение чуть отпустило. — Похоже на то. Она шагнула ближе к окну, где за стеклом уже мелькали окраины Лондона. Серые дома, трубы, редкие деревья. — Ты рад? — спросила она. — Да, — ответил он. И после паузы добавил: — Наверное. Она кивнула. Не стала разбирать оттенки этого «наверное». — Пойдём найдём купе, — сказала она. — Пока близнецы не заняли всё свободное пространство. Он улыбнулся уже искренне. — Пошли, — сказала Джинни, которая всё это время стояла рядом. — Займём им места. — Да, — отозвался Гарри. Они продвигались по коридору медленно. Купе были забиты, смех, крики, хлопки дверей. В одном проходе кто-то играл в взрывающиеся карты, в другом спорили о квиддиче. Гарри чувствовал взгляды. Слишком много взглядов. Кто-то перешёптывался, кто-то толкал соседа локтем, кто-то отводил глаза, когда он проходил мимо. Гренория тоже это видела. Она шла чуть ближе к проходу, чуть ближе к нему — так, чтобы закрывать часть обзора. Спокойная, ровная, с тем самым выражением лица, которое не позволяло подойти с лишним вопросом. Она не смотрела на тех, кто шептался, но её присутствие было как стена — невидимая, но ощутимая. — Пусть смотрят, — тихо сказала она, не глядя на него. — Это не равно — верят. Гарри коротко выдохнул. В последнем вагоне они столкнулись с Невиллом, который отчаянно пытался удержать Тревора. Жаба вырывалась, выскальзывала из рук и норовила запрыгнуть в открытое купе. — Привет, Гарри, — пропыхтел Невилл, наклоняясь за Тревором. — Привет, Джинни. Всюду забито… — Ничего не всюду, — уверенно сказала Джинни. — Здесь только Полумна Лавгуд. Невилл явно не горел желанием. Он посмотрел на дверь купе, потом на Гарри, потом снова на дверь. — Мы можем пройти дальше, — начал он неуверенно. Но Джинни уже открывала дверь. В купе у окна сидела Полумна — с перевёрнутым журналом, палочкой за ухом и ожерельем из пробок, которые тихо позвякивали при каждом движении. Она смотрела в окно, но, казалось, видела что-то за стеклом, чего не видели другие. Гренория на секунду задержала взгляд на палочке. — Удобно, — сухо заметила она. — Быстро достать. Полумна медленно моргнула и кивнула, будто это был величайший комплимент. — Здравствуй, — сказала она Гарри так, словно они расстались вчера. — Тебя много обсуждали. — Да уж, — пробормотал он. — Не в плохом смысле, — добавила она. — Хотя некоторые думают, что плохом. Невилл наконец втолкнул чемодан внутрь, поймал Тревора и рухнул на сиденье, красный от смущения и усилий. Джинни плюхнулась рядом с Полумной. Гренория аккуратно поставила вещи, затем села напротив окна. Она не пыталась заполнить тишину. Не суетилась. Просто сидела, глядя, как за стеклом мелькают поля, и её спокойствие было заразительным. Гарри поймал себя на мысли, что напряжение немного спало. — Значит, старосты теперь важные персоны, — сказала Джинни, усмехаясь. — Им полезно, — ровно ответила Гренория. — Ответственность либо укрепляет, либо ломает. — А ты что думаешь? — неожиданно спросил Невилл. Она посмотрела на него спокойно. — Думаю, что каждый из нас идёт своей дорогой. И она редко совпадает с чужими ожиданиями. Гарри краем глаза посмотрел на неё. — Это ты про что? Она пожала плечами. — Про поезд. Полумна перевернула журнал — вверх ногами снова — и уставилась на него с глубокомысленным видом. — В этом году будет шумно, — сказала она мечтательно. — Я чувствую. Гренория чуть склонила голову. Свет за окном упал на её лицо, делая черты мягче. — Да, — тихо ответила она. — Будет. — Спасибо, — улыбнулась Джинни. Гарри и Невилл водрузили три чемана и клетку с Буклей на багажную полку и расселись. Невилл возился с ремнями дольше всех, чуть не выронив Тревора, который решил, что настал идеальный момент для побега. Полумна наблюдала за ними поверх перевёрнутого «Придиры». Моргала редко, слишком редко. Её взгляд, как приклеенный, держался на Гарри, который, усевшись напротив, почти сразу об этом пожалел. Гренория села сбоку, ближе к окну. Солнечный свет то заливал купе, то резко гас, когда над поездом проходили тучи, и тогда стёкла на секунду становились тёмными, почти чёрными. Она молча отметила, как меняется освещение на лицах — особенно на лице Гарри, которому это внимание было явно неприятно. Он сидел, сцепив руки на коленях, и смотрел куда-то в сторону, но Полумна не отводила взгляда. — Хорошо провела лето, Полумна? — спросила Джинни, нарушая тишину. — Нормально, — отозвалась Полумна своим мечтательным голосом, не отрывая глаз от Гарри. — А вообще-то даже очень хорошо. А ты — Гарри Поттер. — Спасибо, я в курсе, — сухо сказал Гарри. Невилл хихикнул, прикрыв рот ладонью. Полумна перевела на него взгляд. Её глаза, большие и бледные, как утреннее небо, смотрели внимательно, без насмешки. — А кто ты такой, я не знаю. — Я никто, — быстро ответил Невилл. Гренория чуть повернула голову в его сторону. «Никто» прозвучало слишком привычно, слишком легко. Она знала этот тон. — Это неправда, — резко сказала Джинни. — Невилл Долгопупс — Полумна Лавгуд. Полумна на одном курсе со мной, но в Когтевране. — Ума палата дороже злата, — пропела Полумна и подняла журнал так, что её лица больше не стало видно. Гарри и Невилл переглянулись. Джинни подавила смешок, прижав ладонь ко рту. Гренория лишь едва заметно приподняла бровь — ей, похоже, было скорее любопытно, чем смешно. Поезд уже мчался по открытой местности. За окном мелькали поля, перелески, маленькие станции. Свет в купе становился то резким, то приглушённым, и тени бегали по лицам, как живые. — Угадай, что мне подарили на день рождения, — сказал Невилл, оживляясь. — Ещё одну напоминалку? — спросил Гарри. — Нет… — Невилл покачал головой. — Хотя пригодилась бы. Ту я давно потерял… Нет, вот посмотри… Он вынул из сумки маленькое растение в горшке — серый, покрытый волдырями кактусоподобный комок. Оно лежало на ладони Невилла, и в его неподвижности чувствовалось что-то настороженное. — Мимбулус мимблетония, — гордо произнёс он. Гренория наклонилась чуть ближе. Растение едва заметно пульсировало — как живой пульс, только медленнее, тяжелее. — Очень-очень большая редкость, — сиял Невилл. — Двоюродный дедушка Элджи раздобыл в Ассирии. Попробую вырастить новые экземпляры. — Оно… что-нибудь делает? — осторожно спросил Гарри. — Массу всего! У него потрясающий защитный механизм. Подержи-ка Тревора. Невилл сунул жабу Гарри и достал перо. Над «Придирой» показались выпуклые глаза Полумны. Гренория слегка напряглась — инстинктивно, ещё не понимая почему, но тело уже среагировало. Невилл кольнул растение. В следующую секунду из каждого волдыря хлынули густые, тёмно-зелёные струи. Потолок, стекло, Полумна, Джинни — всё оказалось заляпано. Гарри, занятый Тревором, получил полный заряд в лицо. Запах — тухлый, навозный, въедливый — заполнил купе мгновенно. Гренория отпрянула в сторону, но и её мантию задело брызгами. Она почувствовала, как что-то тёплое и липкое попало на рукав. — Ну спасибо! — выдавил Гарри, вытирая лицо. Невилл отчаянно тряс головой, его лицо было красным от стыда. — И-извините… Я не пробовал раньше… Не знал… Но Смердящий сок не ядовит! Гренория быстро достала палочку. Движение было точным, быстрым. — Эскуро. Часть слизи исчезла, втянулась обратно в растение, будто её и не было. Джинни тоже подняла палочку, и купе постепенно очистилось — стекло снова стало прозрачным, сиденья — чистыми. В этот момент дверь сдвинулась. — О… здравствуй, Гарри… Я… не вовремя? Гарри, протирая очки свободной рукой, поднял голову. В дверях стояла Чжоу Чанг. Её тёмные волосы были собраны в хвост, и она смотрела на него с выражением, которое трудно было разобрать. Он замер. — Э… здравствуй. — Я просто заглянула поздороваться… Всего хорошего… Она покраснела и исчезла за дверью так же быстро, как появилась. Гарри откинулся назад и застонал. — Великолепно. Гренория посмотрела на него спокойно. Она убрала палочку, поправила рукав мантии. — Это был защитный механизм, — произнесла она, кивая на растение. — Сработал идеально. — Очень смешно, — пробормотал он. — Я серьёзно. Растение защищалось. Ты просто оказался рядом. Он покосился на неё, не сразу поняв. Потом до него дошло, и он чуть заметно расслабился. Джинни закончила заклинание. — Всё, чисто. Полумна снова опустила журнал. Её лицо было спокойным, будто ничего не случилось. — Иногда лучшее впечатление производит то, что происходит не по плану, — сказала она мечтательно. Невилл тихо повторил: — Простите… Гренория покачала головой. — Всё в порядке. Она уже открыла рот, чтобы добавить что-то ещё, но Полумна опередила её. Её бледные глаза, как две светлые луны в тумане, мягко скользнули к Гренории. — Её я знаю, — произнесла она тем самым протяжным, чуть певучим голосом. — Королева подземелий. В купе повисла пауза. Полумна моргнула. Её глаза, большие и бледные, как вода в горном озере, скользнули по лицу Гренории, задержались на её пальцах, сжатых на колене, и вернулись к глазам. — Пол-Хогвартса шумит о её успехах. Особенно внизу. Говорят, даже вопреки некоторым… устоям. — Она чуть склонила голову, и ожерелье из пробок тихо звякнуло. — Когда профессором зельеварения не принято ставить хорошие отметки гриффиндорцам. Гарри приподнял брови. Джинни едва слышно прыснула, прикрыв рот ладонью. Невилл переводил взгляд с Полумны на Гренорию и обратно, явно не успевая за ходом разговора. Девушка медленно выпрямилась. Спина стала прямой, плечи расправились, и в этом движении было что-то от её занятий в подземельях — собранность, которую она включала, когда нужно было защищаться. — Не называй меня так, — ровно сказала она. — Как? — искренне удивилась Полумна. В её голосе не было насмешки. Только недоумение. — Королевой. Полумна задумчиво покачала головой, словно перебирала в уме оттенки названий. Её губы шевелились беззвучно, будто она пробовала слово на вкус и не понимала, почему оно может быть неприятным. — Но это ведь не о власти, — мягко заметила она. — Это о выживании в сырости и тенях. Это другое. Гренория отвела взгляд к окну. Сквозь стекло бежали поля — свет, тени, свет. Колеса стучали по рельсам, отбивая ритм, и в этом ритме ей слышалось что-то другое — шаги в подземельях, голос, который говорил «контроль». Её голос прозвучал тише: — Всё равно не надо. Джинни с интересом посмотрела на неё. Она откинулась на спинку сиденья, скрестив руки на груди, и на её лице появилось то выражение, которое появлялось, когда она видела что-то неожиданное. — А мне нравится, — хмыкнула она. — Звучит внушительно. — Мне — нет, — коротко ответила Гренория. Полумна ещё мгновение изучала её лицо. Смотрела на сжатые пальцы, на линию губ, на то, как она смотрит в окно, но не видит пейзажа. Потом кивнула так, словно приняла важное внутреннее решение. — Хорошо. Тогда просто Гренория. В купе стало тише. Колеса стучали ровно, мерно. За окном тянулись поля, и Гренория смотрела на них, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. Рон и Гермиона явились только через час. К этому времени тележка с едой уже проехала. Гарри, Джинни, Невилл и Гренория как раз покончили с тыквенным печеньем; Невилл рассказывал что-то о мимблетонии, размахивая руками и чуть не задевая Полумну, Джинни перебирала карточки из шоколадных лягушек, раскладывая их по факультетам, а Гренория молча сортировала повторяющиеся, аккуратно складывая их в отдельную стопку. Пальцы её двигались быстро, без лишних движений, и на лице не было никакого выражения — только спокойная сосредоточенность. Дверь отворилась, и в купе вошли гриффиндорские старосты: Гермиона — с Живоглотом, который тут же начал шипеть на Тревора, Рон — с громко ухающим Сычиком в клетке. Оба выглядели так, будто успели обойти весь поезд, хотя прошло всего ничего. — Умираю с голоду, — заявил Рон, пристроив Сычика рядом с Буклей, схватил у Гарри шоколадную лягушку и рухнул на свободное место. Он откусил ей голову, закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья так, словно только что спасал мир. Гренория едва заметно усмехнулась. — У пятикурсников на каждом факультете по двое старост, — сообщила Гермиона, садясь. Вид у неё был напряжённый, будто должность уже успела её утомить. Она поправила значок на груди, потом снова поправила, хотя он и так сидел ровно. — Мальчик и девочка. — Угадай теперь, кто староста Слизерина, — сказал Рон, не открывая глаз. — Малфой, — мгновенно отозвался Гарри. — Разумеется, — подтвердил Рон с горечью. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на значок у себя на груди, будто проверяя, не исчез ли он. Гренория не изменилась в лице, но пальцы её чуть крепче сжали карточку. Костяшки побелели, и она медленно разжала руку, положила карточку в стопку. — И эта жуткая корова Пэнси Паркинсон, — добавила Гермиона. — Какая из неё староста… — А кто у Пуффендуя? — спросил Гарри. — Эрни Макмиллан и Ханна Аббот, — ответил Рон. — У Когтеврана — Энтони Голдстейн и Падма Патил, — сказала Гермиона. — Ты ходил с Падмой Патил на Святочный бал, — раздался голос. Все повернулись к Полумне. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на Рона с тем же спокойным любопытством, с каким рассматривала бы новый вид растения. — Да, я знаю, что ходил, — сказал Рон. — Ей не очень понравилось, — спокойно сообщила Полумна. — Она говорит, ты неважно с ней обошёлся. Не стал танцевать. Джинни зажала рот, чтобы не расхохотаться, и отвернулась к окну. Гарри уставился в стекло, делая вид, что очень заинтересован темнотой за окном. Гренория, не поднимая глаз, произнесла ровно: — На балу принято танцевать, Рон. — Спасибо за поддержку, — буркнул он. Полумна тем временем продолжала смотреть на него, как на редкий экземпляр, и в её взгляде не было ни осуждения, ни насмешки — только факт. Рон покосился на часы, которые показывали половину восьмого. — Нам надо патрулировать коридоры, — объявил он, пытаясь придать голосу официальности. — И мы можем наказывать за плохое поведение. Мне не терпится прищучить Крэбба и Гойла… — Ты не должен злоупотреблять положением старосты! — резко сказала Гермиона. — Малфой, конечно, ни капельки не будет, — парировал Рон. — Ты что, намерен опуститься до его уровня? — Я просто намерен добраться до его дружков раньше, чем он до моих. Гренория тихо вставила, перекладывая карточки: — Власть — это не повод для мести. Это повод для контроля. Рон фыркнул, но спорить не стал. — Гойла я засажу за строчки, это его убьёт, — радостно продолжил он и, наморщив лицо, начал выводить в воздухе, водя пальцем: — Я… не… должен… выглядеть… как… задница… бабуина. Все засмеялись. Громче всех — Полумна. Она взвизгнула так неожиданно, что Букля захлопала крыльями, Живоглот прыгнул на багажную полку, а Невилл едва не уронил Тревора. Полумна смеялась до слёз, раскачиваясь вперёд-назад, и её смех был таким искренним, что Джинни тоже расхохоталась в голос. Рон уставился на неё в полном замешательстве. — Издеваешься, что ли? Гренория посмотрела на Полумну внимательно — без насмешки. — Нет, — тихо сказала она за неё. — Она просто честно смеётся. Полумна кивнула, всё ещё всхлипывая от смеха, и наконец выдохнула: — Это было очень… образно. Рон окончательно растерялся. Погода, пока поезд уносил их всё дальше на север, оставалась такой же капризной, как и мысли в голове Гарри. То по стеклу лениво стекали дождевые струйки, то ненадолго проступало бледное солнце, сразу же проглатываемое тяжёлыми тучами. Когда стемнело и в вагоне зажглись лампы, Полумна аккуратно свернула «Придиру» и убрала в сумку, после чего с любопытством принялась разглядывать соседей. Гарри прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть в темноте очертания Хогвартса, но безлунный вечер и закопчённое окно не позволяли увидеть почти ничего. Только изредка вдалеке мелькали огни, и он каждый раз вздрагивал, думая, что это замок. — Пора, наверное, переодеться, — сказала Гермиона. Зашуршали мантии. Рон и Гермиона аккуратно прикололи к груди значки старост. Рон, как показалось Гарри, чуть дольше обычного разглядывал своё отражение в чёрном стекле, поправляя значок, потом отодвигая его на сантиметр левее, потом возвращая обратно. Гренория застегнула ворот мантии ровно, почти по-военному, и на мгновение задержала взгляд на их алых значках. Ничего не сказала — только едва заметно отвела глаза, когда Гермиона поймала её взгляд. Она взяла со стола оставшиеся карточки, положила их в сумку, и движения её были слишком аккуратными, слишком спокойными.