Дикая магия

Суббота выдалась тихой, холодной и ясной. Снег скрипел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину раннего утра. Пол ждал её у ворот, укутанный в шарф до самых глаз, руки в карманах, дыхание вырывается облачками пара. Увидев Гренорию, он привычно улыбнулся — но улыбка быстро сменилась внимательным взглядом, и он чуть опустил шарф, чтобы говорить было легче. — Ты какая-то серьёзная сегодня. — Есть немного, — честно ответила она. — Пойдём в «Кабанью голову»? Пол приподнял бровь. В его глазах мелькнуло удивление. — Не самое романтичное место в Хогсмиде. — Я знаю. Он посмотрел на неё внимательнее. Не спрашивая, зачем, — просто ждал. — Зачем? — наконец спросил он. Она чуть замялась, потом всё же сказала: — Хочу кое с кем поговорить. Они шли к Хогсмиду по хрустящему снегу, и Пол всё-таки не выдержал. — Так… — он бросил на неё боковой взгляд. — С кем ты собираешься говорить в «Кабаньей голове»? Гренория сначала сделала вид, что не услышала. Смотрела на свои сапоги, на снег, на следы, которые они оставляют. — Гренория. Она выдохнула. Пар изо рта растаял в воздухе. — С хозяином. — Очень содержательно. Она остановилась. Снег скрипнул под сапогами. Деревья вокруг стояли чёрные, голые, и ветер, пробегавший между ними, был колючим. — Это брат моего дедушки. Пол замер. Он стоял, опустив руки из карманов, и смотрел на неё так, будто проверял, не шутит ли она. — Подожди. Ты сейчас серьёзно? — Да. Он несколько секунд просто смотрел на неё, переваривая. Потом выдохнул. — То есть ты хочешь прийти к человеку, который всю жизнь держится подальше от семьи… и сказать: «Здравствуйте, я ваша дальняя родственница, давайте поговорим»? Она не ответила сразу. Смотрела на дорогу, которая вела к деревне. — Не знаю, — сказала она наконец. — Но мне важно. Пол молчал. Потом кивнул, протянул ей руку, и они пошли дальше. Они вошли в «Кабанью голову». Внутри было тепло, но как-то мрачно — запах старого дерева, пива и чего-то едва уловимо горького висел в воздухе, смешиваясь с запахом застарелого дыма. Света было мало. Окна — узкие, закопчённые, пропускали едва достаточно, чтобы различить тени. В углах сгущалась темнота, и в этой темноте угадывались фигуры посетителей, которые не поднимали голов. За стойкой стоял хозяин. Высокий, жилистый, с длинными седыми волосами, падавшими на плечи неровными прядями. Такая же седая, небрежно подстриженная борода обрамляла худое, изрезанное морщинами лицо. Левый глаз подёрнут мутной пеленой — старый шрам проходил от брови до скулы, делая лицо асимметричным, почти страшным. Второй, правый, смотрел остро, цепко, не отпуская. Он окинул их быстрым, оценивающим взглядом — и в этом взгляде было что-то от его брата, тот же изгиб бровей, та же глубина, но без дамблдоровского света. Только усталость и тяжёлая, въевшаяся в кости горечь. — Чего надо? — коротко спросил он. Голос был хриплым, будто он не говорил ни с кем днями. — Два сливочных пива, — ответил Пол. Тот хмыкнул, налил молча, поставил перед ними кружки с глухим стуком. Стекло было мутным, и в этом стекле отражался тусклый свет единственной лампы над стойкой. Гренория не спешила говорить. Пальцы у неё слегка побелели от того, как крепко она держала кружку. Пол легонько ткнул её локтем. — Ты ведь не просто пиво хотела. Она бросила на него предупреждающий взгляд — он ничего не понимал, но и не лез. Она кивнула и повернулась к хозяину. — Да. Тот прищурился. Единственный глаз стал ещё острее. — Ну? — Я дочь дочери Альбуса Дамблдора. Пол резко повернул голову к ней и улыбнулся в одобрении. Она чувствовала его руку на своём локте, тёплую, живую. Хозяин не изменился в лице. — Знаю. — Тогда вы понимаете, зачем я здесь. Он усмехнулся — коротко, без тени тепла. Усмешка была такой же колючей, как его взгляд. — Не понимаю. И понимать не хочу. Пол нахмурился. — Может, стоит начать с простого? — осторожно вставил он. — Мы не хотим скандала. Владелец перевёл взгляд на него. Тяжёлый, изучающий. — А ты кто? — Пол Паркер. — И зачем ты тут, Пол Паркер? Пол честно ответил: — Потому что она не должна быть одна. Хозяин ухмыльнулся. В этой ухмылке было что-то, от чего Гренория напряглась. — Не к той славе семьи примазываешься, парень. Пол сжал пальцы на её локте чуть крепче. Она чувствовала, как он сдерживается. — Я хочу знать семью, — сказала она, возвращая разговор к себе. — Семью? — он хрипло фыркнул. — У нас не семья. У нас последствия. Повисла тяжёлая пауза. В камине, который она даже не заметила сразу, треснуло полено, и искры взлетели вверх, на секунду осветив его лицо — глубокие морщины, шрам, тяжёлые веки. — Я имею право знать, — твёрдо сказала она. Он наклонился ближе через стойку. Теперь она видела его руки — узловатые пальцы, старые пятна на коже, длинные, нервные. — Твоя фамилия не Дамблдор. И слава Мерлину. — Он сделал паузу, и его голос стал тише. — Но выправка та же. Стоишь так же. Смотришь так же, будто уже решила, что правда тебе по плечу. Её спина стала ещё прямее. — Значит, я не ошиблась. — Ошиблась, — резко отрезал он. — Думаешь, ты первая, кто приходит сюда с горящими глазами? «Я хочу знать, я хочу понять, я хочу быть частью…» — передразнил он грубо, и в этом передразнивании было столько горечи, что она почувствовала её кожей. — А потом что? Будешь ходить и носить его имя как медаль? — Я не за именем пришла. — Тогда за чем? — жёстко бросил он. — За тем, чтобы почувствовать себя значимой? Тебе мало того, что и так живёшь в его тени? — Я не живу в его тени, — тихо, но упрямо сказала она. Он усмехнулся. Усмешка была короткой, сухой. — Все мы жили. Она выдержала взгляд. — А если я просто хочу знать семью? Он помолчал. В трактире было тихо — посетители в углах не поднимали голов, но она чувствовала, что они слушают. Потом он сказал холодно, и в его голосе не было ничего, кроме усталой, давно выгоревшей злости: — Знать семью — это значит быть готовой услышать то, что не понравится. А не красивую легенду про великого мага. — Я не за легендой. Он внимательно посмотрел на неё. Единственный глаз был тёмным, глубоким, и в этом взгляде было что-то, чего она не могла разобрать. — Ты похожа на него больше, чем думаешь. И это не комплимент. Слова ударили. Не больно — тяжело. Но она не отступила. — Я всё равно буду искать ответы. Он выпрямился. Движение было резким, и его тень на стене качнулась. — Ищи. Только сюда больше не приходи за одобрением. Его здесь не выдают. Он забрал пустые кружки. Стекло звякнуло о стойку. — И ещё одно, — добавил он грубо, уже поворачиваясь к ним спиной. — Твоя мать не общается с этой фамилией не из сентиментальности. У неё были причины. Спроси её. Если хватит смелости. Он ушёл в темноту за стойкой, и его фигура медленно растворилась в тенях. Дверь «Кабаньей головы» с глухим стуком закрылась за ними. Холодный воздух ударил в лицо, и снег под ногами хрустнул слишком громко — будто замок предупреждал, что они вышли из укрытия, и теперь нужно держаться настороже. Гренория шла молча, глядя прямо перед собой, на дорогу, ведущую обратно к замку. Пол шагал рядом, не торопя, не задавая вопросов, только иногда поглядывал на неё — коротко, осторожно, будто проверял, не рассыпалась ли она. — Эй… — тихо сказал он наконец. — Всё совсем плохо? Она усмехнулась без радости. Усмешка вышла короткой, почти сухой. — Я была готова к грубости. К тому, что меня прогонят. К тому, что скажут «ты никто». — Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Но не к тому, что меня отправят к матери. Она остановилась. Снег скрипнул под сапогами. Вокруг было пусто — только деревья, только белая пелена, только они двое. — Это тупик, Пол. Они мне с лета не пишут. Ни одного письма. Как будто меня просто… выключили. Голос дрогнул на последнем слове, и она разозлилась на себя за это. За то, что не может говорить ровно, за то, что внутри всё ещё ждёт, что откроется дверь, придёт письмо, кто-то объяснит. Пол подошёл ближе. Она чувствовала его тепло даже через холодный воздух. — Тогда это не тупик, — спокойно сказал он. — Это их ошибка. Она подняла глаза. Он смотрел на неё серьёзно, без привычной лёгкой усмешки. — Ты не понимаешь… — Понимаю достаточно, — мягко перебил он. — Ты пришла за правдой. Тебе её не дали. Это не значит, что ты не заслуживаешь её. Он осторожно коснулся её ладони. Пальцы были холодными, но он не убрал руку. — И это точно не значит, что с тобой что-то не так. Снег ложился ей на волосы, таял, стекал холодными каплями по вискам. Она чувствовала, как снежинки касаются щёк, ресниц, губ. — Я думала, если узнаю что-то о семье… станет легче, — призналась она. — А стало только пусто. Пол притянул её ближе, без резкости, без давления. Просто — ближе. — Тогда заполним это сами, — тихо сказал он. — Ты не обязана жить чьими-то обидами. У тебя есть своя жизнь. Его слова были простыми, но в них не было ни жалости, ни снисходительности. Только уверенность. И вдруг ей стало не так холодно. Она сама шагнула ближе. Секунда колебания — и она поцеловала его. Не резко. Не уверенно. Скорее — как будто проверяя, можно ли так. Поцелуй получился мягким и немного неловким. С привкусом сливочного пива, зимнего воздуха и той самой невыговоренной грусти. Её первый поцелуй. Тепло разлилось по груди — неожиданно сильное, живое. Пол замер на долю секунды, потом осторожно ответил, словно боялся спугнуть. И в этом тепле было что-то настоящее. Но где-то в глубине сознания — совершенно не к месту — вспыхнуло другое лицо. Тёмные глаза. Холодная сдержанность. Чужая близость. Она отстранилась на мгновение, испугавшись собственных мыслей. Почему? Почему сейчас? Пол смотрел на неё так, будто она — единственное, что имеет значение. И вдруг она поняла. Да, внутри всё запутано. Да, чувства не аккуратные и не удобные. Но тепло, которое она чувствует сейчас — настоящее. Она снова коснулась его губ — уже спокойнее. И в этот раз мыслей было меньше. Они отстранились почти одновременно. Пол всё ещё держал её за руки, будто проверял — не исчезнет ли она вместе с этим моментом. Он улыбнулся. Немного смущённо. — Честно? — сказал он тихо. — Я… немного иначе представлял твой первый поцелуй. Гренория подняла бровь. Внутри всё ещё было странно, но рядом с ним странное становилось просто — новым. — О, правда? И как же? С фанфарами? С фейерверком над башнями? Он усмехнулся, и в его глазах снова появилась та самая лёгкость, которую она знала. — Ну… без грусти. Без снега. Без ощущения, что ты в этот момент воюешь с половиной мира внутри себя. Он сделал паузу и, всё ещё чуть неловко, добавил: — Но… если уж так вышло… это значит, что теперь я могу тебя целовать чаще? Ну, чтобы компенсировать? Он сказал это как будто шуткой, но в голосе звучала осторожная надежда. Не требование. Не давление. Вопрос. Гренория прищурилась. — Чаще? — протянула она. — Ты только что получил допуск к одному поцелую, Паркер. Не торопись оформлять абонемент. Он рассмеялся. Смех вырвался легко, свободно, и она почувствовала, как внутри что-то оттаивает. — То есть шанс есть? — Всё зависит от поведения, — важно сказала она. — Посещаемость, дисциплина, успеваемость. — Это я уже где-то слышал, — буркнул он, но глаза его смеялись. Она шагнула ближе, заглянула ему в глаза — на этот раз легко, без тяжести. — Не переживай, — тихо добавила она. — Мне понравилось. И уже отступая, бросила: — Но если будешь спрашивать разрешение каждый раз — романтики не будет. Пол усмехнулся. — Понял. Тогда предупреждаю заранее: я планирую злоупотреблять. До декабря всё словно ускорилось. ОД собирался то в понедельник, то в среду, иногда дважды за неделю — благодаря монетам, которые они с Гермионой зачаровали вместе, никто больше не бегал по факультетам с шёпотом и записками. Ребята стали увереннее. Невилл держал палочку твёрже. Джинни уже почти безошибочно оглушала цель. Гарри иногда ловил Гренорию на том, как она наблюдает — не вмешивается, просто оценивает. Спокойно. Взвешенно. Со Снейпом всё было иначе. Патронуса она пока так и не увидела — не целиком. Иногда, на секунду, появлялась дымчатая вспышка света, будто очертание формы, но стоило эмоциям выйти из-под контроля — её снова уводило в темноту. Не пятнадцать раз. Уже два. Иногда один. Прогресс. Она всё так же старалась не смотреть на него. Он всё так же иногда возвращал её взгляд, если она случайно поднимала глаза. Зельеварение превратилось в ускоренный курс старших курсов. Не программа пятого. И даже не седьмого — ощущение было, будто её готовят к чему-то дальше. — Если вы собираетесь работать с нестабильными субстанциями, мисс Спеллман, — говорил он холодно, — ваша голова должна работать быстрее, чем реакция состава. Иногда казалось, что голова действительно взорвётся. Стопки книг. Таблицы. Формулы, которые она раньше видела только в приложениях. Он задавал вопрос за вопросом, не давая передышки. Но каждый раз, когда она отвечала правильно — даже без взгляда — в его голосе на долю секунды появлялось то самое едва заметное удовлетворение. И это было хуже любой строгости. Братья Уизли держали слово. В один из вечеров они торжественно вывалили на стол перед ней мешочек галлеонов. Монеты зазвенели, скатились по деревянной столешнице, и Фред едва успел поймать ту, что покатилась к краю. — Пять процентов, мисс стратегический консультант, — важно объявил Фред, с лёгким поклоном протягивая мешочек. — И проценты растут быстрее, чем у Филча терпение, — добавил Джордж, устраиваясь на подлокотнике кресла. Гренория пересчитала монеты. Серебряные сикли, золотые галлеоны — всё было ровно, без обмана. Она прищурилась, откладывая последнюю монету. — Удивительно. Вы не округлили в свою пользу. — Мы честные предприниматели, — оскорблённо сказал Фред, прижимая руку к груди. — Почти, — уточнил Джордж. Потом они переглянулись. Этот взгляд она уже знала — значит, сейчас будет что-то серьёзное. — Нам нужно ещё, — одновременно сказали оба. — Ещё чего? — Новые формулы, — протянул Фред, подаваясь вперёд. — Что-нибудь… из свежего. Из твоего «ускоренного курса в подземельях». Она посмотрела на них долгим взглядом. Фред сидел, закинув ногу на ногу, Джордж крутил в пальцах галлеон, и оба смотрели на неё с одинаковым выражением — азарт пополам с надеждой. — Вы понимаете, что если это рванёт, я вас спасать не буду? — Мы понимаем, — кивнул Джордж. — Поэтому и пришли к тебе. Она всё же достала пергамент. Пальцы быстро перебрали листы, нащупывая те самые наброски, которые она делала между занятиями, между чтением книг Снейпа, между бессонными ночами. Новая вариация вязкого дымового состава. Улучшенная формула самонагревающегося порошка. И модификация реагента, который давал кратковременный эффект «ложного следа» для вредноскопов. Близнецы склонились над листами, и на их лицах появилось то самое выражение, которое она видела, когда они открывали новую коробку с редкими ингредиентами. — Вы это откуда… — начал Фред, не отрывая глаз от формул. — Учусь, — спокойно ответила она. Они посмотрели на неё уже не только с азартом, но и с уважением. Фред отложил пергамент, Джордж перестал крутить монету. — Знаешь, — сказал Джордж, — если когда-нибудь откроем филиал в Лондоне, тебе будет принадлежать больше пяти процентов. — Шесть, — добавил Фред. Она усмехнулась. Взяла со стола галлеон, подбросила, поймала. — Десять. Близнецы переглянулись. Медленно, одновременно, их лица расплылись в улыбках. — Опасная девочка, — пробормотал Фред. — Очень, — согласился Джордж.И, будто всего этого было мало, между ОД, подземельями и бесконечными формулами оставались ещё свидания с Полом. Они встречались по-разному. Иногда шумно — в «Трёх мётлах», где он пытался выглядеть взрослым и серьёзным, а в итоге всё равно смеялся над её шутками. Иногда тихо — в библиотеке, за одним столом, где их плечи соприкасались, и он читал вполголоса, будто боялся спугнуть момент. Пол старался. Он не лез. Не требовал. Не торопил. Первый поцелуй с привкусом грусти не сделал его смелым — наоборот, осторожнее. Теперь он каждый раз будто спрашивал без слов. Иногда он наклонялся медленно, давая ей время отстраниться. Иногда касался её щеки пальцами — мягко, будто проверяя, не исчезнет ли она. Иногда целовал её в висок, а потом делал вид, что ничего особенного не произошло. — Я всё ещё учусь, — однажды тихо сказал он, когда она немного неловко повернулась в сторону и их губы столкнулись слишком резко. — В смысле… быть твоим парнем. Она улыбнулась. — Это факультатив? — Обязательный курс, — серьёзно ответил он. И в этих его осторожных попытках было что-то трогательное. Он не знал, какие бури у неё внутри. Не знал, что иногда, закрывая глаза, она чувствует не только его тепло, но и тень чужого голоса, чужой строгости. И от этого становилось ещё сложнее. С Полом было тепло. Понятно. Живо. Он держал её за руку крепко, но не сжимал. Смеялся. Злился за неё. Радовался, когда она отвечала на его поцелуй чуть увереннее. Однажды, когда снег начал таять и дорожки стали скользкими, он поймал её, когда она поскользнулась, и прижал к себе чуть крепче, чем обычно. — Ты слишком много думаешь, — сказал он тихо. — Я знаю. — Можно я иногда буду думать за тебя? Она засмеялась, но в груди что-то болезненно сжалось. Потому что он правда старался. И чувства к нему были настоящими. Не такими острыми, не такими опасными — но тёплыми. Надёжными. Декабрь обрушился на Хогвартс снегом, гирляндами и горой сочинений, от которых, казалось, дымился даже пергамент. Пятикурсников придавило особенно: ЖАБА уже маячили где-то впереди, и преподаватели будто сговорились доказать, что отдых — это миф. Рон и Гермиона почти исчезли из нормальной жизни — старосты в предрождественский период были существами загнанными. — Ты вешаешь мишуру, а Пивз взялся за другой конец и пробует ею же тебя задушить, — мрачно докладывал Рон, плюхаясь в кресло. — И первокурсники считают, что мороз — это вызов судьбе, — добавляла Гермиона, устало снимая перчатки. — Им кажется, что если выбежать без мантии, они станут героями. Гренория слушала это вполуха, уткнувшись в конспекты по зельеварению. Снейп будто решил доказать, что «ускоренный курс» — не метафора. Новые формулы, вариации температур, альтернативные способы нейтрализации побочных реакций… голова иногда действительно гудела. — Ты вообще спишь? — однажды спросила Гермиона, заметив синеву под её глазами. — Иногда, — уклончиво ответила Гренория. Она спала. Просто реже. ОД продолжал собираться — и именно это держало её в тонусе. Патронус по-прежнему был слабым, серебристым намёком на форму, но она уже не падала каждый третий раз. Только иногда. И это считалось прогрессом. Вечером перед последним в этом году сбором ОД она пришла в Выручай-комнату чуть раньше обычного. Хотелось тишины. Снег за окнами делал всё мягче, будто мир на время забыл о подземельях и экзаменах. Когда вспыхнули факелы, стало ясно, что Добби приложил руку к украшениям. Под потолком покачивались золотые шары с портретами Гарри и сияющей подписью. Гренория, проходя мимо, едва сдержала смешок. — Добби определённо умеет любить громко, — тихо заметила она. Вскоре начали подтягиваться остальные. Полумна, мечтательная, как всегда, сообщила про нарглов в омеле. Гренория машинально шагнула в сторону — пусть и не верила, но лишний раз рисковать не хотелось. А потом вошли Анджелина, Кэти и Алисия — запыхавшиеся, с холодными щеками. — Мы нашли замену, — объявила Анджелина. Гарри моргнул. — Мне? — И тебе, и Фреду, и Джорджу. Новый ловец. Гренория замерла на секунду. — Кто? — Джинни Уизли. Гарри смотрел на Анджелину ошалело. — Сама знаю, — резко сказала она, сгибая и разгибая руку с палочкой. — Но она ничего, оказывается. Не ты, конечно, — взгляд у неё был холодный, — но раз уж ты недоступен… Гарри прикусил язык. Он не стал говорить, что сам ненавидит своё исключение сильнее всех. Вместо этого ровно спросил: — А кто загонщики? — Эндрю Керк и Джек Слоупер. Звёзд с неба не хватают, но после тех болванов, что вызывались… К счастью, в этот момент вошли Рон, Гермиона, Невилл — и вскоре комната заполнилась людьми, спасая Гарри от прожигающего взгляда капитана. Гренория вошла вместе с Полом. На ней ещё держался лёгкий румянец после тренировки — щёки горели, волосы чуть влажные у висков, — но она уже была собрана, спокойна. Она оглядела комнату: взгляд на Гарри, на Анджелину, потом на Джинни. Ничего лишнего. Просто оценка. Когда собрание утихло, Гарри сказал: — Сегодня повторим прошлый материал. Это последняя встреча перед каникулами, начинать что-то новое бессмысленно. — Ничего нового? — недовольно протянул Захария Смит, откидываясь на подушку. — Эх, жалко, Гарри тебя не предупредил, — лениво бросил Фред. Смех прокатился по комнате. Даже Чжоу улыбнулась. У Гарри внутри неприятно дёрнуло — он быстро отвернулся, собираясь с мыслями. — Работаем парами. Десять минут — Чары помех. Потом Оглушающее. Ребята разошлись. Подушки зашуршали, палочки засветились, и воздух наполнился тихим, сосредоточенным гулом. Гренория не осталась в стороне — она шагнула вперёд сразу. Не наблюдателем. Не теоретиком. — Со мной? — тихо спросил Пол, подходя ближе. — Конечно. — Импедимента! Она поймала его заклинание щитом быстрее, чем ожидала. Рука поднялась ровно, палочка не дрогнула. Контратака — точная, уверенная. Пол на секунду замер, оценивая. — Неплохо, — усмехнулся он. — Ещё. Её движения были чёткими. Ни лишней эмоции. Ни всплеска силы. Всё под контролем. Красные и серебристые лучи мелькали между ними, и с каждым разом её защита становилась плотнее, а удары — быстрее. Через десять минут перешли к Оглушению. Пространства мало — половина практиковала, половина наблюдала, и стены, казалось, чуть раздвинулись, чтобы дать больше места. — Ступефай! Красный луч вырвался из её палочки — плотный, концентрированный, без лишнего разлёта. Пол едва успел поставить щит, и его качнуло назад. Гермиона, наблюдая, одобрительно кивнула. — Она стала быстрее, — шепнула она Рону. — Это мягко сказано, — пробормотал он, не отрывая глаз от пары. Невилл в этот момент оглушил Падму вместо Дина, чем вызвал суматоху — кто-то ахнул, кто-то засмеялся, Падма села на полу, ошеломлённо моргая, — но всё равно было видно: группа выросла. Удары стали точнее, защиты плотнее, движения увереннее. Через час Гарри поднял руку: — Стоп! Ребята перевели дыхание. Кто-то опустился на подушки, кто-то потянулся, разминая затёкшие плечи. Гарри оглядел комнату, чувствуя странную, незнакомую гордость. — У вас уже отлично получается, — сказал он искренне. — После каникул попробуем что-нибудь посложнее. Может быть… Патронуса. По комнате прошёл возбуждённый гул. Кто-то одобрительно присвистнул, кто-то зашептался, предвкушая. Гренория замерла. Патронус. Внутри что-то холодно сжалось. Она не впервые слышала это слово. И не впервые пробовала. Каждый раз — темнота, холодный каменный пол под щекой, его голос, возвращающий её обратно. Она чувствовала, как напряглись плечи, как пальцы сжали палочку. Пол поймал её взгляд. Он стоял рядом, и его лицо было близко — он видел всё. — Эй, — тихо сказал он, подходя ближе, чтобы никто не слышал. — Тебе не обязательно. Можно сосредоточиться на теории. Мы придумаем что-нибудь. Она медленно покачала головой. — Нет. — Ты уверена? Она выпрямилась. Спина стала прямой, плечи расправились, и в этом движении было что-то от её занятий в подземельях — собранность, которую она включала, когда нужно было идти до конца. — Значит, у меня ровно три недели. — На что? — Чтобы довести его до конца. В её голосе не было паники. Только решение. В гостиной Гриффиндора было почти темно. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены уже не яркие блики, а мягкое, колеблющееся мерцание, и в этом свете лица казались чуть более резкими, тени — глубже. Высокие окна почернели, и в них не отражалось ничего, кроме собственного неясного отблеска пламени на стекле. В дальних углах комнаты висели плотные сумерки; большая часть стульев была пуста, и лишь у камина оставалось живое место. Гарри, вернувшись из полутемных коридоров, на мгновение задержался у входа. Здесь, в тепле и уюте, его всё ещё не отпускало странное, сбивчивое чувство, с которым он шёл через всю школу. Рон, Гермиона и Гренория заняли лучшие места перед огнем. Гермиона склонилась над столом, быстро выводя строку за строкой; край длинного пергаментного свитка уже свесился с края и почти касался каменного пола. Рон растянулся на вытертом коврике, подперев голову рукой, и с ожесточением кромсал свое сочинение — иногда он замирал, перечитывал написанное и с силой зачеркивал целые абзацы, так что перо оставляло на пергаменте глубокие борозды. Гренория сидела в кресле с книгой, но страница не переворачивалась; она смотрела в огонь, и языки пламени отражались в её неподвижном взгляде. Гарри опустился в свободное кресло. От него всё ещё тянуло холодом с лестниц. — Ты чего там застрял? — спросил Рон, не поднимая головы. Гарри промолчал. Он смотрел на камин, но не видел огня. Гренория медленно закрыла книгу, заложив страницу пальцем. — Ты жив? — спросила она негромко. — Или тебя кто-то проклял по дороге? Гермиона подняла глаза поверх пера. Чернильная капля собралась на кончике и повисла, готовая упасть. — Ты нездоров? У тебя странный вид. Гарри пожал плечами. Жест вышел неуверенным, будто он сам не знал, что хотел этим сказать. Рон отложил перо и перекатился на бок, опираясь на локоть. — Что случилось? Гарри открыл рот. В гостиной было тихо — только угли мягко оседали в камине да где-то наверху, в спальнях, хлопнула дверь. — Это Чжоу? — спросила Гермиона ровным, деловитым тоном, словно переходила к главному вопросу. — Она тебя задержала? Гарри кивнул. Рон издал короткий смешок, но тут же прикусил губу, поймав взгляд Гермионы. — Ну? — не выдержал он. — Что она сказала? Гарри прочистил горло. Голос прозвучал хрипло, и ему пришлось начать заново. — Она… В камине что-то тихо щелкнуло. Сноп искр взлетел вверх и погас, не долетев до решетки. Гренория подалась вперед, не сводя с него внимательных глаз. — Гарри. Просто скажи. — Мы… — он сглотнул. — Мы поцеловались. Рон вскочил так резко, будто коврик под ним раскалился. Чернильница подпрыгнула, опрокинулась, и черная лужица быстро расползлась по пергаменту. — ЧТО?! Он не замечал чернил. Глаза у него округлились, на лице боролись изумление и восторг. Гренория замерла. Лишь на секунду в её лице промелькнуло что-то неуловимое — не обида, не зависть, а странное, понимающее внимание. Она тихо выдохнула, и в этом выдохе слышалось облегчение: — Ну наконец-то. Рон уже хохотал, хлопая ладонью по ковру. — Ну? — выпалил он, не в силах унять расползающуюся улыбку. — Как это было? Гарри помолчал, вспоминая. Сырой каменный выступ, запах мокрого камня и её слезы. — Сыро, — сказал он. Рон издал странный звук — что-то среднее между смешком и шипением. — Потому что она плакала, — добавил Гарри. Смех оборвался. Рон моргнул. Гермиона аккуратно отложила перо. Чернильная капля, наконец, сорвалась и расплылась на столе, но она не обратила на это внимания. — Конечно, она плакала, — сказала она спокойно. — Так плохо целуешься? — осторожно уточнил Рон. — Я не знаю! — вспылил Гарри. — Рон, — вздохнула Гермиона устало. Гренория склонила голову набок, и в её взгляде появилась мягкость. — Она всё ещё переживает Седрика, — тихо сказала она. — И себя. И тебя. И то, что всё это одновременно. Гарри посмотрел на неё. Огонь догорал, света становилось всё меньше, и лица у камина казались ближе друг к другу. — Ты тоже так думаешь? — Люди редко чувствуют что-то одно, — пожала плечами Гренория. — Обычно это целая каша. Особенно когда дело касается… — она на мгновение замялась, — поцелуев. Рон фыркнул, поправляя чернильницу и безуспешно промокая разлитое рукавом мантии. — Один человек не может столько всего чувствовать. Он лопнет. — Если у тебя эмоциональный диапазон как у чайной ложки, это не значит, что у остальных такой же, — отрезала Гермиона. Гренория тихо усмехнулась. В полумраке её улыбка была едва заметна. Гарри откинулся в кресле. Кожаное сиденье холодное, но спинка уже нагрелась от камина. — Я не знал, что делать, — признался он. — И что ты сделал? — спросила Гермиона. — Похлопал её по спине. Гренория прикрыла глаза рукой, но уголок её губ дрогнул. — О, Мерлин… — Могло быть и хуже, — заметила Гермиона. — Мог бы убежать. Рон хрюкнул, но уже осторожнее, поглядывая на Гарри. Наступила пауза. Гарри смотрел в огонь. Угли дышали жаром, и их ровное тепло начинало наконец пробивать тот внутренний холод, который он принес с собой. — Ты собираешься с ней встречаться? — спросила Гермиона. Гарри замялся. — Наверное… раз уж… — Не из-за ОД, — мягко сказала Гренория. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пламя, но слова были обращены к нему. — Не надо из-за ОД. Он взглянул на неё. В её голосе не было ни насмешки, ни давления — только спокойная честность, такая же ровная, как тлеющие угли. — Если хочешь — встречайся. Если не хочешь — не обязан. Рон кивнул, пододвигаясь ближе к теплу. — Вот. Это уже разумно. Гермиона закатила глаза, но не стала спорить. Вместо этого она потянулась к своему письму и начала аккуратно сворачивать длинный свиток. — Виктору, — сообщила она, не дожидаясь вопроса. — Краму? — Рон нахмурился. — А сколько ещё Викторов ты знаешь? Гренория тихо хмыкнула и поднялась, потянувшись так, что хрустнули плечи. — Я спать. У нас завтра снова горы заданий. Она взяла книгу и сделала шаг в сторону лестницы, но обернулась. — И кому-то, — её взгляд остановился на Гарри, — возможно, придётся разбираться с чувствами. Она направилась к спальне, бесшумно ступая по каменному полу. За ней потянулась тень, длинная и неустойчивая, — последний живой огонь уже не мог дать большего. Гермиона запечатала письмо, погасила свечу на столе, и гостиная погрузилась в сумерки, где светились только угли да бледные блики на стеклах высоких окон.