Дикая магия

Горгулья отъехала, и Гренория шагнула на винтовую лестницу. Каменные ступени медленно понесли её вверх, и каждый шаг отдавался в тишине глухим эхом. Она поднималась медленно — не потому что устала, а потому что собиралась с мыслями. Дверь в кабинет директора была приоткрыта. Она толкнула её и вошла. Внутри было тепло. Камин горел ровно, отбрасывая на стены мягкие золотистые отсветы, и в этом свете серебряные приборы на полках казались живыми. Фоукс сидел на жёрдочке, свернув голову под крыло, и его перья тихо переливались в полумраке. Дамблдор сидел за столом, перебирая тонкие серебряные нити какого-то прибора. Они тянулись между его пальцами, тускло поблёскивая, и он, казалось, был полностью погружён в это занятие. Но когда она вошла, он поднял взгляд и улыбнулся. — Проходи, Гренория. Судя по выражению лица, разговор будет не о погоде. Она села напротив, не теряя осанки. Кресло было глубоким, мягким, и ей пришлось чуть податься вперёд, чтобы смотреть прямо на него. — У меня теперь два занятия со Снейпом. В четверг и в пятницу. — М-м, — тихо отозвался он, откладывая серебряные нити. — Значит, Северус решил действовать решительно. — Он сказал, что разочарован. Что я перестала прогрессировать. — Голос её был ровным, но в нём слышалось напряжение. Она сцепила пальцы на коленях. — И оценивает меня по меркам седьмого курса. Хотя я на пятом. Дамблдор сцепил пальцы, опираясь локтями о стол. В его глазах не было удивления. — А тебя расстроило именно это? Или то, что он считает тебя способной на большее? Она нахмурилась. Огонь в камине тихо треснул, и в тишине этот звук показался слишком громким. — Меня расстроило, что он загнал меня в рамки. Будто если я не соответствую его планке — значит, провал. — Северус редко озвучивает ожидания, если не видит в человеке потенциала, — спокойно сказал Дамблдор. Он взял со стола чашку, отпил глоток, поставил обратно. — Он отзывается о тебе весьма… высоко. Гренория вскинула взгляд. — Правда? — Он считает, что у тебя редкое чутьё к зельям. И дисциплина, которую он уважает. Но, по его мнению, в последние недели ты остановилась. Не в знаниях — в амбициях. Она молчала. Смотрела на свои руки, на переплетённые пальцы, на то, как свет от камина падает на них. — Ты действительно читаешь меньше нового? — мягко спросил Дамблдор. После паузы она кивнула. — Да. Последнюю книгу по зельеварению я читала месяц назад. — Тогда его недовольство логично, — спокойно заметил он. — Не жестоко. Логично. Она вздохнула. Воздух вышел тяжело, будто она держала его всё это время. — Всё равно неприятно. — Разочарование — не всегда упрёк, — тихо сказал Дамблдор. Он чуть наклонился вперёд, и его лицо стало ближе. — Иногда это признание того, что ты способна на большее. Повисла пауза. В кабинете было слышно, как потрескивает камин, как Фоукс перебирает лапами на жёрдочке. Гренория поколебалась, потом вдруг спросила: — А можно тебя кое о чём личном? Он прищурился с мягкой усмешкой. В уголках его глаз собрались морщинки, и в этот момент он был не директором, а просто стариком, который сидит напротив и ждёт. — Разумеется. Ты знаешь, я ценю вопросы. — Расскажи о своей семье. О родителях. О брате… и сестре. В кабинете стало тише. Пламя в камине чуть качнулось, и тени на стенах дрогнули. Фоукс открыл один глаз, посмотрел на них и снова спрятал голову под крыло. Дамблдор посмотрел в огонь. Свет падал на его лицо, делая черты мягче, но глаза оставались серьёзными. — Мой отец был человеком гордым. И вспыльчивым. Он защищал семью так, как умел… и заплатил за это высокую цену. Мать… — его голос стал мягче, — была сильной женщиной. Слишком сильной, чтобы позволить себе слабость. Он сделал паузу. Пальцы его лежали на столе неподвижно. — У меня был брат — Аберфорт. И сестра — Ариана. Она была особенной. Хрупкой. И… мир оказался для неё слишком громким. Гренория слушала, не перебивая. Она не двигалась, боясь, что если пошевелится, он замолчит. — Я был старшим, — продолжил он тихо. — И слишком увлёкся собственными идеями о величии и будущем. Иногда талант ослепляет. А иногда амбиции заставляют забыть о том, кто стоит рядом. Он посмотрел на неё. В его глазах не было грусти — только тихая, спокойная память. — Ты спросила не случайно. Она чуть опустила взгляд. — Просто… хотела понять. Как ты относишься к тем, кто ждёт от тебя слишком многого. Дамблдор мягко улыбнулся. Он взял со стола чашку, подержал в руках, поставил обратно. — Я научился отличать ожидания от давления. Северус ждёт от тебя не потому, что хочет сломать. А потому что однажды кто-то не оправдал его собственных ожиданий. Он наклонил голову. Свет от камина упал на его лицо, и на секунду она увидела в нём того, кем он был когда-то — не директором, не великим волшебником, а просто человеком, который тоже ошибался. — Главное — чтобы твои амбиции оставались твоими. Не его. Не моими. Гренория медленно кивнула. Она чувствовала, как внутри, там, где всё это время было напряжение, становится чуть тише. — Спасибо. Гренория вошла и сразу зафиксировала взгляд на каменной кладке над плечом Снейпа. Не ниже. Не выше. Не на лицо. И уж точно не на руки. Она знала, куда можно смотреть, а куда нельзя — и упрямо держалась этого правила уже целую неделю. Подземелье было холодным. Не тем холодом, который чувствуешь кожей — тем, который проникает под рёбра, оседает в груди, заставляет дышать глубже, чем хочется. Факелы горели ровно, но их свет был тусклым, жёлтым, и в этом свете тени от стеллажей с зельями тянулись по полу длинными, неровными полосами. На столе перед Снейпом лежали серебристая чаша, несколько кристаллов памяти, тускло мерцающих в полумраке, и плотный свёрток пергамента, перевязанный чёрной лентой. Она не стала рассматривать их. Смотрела в стену. — Вопросы оставьте при себе, — сухо произнёс он. — Сегодня — Патронус. Полный урок. Она коротко кивнула. Смотреть — в стену. Дышать ровно. Не считать, как бьётся сердце. — Ваш дар нестабилен, — продолжил он. — Патронус либо дисциплинирует его… либо окончательно вас истощит. Проверим. Она подняла палочку. Дерево было холодным, гладким. Она сжала его крепче, чем нужно. — Экспекто Патронум. Ничего. Только тишина, которая повисла в воздухе, густая и тяжёлая. — Сосредоточьтесь. Она закрыла глаза. Вызвала воспоминание — смех Маши, морозный воздух Колдотворца, чувство безопасности, когда за окном шумела тайга, а в комнате было тепло от печи. Серебристая дымка вспыхнула на кончике палочки — и её будто ударило изнутри. Магия рванулась слишком сильно, слишком резко, не слушаясь, не подчиняясь. Темнота. Она пришла в себя от холода. Вода стекала по лицу, по шее, затекала за воротник мантии. Ледяная. Она вздрогнула, открыла глаза. Над ней — каменный потолок подземелья, трещины, которые она уже знала наизусть. — Встать. Голос ровный. Без паники. Она слышала, как он произносит это слово, и понимала, что он уже говорил его много раз. Она лежала на полу, и спина ныла от холодного камня. Она села. Снейп стоял рядом, палочка направлена точно в центр её лба — не касаясь. В его глазах не было раздражения. Только холодное, сосредоточенное внимание. — Каждая третья попытка будет вас выбивать, если вы продолжите так бездумно тратить силу. Она поднялась. Ноги дрожали, но она держалась прямо. Взгляд — в пуговицу его мантии. Не выше. — Снова. Она подняла палочку. Вторая попытка — слабая искра, серебристый свет, который умер, не успев родиться. Она чувствовала, как внутри всё сжимается. Третья — Удар. Мир погас, как свеча, которую задули. Не больно — просто темнота, которая пришла раньше, чем она успела понять, что происходит. — Очнитесь. Сильный импульс магии, холодный и резкий, ударил в грудь. Она вдохнула — судорожно, жадно, будто вынырнула из ледяной воды. — Вы не имеете права терять контроль. Она села, сжав зубы. В ушах шумело, перед глазами всё ещё плыло. — Я не теряю. — Вы теряете сознание. Это хуже. Она не ответила. Собрала волю в кулак, поднялась. Пол под ногами был холодным, и этот холод помогал держаться. Четвёртая попытка. Пятая. Каждый раз дымка, каждый раз почти, каждый раз — провал. Она чувствовала, как силы уходят, как дыхание становится прерывистым, как пальцы, сжимающие палочку, начинают дрожать. Шестая — Снова выброс. Снова темнота. Она уже не понимала, когда падает — только чувствовала холод камня под щекой. Он возвращал её быстро. Холодно. Без лишних слов. Каждый третий раз. Каждый. — Смотрите на меня, — внезапно произнёс он. Она замерла. Не поднимала глаз. — Нет. — Мисс Спеллман. Она медленно подняла взгляд — лишь до линии его подбородка. Выше — нельзя. Она знала, что будет, если посмотрит выше. Он ждал. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, неподвижный. — В глаза. Она подчинилась. И тут же предательски заметила движение его руки — длинные пальцы, уверенное удержание палочки. Кожа бледная, сухая, и вены на запястье проступают так отчётливо, будто нарисованы. Щёки вспыхнули. Она не могла это контролировать — только ненавидеть себя за это. — Концентрация, — холодно отрезал он. — Вы отвлекаетесь. Она резко отвела взгляд, снова на пуговицу. Сжала палочку так, что побелели костяшки. — Ещё. Двенадцатая попытка. Тринадцатая. Она уже не чувствовала пальцев. Палочка стала тяжёлой, как кусок железа. В висках стучало, и каждый удар отдавался в груди. Четырнадцатая — Темнота снова накрыла её. Она падала, и в падении не было страха — только пустота. — Последний раз, — сказал он, когда она уже едва держалась на ногах. — Если не получится — закончим. Она кивнула. Взгляд — в пол. Каменные плиты были серыми, холодными, и в трещинах между ними застыла пыль. Собрать силу. Не выплеснуть. Не рвануть. Оградить. Она закрыла глаза. В этот раз она не стала искать яркую эмоцию. Вместо этого — тишина. Контроль. Только контроль. — Экспекто Патронум. Серебристый туман дрогнул. Сжался. Не разорвался. Она стояла, чувствуя, как магия течёт по руке, как она слушается, как не рвётся наружу. И из тумана проступил слабый, почти прозрачный силуэт — ещё не форма, не животное… но не просто дым. Что-то, что держалось. Он продержался несколько секунд. Она смотрела на него, затаив дыхание, боясь пошевелиться, боясь спугнуть. Снейп молчал. — Достаточно, — наконец сказал он. Она попыталась сделать шаг — и рухнула. На этот раз глубже. Темнота была полной, без снов, без мыслей. Только холод пола, который она чувствовала даже сквозь него, и где-то далеко — голос. Она не разбирала слов, только интонацию. Сухую. Спокойную. Свет пробивался сквозь щели в шторах, ложился на пол бледными, ещё не набравшими силу полосами. Гренория открыла глаза и сразу поняла, что лежит не в подземельях. Здесь было теплее. Светлее. И над ней нависали четыре встревоженных лица. Гарри стоял у изголовья, его плечи были напряжены, и он сжимал спинку кровати так, что побелели костяшки. Гермиона сидела на краю, её лицо было почти бледнее обычного, волосы растрепаны, и под глазами залегли тени. Рон — с таким видом, будто готов сейчас же кого-то проклясть, его кулаки сжаты, и он переминается с ноги на ногу. И Пол. Пол стоял ближе всех. Слишком близко. Его светлые волосы были растрёпаны, под глазами тени, и он смотрел на неё так, будто только что вернулся с поля боя. — Наконец-то, — выдохнула Гермиона, и в её голосе слышалось такое облегчение, будто она держала воздух всю ночь. Гренория медленно приподнялась на локтях. Голова кружилась, но не так сильно, как вчера. — Всё нормально. — Нормально? — тихо повторил Пол. Голос его был опасно спокойным. Она знала этот тон — когда он злился, но сдерживался из последних сил. — Ты была без сознания почти до рассвета. Она потерла виски. Пальцы дрожали, но она заставила их успокоиться. — Я вырубалась… пятнадцать раз. Повисла тишина. Гарри перестал дышать. Гермиона прижала ладонь ко рту. Рон вытаращил глаза, и его лицо медленно наливалось краской. — Пятнадцать?! — он едва не подпрыгнул, голос его сорвался на фальцет. — Он что, тренирует тебя или пытается угробить?! — Каждый третий раз, — спокойно уточнила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это реакция на выброс силы. Он сразу приводит в чувство. Контролирует процесс. Пол резко шагнул ближе. Она видела, как его сжатые кулаки дрожат. — Либо ты сейчас объясняешь, что за безумие происходит на этих «занятиях», либо я иду к Снейпу сам. Гренория посмотрела на него прямо. — Не надо. — Тогда рассказывай. Она оглянулась на Рона, Гарри и Гермиону. Те уже знали все. Она снова повернулась к Полу. В комнате было тихо. Только за окном шумел ветер, да где-то в замке хлопнула дверь. — У меня талант к дикой магии. — Она говорила медленно, выбирая слова. — Это не метафора. Любая сильная эмоция — и элемент может выйти из-под контроля. Воздух, огонь, земля. Ты видел это на занятии ОД. Пол сжал челюсть, но молчал. Она видела, как напряглись его плечи. — Два года я училась глушить это. Не чувствовать слишком резко. Не злиться, не радоваться чрезмерно. Держать ровно. — Она сделала паузу, сглотнула. — А в этом году тема — заклинания, завязанные на эмоциях. Патронус — это чистая концентрация силы через чувство. Если эмоция прорывается — магия усиливается. Если я не удерживаю её — меня вырубает. Я и бегать начала из-за него, точнее по его указке. Гермиона тихо добавила, не глядя на Пола: — Мы это знаем… она раньше уже теряла сознание от перегрузки. Ещё на третьем курсе. Пол перевёл взгляд на неё. — Но пятнадцать раз? Гренория спокойно кивнула. — Каждый третий сильный выброс. Снейп приводит меня в чувство и заставляет повторять. — Она сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Это не издевательство. Это контроль. Он проверяет, могу ли я удержать поток, а не утонуть в нём. Пол выдохнул резко, шумно, будто только что поднял тяжёлый груз. — Это ненормально. — Это единственный способ, — мягко сказала она. — Если я не научусь — однажды выброс случится вне класса. И тогда пострадают не стены подземелий. Пол всё ещё злился, но уже иначе — не на неё, а на саму ситуацию. На то, что не может ничего изменить. На то, что она должна проходить через это одна. — И вчера? — спросил он. Гренория чуть улыбнулась. Уставшей, но настоящей улыбкой. Такими улыбаются, когда после долгой ночи видят рассвет. — Вчера получилось. Слабый. Почти прозрачный. Но я впервые почувствовала момент, когда эмоция не захватывает меня… а проходит через меня. И я её удерживаю. — Патронус? — спросил Рон. — Да. — Какой? — осторожно спросила Гермиона. — Не успела разглядеть, — честно ответила она. — Он был слишком слабый. Но он был. Пол подошёл ближе, уже без угрозы. Она видела, как напряжение уходит из его плеч, как он расслабляет сжатые кулаки. — И ты собираешься продолжать? Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё — и усталость, и решимость, и что-то ещё, что она не умела называть. — Да. Он долго смотрел на неё. Потом тихо сказал: — Тогда я не пойду к Снейпу. — Он помолчал, и голос его стал твёрже. — Но если ты ещё раз упадёшь и никто мне не скажет — я всё равно пойду. Гренория хмыкнула. Устало, но искренне. — Я не могу гарантировать, — сказала она тихо. — Я хочу уметь всё то, что в теории может любой волшебник, но не я. — Мне кажется, ты без патронуса умеешь больше, чем мы, — начал Пол, и в его голосе слышалась та самая твёрдость, которую она знала по их утренним пробежкам. — Но я тебя знаю, ты не остановишься. — Он шагнул к ней, и его лицо было совсем близко. — Будь осторожнее. Она кивнула. Один короткий, твёрдый кивок. Он смотрел на неё ещё секунду, потом развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним тихо, без хлопка. Мадам Помфри отпустила Гренорию только под вечер — после третьего осмотра, двух настоек и длинной лекции о «необдуманном истощении магического резерва». Гренория сидела на краю кровати, слушая, как та раскладывает склянки на столике, и старалась не моргать слишком часто — голова всё ещё была тяжёлой. Когда она вышла из больничного крыла, коридор уже был почти пуст. Факелы горели ровно, и в их свете пылинки медленно кружились в воздухе. Шаги гулко отдавались от каменных стен, и она шла медленно, прислушиваясь к себе — не кружится ли голова, не слабеют ли ноги. И, конечно, у поворота стоял он. Снейп не двигался. Просто стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё. Его мантия была тёмной, почти сливалась с камнем, и только лицо выделялось бледным пятном в полумраке. — Рад, что вас выпустили, мисс Спеллман. Как вы себя чувствуете? Гренория сжала ремешок сумки. Пальцы были ещё слабы, и она заметила это — слишком поздно. — Пойдёт, профессор. Его взгляд скользнул по её лицу — слишком внимательный, слишком холодный, чтобы в нём можно было что-то прочитать. Он смотрел на её глаза, на бледность, на то, как она держится. — Прекрасно. Тогда вам пора на зельеварение. Она подняла на него глаза — на секунду, прежде чем вспомнила своё правило. Опустила взгляд. Грустно. Он заметил. Она почувствовала, как он задержал взгляд на её опущенных ресницах, на сжатых губах. — Если, как вы утверждаете, всё в порядке, — произнёс он сухо, — то вы в состоянии заниматься. Жалкие взгляды на меня не действуют. Внутри что-то резко вспыхнуло. Неужели ему совсем не жаль? Неужели это только ей тяжело? Неужели он просто давит, нагружает, проверяет, словно она — ещё один эксперимент? Она чувствовала, как поднимается злость, горячая и непрошеная, как сжимаются пальцы на ремешке. И в ту же секунду всплыли слова Дамблдора: «Он строже всего с теми, в ком видит больше всего потенциала. Разочарование — это обратная сторона ожиданий». Гренория глубоко вдохнула. Воздух вошёл в лёгкие медленно, тяжело. — Я готова, профессор. Он коротко кивнул и развернулся, мантия резко скользнула по каменному полу. Она пошла следом, глядя на его спину, на то, как уверенно он шагает, как не оглядывается. В классе было пусто. Котлы стояли на своих местах, стулья задвинуты под парты, и только на первом столе лежала аккуратная стопка книг. Свет от единственной лампы падал на них, и в этом свете кожаные корешки казались почти чёрными. — Сегодня вы одна, — сказал Снейп, проходя к своему столу. — Дополнительное занятие по зельеварению. Без зрителей. Без отвлекающих факторов. Она подошла к столу. Книги были старыми — потёртые корешки, пожелтевшие страницы, закладки из потрёпанной кожи. Она провела пальцами по корешкам, чувствуя под подушечками тиснёные буквы. — Эти книги вы прочитаете до следующей недели. Каждую. Конспект. Я буду спрашивать. Она подняла одну, открыла. Плотные строчки, схемы, пометки на полях — чужие, старые, сделанные чьей-то рукой много лет назад. — Это уровень седьмого курса. — Да. Тишина. Она слышала, как он перелистывает журнал за её спиной, как скрипит перо. — Приступим. Котёл уже стоял на месте. Ингредиенты были разложены идеально — корни асфоделя, нарезанные тонкими ломтиками, порошок лунного камня в маленькой стеклянной чаше, пузырёк с настоем полыни, и всё это на чистой, выскобленной до блеска столешнице. — Укрепляющее зелье с корректировкой на нестабильную основу, — произнёс он, не глядя на неё. — Вы варили его в прошлом году. Посмотрим, помните ли вы что-нибудь, кроме цитат. Она начала работать. Чётко. Сдержанно. Руки двигались ровно, без лишних движений. Нож скользил по корню, и ломтики ложились друг на друга аккуратной стопкой. Не смотреть на него. Только на стол. На нож. На корни. На то, как пламя под котлом ровно лижет дно. — Температура? — спросил он, остановившись рядом. — Средний огонь. Семнадцать минут до добавления порошка лунного камня. — И если передержать? — Осадок станет зернистым. Потеряется стабилизирующий эффект. — Допустимо. Его голос был холодным. Профессиональным. Без эмоций. Она слышала, как он перешёл к другому столу, как открыл журнал, как скрипнуло перо. Он обошёл класс и снова оказался рядом. — Корень асфоделя используется… — В Эликсире живой смерти. — В сочетании с чем он даёт усиленный седативный эффект? Она замерла на секунду. Пальцы застыли над ступкой. В голове пронеслись строчки из книги, которую она читала три года назад. — С настоем валерианы и дроблёным бобом софоры. Тишина. Она слышала, как в котле булькает зелье. Как потрескивают дрова в камине. Как он смотрит на неё — она чувствовала этот взгляд на своей спине. Он чуть склонил голову. — Прогресс есть. Но он медленный. Он отошёл к своему столу и вернулся с плотным пергаментом. — В конце урока — анализ модификации состава. Без шпаргалок. Она кивнула. Они работали ещё час. Без лишних слов. Только вопросы, точные ответы, исправления. Она добавляла ингредиенты, мешала, следила за цветом, и всё это время он был рядом — не мешая, но наблюдая. Когда зелье стало прозрачным, она отставила ложку и вытерла руки. В конце он остановился рядом. Теперь она видела его руки — они лежали на столе, пальцы длинные, бледные, спокойные. — Мисс Спеллман. Она не смотрела. — Поднимите голову. Она подняла. Сначала на его подбородок, потом выше, в глаза. Они были чёрными, непроницаемыми, и в них не было ни злости, ни привычной насмешки. — Мне не доставило удовольствия видеть ваше падающее тело вчера. Она замерла. — Но если вы собираетесь жить той жизнью, о которой мечтаете, вы обязаны выдерживать больше. Тепло вдруг расползлось под рёбрами. Как будто что-то оттаяло там, где она даже не знала, что замёрзло. Он стоял близко — слишком близко, и она видела, как движется его кадык, когда он говорит, как падает свет на его скулы, как его пальцы лежат на столе неподвижно. Он продолжил уже ровно: — Я требую не потому, что хочу сломать вас. А потому что вижу, что вы способны на большее. Сердце заколотилось слишком быстро. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, и не могла это остановить. — Урок окончен. Он отвернулся. Мантия скользнула по полу, и он пошёл к своему столу, не оглядываясь. А она стояла ещё секунду, глядя ему в спину, пытаясь понять, что сильнее — усталость… или это странное, тёплое чувство в груди. Гостиная встретила её привычным теплом и шумом. Камень за окнами уже посерел от вечерних сумерек, огонь в камине трещал лениво, и в этом треске слышалось что-то уютное, домашнее. Кто-то играл в шахматы в углу, кто-то спорил о квиддиче, и голоса накладывались друг на друга, создавая тот самый живой, неровный гул, который она всегда чувствовала спиной, даже когда не слушала. — Наконец-то! — Рон первым заметил её. Он оторвался от шахматной доски, и его лицо расплылось в облегчённой улыбке. — Мы уже думали, Помфри решила оставить тебя до выпускного. Гермиона поднялась из кресла. В руках у неё была книга, но она даже не заметила, как закрыла её. — Ты как? Всё в порядке? Гарри перевёл взгляд на её руки, на то, как она держит стопку книг, на побелевшие костяшки. — А это что…? Гренория осторожно опустила на стол внушительную стопку томов. Несколько книг были в тёмных кожаных переплётах, один — явно старый, с потёртыми уголками, с корешком, который треснул от времени. Она поставила их ровно, выровняла края, будто это было самое важное сейчас. — Меня перехватил Снейп, — спокойно сказала она. — Сказал, раз меня выписали — значит, я способна стоять у котла. Провёл дополнительное занятие по зельеварению. — В пятницу?! — Рон вытаращил глаза. Его фигура замерла над доской, и чёрный король едва не упал на пол. — После вчерашнего?! Она кивнула. Свет от камина падал на её лицо, и в этом свете было видно, как она бледна. Но щёки горели — две яркие, живые точки на бледном лице. Не от холода. Не от злости. Рон нахмурился, приглядываясь. — Ты злишься. — Нет, — слишком быстро сказала она. Потом уже ровнее, взяв себя в руки: — Просто устала. Гермиона подошла ближе, аккуратно провела пальцами по корешкам книг. Один том раскрылся сам собой, и она увидела плотные строчки, схемы, пометки на полях — чужой, старый почерк. — Это… много. — Он сказал, что будет спрашивать по ним на следующей неделе. Раз уж я «выбрала его предмет серьёзно», — она слегка передразнила холодную интонацию, и это вышло точнее, чем она хотела, — значит, пора соответствовать. Рон вспыхнул. Его уши стали красными, и он уже не смотрел на шахматы. — Он что, решил тебя вообще не выпускать из подземелий? Сначала четверг, потом пятница, теперь ещё и это! Гренория отвела взгляд к огню. Пламя лизало поленья, и в его движении было что-то успокаивающее. Перед глазами всплыла сцена: пустой класс, запах зельеварения, его голос — холодный, как всегда. И потом — почти тихо, почти незаметно: «Мне не доставило удовольствия видеть ваше падающее тело. Я хочу, чтобы вы могли жить ту жизнь, о которой мечтаете». Он сказал это ровно, без эмоций, но она запомнила каждое слово. Сердце тогда будто пропустило удар. Она сглотнула. — Он просто… — она осторожно подбирала слова, глядя на огонь, — считает, что я могу больше. Гарри прищурился. Он сидел на подлокотнике кресла, и его глаза были внимательными, изучающими. — И ты не против? Она пожала плечами. Жест получился слишком резким, и она тут же пожалела об этом. — Это дополнительное занятие. Я знала, что так будет. Рон фыркнул. Он смотрел на стопку книг, и его лицо было напряжённым. — Да, конечно. Стоит тебе только очнуться после пятнадцатого обморока — и сразу к котлу. Очень заботливо. Она не удержалась — уголки губ дрогнули. Улыбка вышла короткой, усталой, но настоящей. — Он привёл меня в чувство все пятнадцать раз. Рон замолчал. Гермиона внимательно посмотрела на неё. В её взгляде было что-то, что она обычно прятала за книгами и расписаниями. — Ты уверена, что тебе это по силам? Гренория чуть крепче сжала край мантии. Она чувствовала, как ткань натягивается под пальцами, как шерсть колет подушечки. Она не скажет им, что каждый раз, когда он произносит её фамилию этим спокойным, низким голосом, у неё внутри всё переворачивается. Что ей приходится буквально приказывать себе не смотреть, не замечать, как свет падает на его скулы, как двигаются пальцы, когда он перелистывает журнал. Что сегодня, когда он стоял напротив и требовал поднять глаза, она увидела его руки — тонкие, бледные, с чернилами на пальцах — и едва не забыла, о чём он говорит. Нет. Этого они не услышат. — По силам, — спокойно ответила она. — Просто будет больше работы. Рон покачал головой, но ничего не сказал. Гарри всё ещё смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не могла разобрать. — Если он снова тебя доведёт… — Не доведёт, — мягко перебила она. И это была правда. Не в том смысле, который думал Рон. К ночи гостиная опустела. Шахматы были убраны, книги сложены, и только огонь в камине ещё горел, превратившись в мягкое оранжевое тление. Стулья стояли пустые, и тени от них тянулись по полу длинными, неровными линиями. Гренория медленно поднялась к себе. Ступени были холодными, и она считала их, чтобы не думать о том, что будет завтра. О том, что книги ждут. Дверь спальни закрылась за ней тихо, почти осторожно. Щелчок замка прозвучал в тишине отчётливо, как точка в конце длинного предложения. И только когда она осталась одна, когда вокруг не было ни взглядов, ни вопросов, ни тревожных голосов — она наконец выдохнула. Воздух вышел со свистом, и плечи опустились, будто она всё это время держала их поднятыми. Она села на край кровати. Простыня под ладонями была холодной, гладкой, и она провела по ней пальцами, собирая ткань в мелкие складки. И всё сразу вернулось. Его голос. Низкий, ровный, без привычной язвительности. Его взгляд — она чувствовала его даже сейчас, когда вокруг была только темнота. Его слова — сдержанные, почти сухие… и вдруг — тёплые. «Мне не доставило удовольствия видеть ваше падающее тело». «Я хочу, чтобы вы могли жить такую жизнь, о которой мечтаете». Она слышала это снова, и от каждого слова внутри что-то сжималось. Она резко закрыла лицо руками. Ладони были холодными, а щёки горели. — Да что со мной… Голос прозвучал глухо, придушенно. Ей стало стыдно. Почти болезненно. Она чувствовала, как жар поднимается от шеи к ушам, и не могла это остановить. Педагог. Профессор. Человек, который старше, строже, холоднее. Который смотрит на неё как на ученицу, как на проект, как на потенциал, который нужно развить. И который, возможно, просто выполняет свою работу. А она? Она ловит себя на том, что краснеет. Что запоминает его интонации, его жесты, то, как свет падает на его лицо, когда он наклоняется над котлом. Что сердце отзывается быстрее, чем разум успевает приказать остановиться. — Это неправильно, — тихо сказала она в темноту. Слова повисли в пустоте, не найдя ответа. Она встала. Ноги были ватными, но она заставила себя пройтись по комнате. Пять шагов до окна, пять обратно. Ступни касались холодного пола, и этот холод помогал думать. Надо переключиться. Надо выбить это из головы. Пол. Он хороший. Тёплый. Живой. Смеётся легко. Заботится. Переживает. Он сегодня почти пошёл разбираться — из-за неё. Стоял у её кровати, сжав кулаки, и смотрел так, будто готов был идти в подземелья и требовать ответа. За неё. Гренория остановилась у окна. За стеклом было темно, только редкие огни замка отражались в чёрной глади озера. Она прижалась лбом к холодному стеклу. — Всё. Завтра поцелую Пола. И точка. Простое решение. Простой шаг. Нормальный, правильный. Она закрыла глаза и попыталась представить. Как подойдёт ближе. Как скажет что-нибудь лёгкое, будто между делом. Как наклонится… Но лицо в её воображении расплывалось. Светлые волосы теряли цвет, черты становились нечёткими, будто она смотрела сквозь запотевшее стекло. Она попыталась снова. Сосредоточиться. Представить его улыбку — ту, которой он встречает её по утрам, когда они выбегают на пробежку. И вместо неё — другие глаза. Темнее. Другой взгляд — прямой, требовательный, который заставляет её забывать дышать. Другой голос — низкий, спокойный, который произносит её фамилию так, что она теряет нить разговора. Она резко открыла глаза. — Нет. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, и не могла успокоиться. Она снова попробовала. Пол. Светлые волосы, влажные после бега. Смех, когда она попадает снежком ему в воротник. Руки в перчатках, когда он поправляет ей шарф. Но картинка упрямо менялась. Бледные пальцы с чернилами на кончиках, когда он перелистывает журнал. Чёрная мантия, которая скользит по полу. Тот самый момент, когда он сказал, что не получил удовольствия, видя её падение, и она вдруг поняла, что он не шутит. — Это глупость… — прошептала она. Ей стало почти страшно от того, насколько ясно она могла представить одного — и насколько размытым оставался другой. Она села обратно на кровать, и пружины тихо скрипнули под её весом. Завтра она всё равно поцелует Пола. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что чувства — это просто эмоции, а эмоции можно контролировать. Она же учится контролю. Она встала, подошла к столу, где лежали книги, которые дал Снейп. Провела пальцами по корешку — кожа была холодной, гладкой. Завтра начнёт читать. С утра. Сразу после пробежки. И всё будет правильно. Она легла, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза.